[Главная]            Вернуться  
 

Николай Александрович Культяпов  

 

БЕЛЫЕ ПЕРЧАТКИ

 

Мы живем, встречаемся, влюбляемся,

но даже не подозреваем, что среди нас

герой нашего времени.

 

 

 

Роман

 

Николай Культяпов работает в различных жанрах, лауреат нескольких литературных премий, занесен в Книгу рекордов Гиннесса и во все отечественные аналоги.

Роман «Белые перчатки» – его девятая книга. Время действия современной мелодрамы – наши дни. Книга о юношах и девушках, которые уверенно шагнули в неизвестную им взрослую жизнь, но степень подготовленности у них разная, поэтому и испытания переносят по-разному. Главный персонаж Виктор Славный, по мнению автора, может стать одним из ярких литературных кумиров для современной молодежи. Жизненные трудности не сломили его, а только укрепили дух и закалили характер, ему до всего есть дело, и он смело вступает в борьбу с несправедливостью.

Произведение актуальное и социальное, в нем подняты глубокие темы и проблемы современной молодежи: будни и праздники армейской жизни, взаимоотношения отцов и детей, женские судьбы и первые настоящие чувства.

Книга предназначена для широкого круга читателей, в первую очередь для молодежи, которая ищет свое место в жизни и придерживается активной позиции.

 

Глава 1. Роковой поединок

Если жить, то бороться,

а если бороться, то честно!

Переполненный Дворец спорта в Ростове-на-Дону приятно гудел в предчувствии чего-то таинственного. Праздника души или горького разочарования? И того, и другого.

В жизни каждого бывают поворотные дни, но всегда ли мы соблюдаем правила и движемся в нужном направлении? Восемнадцатилетний Виктор Славный давно ждал этого дня, загадывал и надеялся, даже не предполагая, что он может круто изменить его судьбу.

Сложив на широкой груди вспотевшие от возбуждения ладони, он с волнением наблюдал бой своих кумиров, боксеров с большой буквы: на этот раз непримиримые соперники встретились в полуфинале. Жребий оказался не только несправедливым, но и жестоким. Это понимали все, и в первую очередь вечные соперники. Один – двукратный чемпион мира, другой – победитель Олимпиады, но никто не хотел уступать и переходить в другую весовую категорию – так всю жизнь и выясняли между собой, кто сильнее. Но всегда честно и достойно. Для них единственный судья – это ринг.

Магический, сверкающий золотом квадрат, опоясанный прочными канатами, намертво привлек взоры фанатичных болельщиков. Мысленно Славный тоже находился там: каждый его нерв и каждая мышца остро реагировали на происходящие события. Захватывающий поединок уже подходил к концу, а определить победителя Виктор не решался. Гипнотизирующий бой равных соперников сразу захватил, он был не просто привлекателен, а отчаянно красив! Он держал неугомонных болельщиков в почти судорожном напряжении; судя по нарастающему шуму и истеричным выкрикам, бушующие страсти вот-вот достигнут пика. Все атаки и контратаки вызывали безумную бурю эмоций. А обливающиеся потом прославленные спортсмены продолжали осыпать друг друга молниеносными ударами, сопровождаемыми ревом трибун.

Дворец уже напоминал проснувшийся с началом боя вулкан, а обстановка – фейерверк ярчайших по своему накалу проявлений клокочущего кратера. Под тяжелыми сводами стадиона на трибунах перекатывались набирающие силу ухающие голоса, они исторгались раскаленными глотками неистовствующих зрителей, сливались и обретали совсем другую тональность. Набрав мощь, они в очередной раз волной набегали на ринг, чтобы хоть как-то освежить его. Вдруг они стали напоминать штормовые накаты, перемешанные с хаосом громыхающих звуков.

Красота жесткого боя завораживала! Всё остальное на свете для зрителей уже не существовало, они оказались во власти Его Величества Азарта!!! Наиболее рьяные поклонники вскакивали с мест, неистово кричали, жестикулировали, требуя от своих любимцев досрочной победы.

В момент наивысшего накала на северной трибуне со стены упал огромный плакат. Он словно устал приветствовать участников зональных соревнований. А может, не выдержал раскаленной до предела атмосферы. Но в пылу страстей никто даже не обратил на это внимания, сейчас главное – бой! Кто победит?!

В тот самый момент, когда, казалось, напряжение уже зашкалило и нависший над рингом гул вот-вот разорвет тысячеголосый вопль, прозвучал отрезвляющий финальный гонг. Штормовая волна чуть усмирилась, и громогласного взрыва эмоций не последовало, – лишь гулким эхом прокатился общий выдох. Но это был не выдох облегчения, и безумный зал вовсе не захлебнулся, его энергия совсем не угасла, а ровными потоками растекалась по взбудораженным трибунам. Раздались хаотичные аплодисменты, выкрики. Мнения разделились, и каждый считал правым только себя. Остальные будто не существовали, так как сами люди словно расплавились в общей массе, их разум и душа растворились, превратившись в аморфную бесконтрольную стихию без права личного голоса.

Только после объявления победителя довольный Виктор – на этот раз он не ошибся – нырнул под трибуну. Раздевалка напоминала прохладный каменный погреб. Глухая тишина словно нарочно демонстрировала полное безразличие к бушующим наверху страстям. Сбросив спортивный костюм, Виктор Славный начал готовиться к бою. Имитируя удары по предполагаемому сопернику, он сначала даже не заметил, как вошел его тренер – грузный шестидесятилетний Степаныч с вечно красными глазами и толстыми укороченными губами. Вместо привычных последних наставлений он свел на переносице густые белесые брови и надул отвислые щеки – первый признак недовольства.

Ему казалось, что так он лучше сосредоточивается, а заодно гипнотизирует своих несмышленых подопечных.

– Ты чего такой кислый, Степаныч? – поинтересовался бодрый Виктор, энергично прыгая на месте. Его загорелое натренированное тело лоснилось в бликах матового света.

Степаныч хорошо знал непримиримый характер Славного, поэтому не спешил, будто колебался: с чего начать этот томительный разговор, который и самому-то был неприятен. Повидавший в жизни всякое, опытный тренер смотрел колюче, загадочно и с какой-то презрительностью. Обычно он, еще не проронив ни слова, уже заранее обеспечивал себе преимущество перед обескураженными таким видом юными учениками. Но этот парень был не из тех, которые безропотно подчиняются и так просто сдаются. «Тут нужен особый подход», – размышлял обеспокоенный наставник.

– Понимаешь, как бы тебе лучше объяснить… – как-то непривычно для самого себя замялся Степаныч и тут же коротко выдал: – В общем, ты должен проиграть...

– Как?! – вырвалось у Виктора, он застыл, вытаращив глаза, ошарашенный этим категоричным требованием. – А честь клуба и нашего города? Или это теперь уже не важно?

– Ну ты и наивный, право, – тренер словно ждал подобной реакции и, заметно оживившись, нервно зашагал по раздевалке. Он надулся, чуть сгорбился и выглядел чрезвычайно противным в эту минуту – даже сам догадывался об этом, но ничего поделать с собой не мог. Вдруг застыл в метре от Виктора и продолжал давить своим гробовым молчанием и немигающим взглядом голодного удава. Но строптивый ученик не унимался:

– Ты же сам уверял, что я в отличной форме, что мне обеспечено первое место и финал России…

– Да, говорил, но... – раскрасневшийся Степаныч осекся, сделал неопределенный жест и устало плюхнулся на массажный диван. – Но потом состоялся серьезный разговор с Гасаном – он тренер авторитетный! И я ему пообещал не подставлять его бойца...

От этих подробностей у Виктора что-то взорвалось внутри. С темно-русых волос по широкому крепкому лбу побежали тонкие струйки пота. Он машинально тряхнул головой, отправив крупные капли в короткий полет. В самый последний момент он всё же пытался сдержать себя, но это было выше его сил.

– А меня, значит, решил подставить под его колотухи? Лихо ты! Не ожидал. Чего-чего, а такого! От тебя! Как же ты мог за моей спиной?

– Пойми меня правильно, Витек. Нельзя жить одним днем… Он взамен обещал сдать бой нашему Матвееву. А твоему сопернику, этому, как уж его, Зевсу… придумают же, кровь из носа – надо сделать мастера... Не беспокойся, ты свое тоже получишь – у тебя еще всё впереди. Да и в накладе не останешься…

– Вот вам! – вырвалось у Виктора, он угрожающе тряхнул кулаком, а левая ладонь застыла на локтевом исгибе. – За мой счет у вас ничего не получится!.. – в запальчивости выпалил он, а прищуренные серые глаза уставились на Степаныча, гневно, словно рентгеном, просвечивая его душу. Но тот оказался тертым калачом.

– Да ладно тебе: безвыходных поражений не бывает.

Виктор и раньше слышал это выражение, но на этот раз оно адресовалось ему. Поэтому сразу родилось возражение:

– А вот я из каждой сложной ситуации и поражения ищу выход. И только правильный. Не уживаюсь я с ними, поэтому и бегу прочь.

– Только не заплутайся в глухих лабиринтах. Я ж никому плохого не желаю. У тебя всё еще впереди: тебе только восемнадцать – мальчишка! Успеешь еще хлебнуть побед и славы. А Матвееву уже двадцать пять! Твоему сопернику – двадцать семь! Всё, предел! – Степаныч как бритвой резанул ладонью по горлу.

– Плевать я хотел на ваши закулисные сделки!

Наставник чуть не подавился своей желчью, буйные мысли цеплялись друг за друга. С большим трудом сдерживая гнев, он выдавил:.

– Не плюй в колодец – пригодится…

– Из тухлого и ты не будешь пить – побрезгуешь. – Виктор нервно почесал свой нос, проливший немало крови и перенесший несколько травм: словно почуяв противный запах, тот сморщился. – Себя-то пожалеешь, а меня? Мне-то как потом?

– Ты кого учить собрался?.. Я сказал – и всё! – разъяренный Степаныч твердо стукнул кулаком по коленке, как судья последней инстанции молотком, и многозначительно замолк, что означало: всё, решение окончательное и обжалованию не подлежит. Виктор прервал повисшую в душной комнате ледяную паузу:

– Значит, победы мне не видать? – в душе еще теплилась крошечная надежда.

Как он хотел, чтобы тренер передумал или, еще лучше, с лукавой улыбкой признался, что разыграл его. Но в ответ услышал:

– Тебе чего… ты только о себе думаешь… – в глазах тренера вспыхнули искры звериной злобы.

– И о тебе, Степаныч. Сам потом жалеть будешь. Так же нельзя… Я тебя уважал, верил, как самому себе, а ты… – голова Виктора закачалась, как бакен на большой воде, глаза округлились, челюсти сомкнулись в плотный замок, пытаясь не дать свободы бойцовскому языку. Однако он вдруг сник. Только нестерпимая боль отражалась на загорелом лице. Виктор снова сощурился, не скрывая своего негодования. На этот раз внутри что-то оборвалось, казалось, лопнул центральный нерв, и сразу везде защемило, застонало, зажгло. Ему уже ничего не хотелось: ни спорить, ни убеждать…

– Да я же не о себе пекусь. А о твоем товарище… Ну что тебе стоит?..

Тренер продолжал еще что-то говорить, но Виктор, как в немом кино, только видел шлепающие толстые губы и свирепые кулаки, рассекающие раскаленный от напряжения воздух. В его сознании произошло что-то ужасное: казалось, что весь до этого прочный, понятный и разумно устроенный мир утратил внутренние и внешние связи и стал неуправляем. Виктор глядел на тренера и в этом хаосе мыслей не видел его. Только ринг в туманной дымке. Перед глазами всплыли эпизоды, когда подопечные Степаныча неожиданно для всех проигрывали поединки более слабым соперникам, когда их уважаемый тренер без всяких объяснений снимал учеников с соревнований прямо перед боем или буквально ни с того ни с сего во время перерыва требовал прекратить поединок. Иногда даже доходил до крайности и выбрасывал на ринг предательское полотенце. И вот теперь Виктор прозрел, очнулся как бы в новом мире, и ему стало понятно странное поведение тренера, у которого он занимался с десятилетнего возраста.

А Степаныч уже выдвинулся на первый план: в этот миг он напоминал несущийся с горки угрожающий всему живому бульдозер, причем без тормозов. Своим видом он показывал, что готов снести на своем пути всех неугодных. Виктор поежился, покачал упрямой головой, но предпочел отмолчаться: сейчас не до отвлекающих разговоров – лишь бы в живых остаться. Напряжение нарастало, противник-наставник продолжал напирать:

– Подумаешь, проиграл! Тоже мне трагедия! Не ты первый, не ты последний. Одним словом, вопрос решен! В первом же раунде подставишься. И не вздумай вставать…

Словно от электрического тока, у Славного содрогнулись все нервы и мускулы лица. Но категоричная молодость склонна к сопротивлению любому жесткому давлению.

– Степаныч, ты что, хочешь убить во мне бойца?

– С чего ты взял?

– Уступишь раз, уступишь два… и станешь ступенькой для преследователей.

– Да что ты понимаешь?! Спорт – это политика!

– На крупных международных соревнованиях – да: часть пропаганды, политики… Но на таком уровне, – Виктор кивнул на обшарпанные стены с глубокими трещинами, – ее вообще не должно быть и побеждать должен сильнейший! Да, да, сам спортсмен, а не его тренер в сговоре со своими «авторитетными» коллегами и судьями.

Красная шея Степаныча втянулась в плечи, а щеки мгновенно надулись. Теперь он напоминал только что обнаруженную в котловане ржавую бомбу, готовую в любую секунду взорваться.

– Ах ты какой?! Да кто ты такой!.. чтоб меня поучать? От горшка два вершка, а туда же! Ты на кого… – разошелся он, ударив себя в грудь. – Ничего, я поставлю тебя на попа… Приучайся, щенок, вовремя падать и вставать по команде: жизнь еще не так тебя будет бить, ломать, калечить…

Он на повышенных тонах еще долго воспитывал своего несговорчивого ученика. Виктор понимал, что ему не перекричать взбешенного тренера-бульдога, и, понурив голову, делал вид, что внимает каждому злобному слову. Еще минуту назад парень рвался в бой, но теперь ему уже ничего не хотелось, лишь бы выбраться из ставшего невыносимо душным подвала. Хотя бы глоток свежего воздуха! А Степаныч всё ещё угрожающе рычал и противно зудел… С невыразимым ужасом Виктор понял, что этот человек до мозга костей отравлен пагубной страстью и желанием добиться своего – чего бы ему это ни стоило. Чтобы прекратить уни-зительный разговор, он остановил необузданный натиск тренера:

– Ну хорошо, хорошо, – устало пробормотал Виктор, его глаза смиренно потупились, не отрываясь от облезлого пола. Он испытывал страшную тяжесть, будто всё, что на него вывалил тренер, повисло на его плечах.

Однако вынужденная капитуляция не принесла облегчения, Виктор крепко сжал массивные челюсти и затаил дыхание, словно боялся своего ставшего вдруг неуправляемым языка. Но долго выдержать не смог: громко и с жадностью втянул в себя воздух, будто только что опомнился после подписания самому себе смертного приговора и попытался оттянуть его.

– Только сделаю это в четвертом раунде.

– А чего силы соперника выматывать? – сразу сменил тон Степаныч, удовлетворенный исходом словесного поединка. – Ему ведь еще финал предстоит!

– Это его проблемы. Я сказал – в четвертом, и всё!

– Ох и упрямый же ты! – сокрушенно признал тренер, хотя в душе остался доволен исходом разговора.

Время поджимало. Да и продолжать разговор не имело смысла. Даже забинтовывая Виктору кисти и надевая перчатки, Степаныч продолжал нудно бубнить. Небрежно накинув халат, Славный вышел, резко хлопнув дверью. В груди всё кипело, сердце безудержно колотилось от злости. На ходу он продумывал план ведения боя: если наступление невозможно – готовься к обороне. Да, прежде всего это будет поединок нервов, а потом уже кулаков.

А в зале наступило относительное затишье: судьи и болельщики ждали выхода спортсменов.

Виктор скользнул взглядом по переполненным трибунам и с удивлением заметил отсутствие на северной трибуне привычного плаката.

«Ну вот, даже он не хочет приветствовать меня», – грустно усмехнулся он.

В боксерских кругах Славного знали как бойца жесткого, решительного, который всегда отличался активностью на ринге. В предыдущих поединках зрителям он тоже полюбился. Его узнали. Когда Виктор приближался к центру, одобрительный гул и дружные аплодисменты усиливались. Зал просыпался и зажигался спортивным азартом, глухим раскатистым гулом требовал захватывающего боя, а наибо-лее горячие головы – откровенной драки.

Славный уже топтался на ринге, когда через канат ловко перепрыгнул его соперник. Вид самоуверенный, в черных глазах сквозила вызывающая дерзость. Он вскинул руки, и оживившиеся на трибунах люди ответили ему улыбками и приветствующими выкриками. А когда он нанес серию резких предупреждающе-угрожающих ударов, – на разминочные они явно не походили, – в ответ разразилась настоящая овация. Болельщики уже распалились и жаждали увидеть бой достойных соперников. Виктор с сожалением отметил про себя: «Даже не догадываются, что сейчас их будут дурить. Демонстрировать не настоящий бокс, а дешевое шоу! – Затем с нескрываемым озлоблением он взглянул на соперника и подумал: – В душе он уже празднует свою легкую победу. Купленную!»

Накопившаяся ярость должна была рано или поздно на что-то излиться. Или на кого-то. Рефери пригласил их в центр ринга, соперники заглянули друг другу в глаза: каждое из этих непримиримых «я» было охвачено нетерпеливым и честолюбивым желанием во что бы то ни стало выиграть, одержать блестящую победу! Только в отличие от противника Виктор хотел честной победы.

Бой начался с вялой разведки. Виктор удивил всех, он выглядел сонным и не похожим на себя: ушел в глухую защиту и лишь для видимости отвечал сдержанными контратаками. Почувствовав его нерешительность, прыткий соперник напирал всё сильнее. Он уверенно шел в атаку, часто прижимая Виктора к канатам и градом отвешивая мощные удары. Со стороны казалось, что Славный чувствует себя неуверенно, однако, выбрав момент, он «огрызнулся», да так ощутимо! Этого оказалось достаточно, чтобы временно умерить пыл чрезмерно агрессивного противника, досрочно уверовавшего в свою скорую победу. Теперь он стал более осторожным.

– Ты что? Забыл?.. – донесся хрипящий от негодования голос Степаныча. – Уходи в защиту! И не вздумай своевольничать!..

Но Виктор не реагировал на гневные указания тренера и проводил ощутимые упреждающие контратаки. Зевс пытался ускользнуть или идти на сближение, особенно когда оказывался в углу ринга, но ему ничто не помогало. Тогда всё чаще стали пускаться в ход запрещенные приемы: удары ниже пояса или открытой перчаткой, опасные движения головой... Опытный рефери решительно пресекал «грязный» бокс и любые коварные уловки Зевса и строго предупреждал его. Интрига боя нарастала. Поединок становился всё более зрелищным. Теперь Виктор обрел уверенность в себе, он чувствовал себя королем ринга и знал слабые стороны соперника. Боялся только одного: чтобы разъяренный тренер не выбросил позорное полотенце.

В середине третьего раунда Славный полностью перехватил инициативу: Зевс окончательно вымотался. Куда девались его вызывающая наглость и самоуверенность, так эффектно продемонстрированные перед боем? Он уже тяжело дышал и всё чаще переходил в глухую защиту, «вязал» Виктора и вступал в клинч. Тонкие ценители бокса – и не только они – понимали, что происходит на ринге, поэтому освистывали гасановского бойца, но он делал всё, чтобы только продержаться до гонга.

Виктор не сомневался, что зрители болеют за него, более молодого боксера. Трибуны бурно реагировали на каждый его точный удар и удачно проведенную комбинацию. Это придавало ему уверенность, и он посылал молниеносные и ощутимые джебы, апперкоты и хуки. Голова противника беспомощно дергалась, с легкостью освобождаясь от капель пота. Но волжанин был неудержим. А ставшие тяжеленными перчатки Зевса каждый раз с опозданием прикрывали разбухшее лицо.

Предпоследний раунд заканчивался с явным преимуществом Виктора, наглядно демонстрировавшего расчетливую выносливость, отработанную технику и виртуозность. Только теперь все оценили его правильный расчет и тактику. До победы оставался шаг, точнее, один точный удар, но неожиданно раздался гонг, оказавшийся спасительным для его измотанного соперника. Во время перерыва багровый Степаныч, подавая воду, глыбой навис над своевольным учеником:

– Какого черта? У тебя что, плохо с памятью? Мы же договорились!

Виктор в ответ только часто и глубоко дышал, собираясь с силами для очередного раунда.

– Что молчишь?

– Отдыхаю, – криво усмехнулся он. – Потерпи немного, и ты увидишь красивый финал! Я тебе обещаю...

– Смотри, – пригрозил взмокший от нервного напряжения тренер и стал энергично обмахивать его полотенцем.

В последнем раунде Виктор чувствовал себя солдатом, который идет в бой с уверенностью в справедливой победе. Он полностью доминировал, эффектно используя весь арсенал боксерского мастерства: в ход пошли свинги, кроссы и точные удары по корпусу. В нем не просто пробуждался азарт, а, как весенние ростки сквозь старый асфальт, прорастали, прорезались и наконец-то пробились и бурно, во всей своей красе выплеснулись наружу прирожденные бойцовские качества – не поддаваться ни на какие уговоры и не продаваться ни за какие деньги.

Виктор был великолепен. Он работал на ринге, что называется, «с аппетитом», с вдохновением и дерзновенным азартом. Сразу бросалось в глаза, что этот крепкий парень с Волги – редкое в его возрасте исключение – обладал, казалось бы, несовместимыми свойствами: молодостью и опытом, которые не только дополняли друг друга, а находились в гармоничном сочетании. Окончательно выдохшийся Зевс – от него осталось одно название – в очередной атаке неосмотрительно раскрылся, и Виктор ответил резким встречным ударом. Словно в замедленных кадрах, он наблюдал, как обмякшее тело поверженного противника, подобно мешку с костями, беспомощно падает и замирает.

Трибуны взорвались громом возгласов, оглушительным свистом. Вот он – пик эмоций, которого все с нетерпением ждали, ради чего пришли сюда. Под дружные выкрики «Мо-ло-дец!» и ритмичные аплодисменты сосредоточенный рефери начал отсчет. Но поверженный соперник не слышал его, до него доносилось что-то среднее между гулом и воем, протяжным стоном и сдавленным криком… Никто не сомневался, что это нокаут!

Зал приятно штормило, с каждым накатом очищающей и умывающей волны он ревел от восторга. Виктор благодарно покачивал головой и прижимал к груди брошенный кем-то букет, но почему-то не улыбался и не испытывал привычной радости: ни от победы над соперником, ни от победы над собой и своим тренером. Скорее, наоборот: всей душой он ощущал горечь и обиду. Мельком взглянул на Степаныча – он бушевал от злости, а сверкающие щелки сфокусировались на нем и, как лазером, резали его на мелкие части – очень больно, но без крови. Это своего-то ученика-победителя!

Но большего внимания – двух-трех секунд достаточно – тренер-тиран не заслуживал, и Виктор переключился, устремившись вверх: пробежался глазами по мельтешащим до ряби сияющим лицам, придавшим ликующим трибунам особую праздничность. Но даже их восторг не передался ему. Впервые он находился в таком непонятном состоянии, словно по чьей-то воле его нагло лишили заслуженной радости или произошло унизительное раздвоение личности. Неужели навсегда?

Рефери поднял его руку, однако смущенный Виктор, как бы извиняясь за такой исход боя, взглянул на своего визави и опустил голову. Такого он никак не ожидал: вкус победы может иметь и горький привкус. И он впервые явственно ощутил его, не на языке – в этом случае можно и сплюнуть, – а на сердце! Оттуда обратного хода нет! На душе кошки не просто скребли, а больно царапали. И было отчего – он разочаровался в своем тренере, которого считал вторым отцом. Когда спускался с ринга, краем уха услышал взбешенного Степаныча, неохотно обернулся на окрик – тот напоминал вареного морского рака, но оказавшегося живым и готового использовать в беспощадной драке свои могучие клешни.

– Ты даже не представляешь, что наделал! Я тебе устрою! Жди разборки!.. Жесткой и беспощадной.

Друг Виктора – мастер спорта Глеб Громов, прозванный за свой малый вес Мухой, семенил рядом. Он не только не поддержал его, хотя Виктор в этом как никогда нуждался, а даже осудил мальчишеское безрассудство и своеволие.

– Зря ты пошел против Степаныча. Теперь он тебя сожрет с потрохами. Ой, дружище, не по силам ты выбрал себе противника. Как ты не поймешь, спорт сейчас стал профессиональным, а значит, коммерческим. Все сейчас на этом зарабатывают. Возможностей – море!

– Ой, столько слов – хоть забор городи! А с тобой у меня будет особый разговор, – остановил его Виктор, тот замер с перекошенным ртом. – Теперь я понимаю, почему ты так бездарно сдавал одни бои и так же легко выигрывал другие. – Он бросил на друга колкий взгляд, от которого тот зябко поежился, и затянул молнию до самого подбородка.

Пустая раздевалка встретила его тяжкой тоскливостью и невыносимой духотой, словно докатившейся из недалекого прошлого, разделенного с настоящим всего несколькими минутами; до острого слуха и смутного сознания доносились отдельные крики, дружные глухие возгласы, негодующие голоса и упреки. Разгоряченный Виктор долго стоял под ледяным душем. Мысленно он еще оставался на «раскаленном» ринге, поэтому вынужден был переминаться с ноги на ногу и пританцовывать. Для Славного принципиальный бой продолжался, но на этот раз с самим собой. Нет, иначе он поступить не мог и не жалел о своем дерзком поступке. Уж так воспитан!

Победитель вытерся махровым полотенцем – на этот раз не стал растираться докрасна – и торопливо оделся. Притаившийся в углу Степаныч снова напоминал неразорвавшуюся бомбу, таившую в себе реальную опасность. Он ворчал беззвучно, тяжело отпыхивался, затем что-то прорычал. С морщинистого пунцового лица не сходила озлобленная гримаса, будто он надел маску натасканного бульдога, готового вот-вот броситься в бой. Но команда «фас» еще не последовала. Насытившись, взвинченная тишина взорвалась несмазанно-скрипучим голосом.

– Что, белой вороной решил прослыть? Чистеньким себя показать? Вот какие мы – поглядите!

– Ты прав, Степаныч, хочу боксировать в белых перчатках. Грязные – не для меня. Для этого поищи других, более покорных и предприимчивых.

– Прокачай реальность… Забыл, что в спорте совсем другие законы и понятия? А в боксе особенно… Запомни: твоя жизнь в этой большой игре ничего не стоит… Ты пешка! Никто!

– Ошибаешься, Степаныч, стоит! И немало! Во всяком случае я себя дешевкой не считаю, – возразил Виктор, быстро и аккуратно засовывая в сумку перчатки, словно боялся испачкать их в царящем вокруг смраде подлости и продажности. – И законы для всех одни: для тренеров, спортсме-нов, судей и прочих, примазавшихся к спорту. Кто уж они – любители или профессионалы, – не знаю, но эти «прикормыши» хорошо пристроились, прямо-таки присосались к сладкой кормушке! А что касается пешек, то иногда они становятся фигурами… даже главными!

– Ну, ну, тебе виднее. Смотри только, как бы тебя не сожрали по дороге в ферзи, – едко ухмыльнулся тренер. Виктор вгляделся в его лицо: оно было искажено судорогой, горящие глаза выпучены, губы прикушены, подбородок алчно выставлен вперед, а дрожащие ноздри – точно у лошади после изнурительного забега. – Если тебе на себя наплевать, то хотя бы обо мне подумал: ты же подорвал мой авторитет!

Степаныча бесила внешняя невозмутимость ученика, кулаки которого излучали убежденность, спокойствие и силу.

– А мне казалось, что авторитет зарабатывается честностью, неподкупностью и принципиальностью. Правильно говорят: большие дела состоят из маленьких делишек. Степаныч, опомнись!

Огорченный, но не сломленный Виктор с тяжелым чувс-твом выскользнул из раздевалки-душегубки, напоминавшей камеру пыток, и спиной почувствовал, как в него грозно метнулся бешеный взгляд, горящий лютой ненавистью. Вслед через тонкую дверь донеслось:

– У, казачье отродье! Упрямый – весь в отца… Ты думаешь, на тебе свет клином сошелся? Забудь дорогу в спортзал, щенок!

Славный замер в ярости, его кадык пришел в движение – очевидно, он с большим трудом проглотил крепкое словцо и не дал ему свободу только из уважения к возрасту тренера.

«Постараюсь, хотя вряд ли забуду – ведь столько лет отдано!»

Глава 2. Возвращение домой

Перемены, как и проблемы,

приходят то чередой, то все сразу.

Бои продолжались, но Виктор сам себя лишил финала, хотя и не проиграл. Однако победителем себя тоже не ощущал – время покажет, кто прав. И всё же явный фаворит в своей весовой категории искренне завидовал тем, кто нахо-дился на ринге, и тем, кто ожидал своего боя. Как знакомо ему это волнующее предстартовое чувство. Но его душу отравили, а самого спалили в беспощадном пламени несправедливости. В решающий момент Виктор не думал, что поступил как капризный мальчишка-несмышленыш, который в ребяческом порыве впервые проявил свой характер. Нет, он уже вышел из этого возраста. Ему хотелось громко хлопнуть дверью. Но получилось очень тихо и невыразительно даже для самого себя. А для других как-то незаметно и загадочно.

Спустя час Славный первым же поездом выехал в Нижний Новгород. На жесткой неудобной полке ему не лежалось – казалось очень неуютно. Да и сидеть спокойно не мог, не зная, чем себя занять. Даже читать не хотелось. Рябой сосед с неприятной заросшей физиономией и крепкими заскорузлыми руками предложил выпить. Чтобы хоть как-то отвлечься, Виктор присмотрелся к нему: его черно-серебристая щетина напоминала неухоженный кактус – особую диковинную разновидность с российской живописностью и колоритом. Виктор даже говорить с ним не решался – боялся уколоться. Тогда сосед выплеснул полстакана водки в редкозубый рот и с удовольствием причмокнул. Вмешалась его жена, высокая худая женщина с выразительными, запоминающимися глазами. Лицо у нее, в сущности, еще красивое, с правильными чертами, но, словно от душевного измождения, огрубело, утратило чувствительность и застыло, как чужая маска: всё в нем казалось подчеркнуто болезненным, дряблым и настораживающим. Она тихим укоряющим голосом робко упрекнула мужа:

– Хватит! Сколько можно?!

– Ты же знаешь, мать, я с горя, а не от радости. Хочу залить пожар в своей душе.

– Так тебе лишь бы повод… Так же нельзя… Совсем совесть потерял, – извиняющимся тоном огрызнулась она, но в многоинтонационном голосе этой женщины сквозило столько немого безутешного горя, что Виктор откровенно пожалел ее.

– А ты как думала?! Думаешь, я буду молчать? – В злых глазах мужа вспыхнул огонь, брови сморщились, отчетливо проявились жесткие складки у крыльев носа и губ. – То, что они со мной сделали, никогда не прощу. Пусть вернут старые цены, а мне – старую пенсию: мои советские сто тридцать два рубля! Я их честно зарабатывал всю жизнь. Мне бы во как хватило! – Он дважды стукнул по своей оголенной макушке. – И еще осталось бы. На восемьдесят рублей спокойно мог бы жить, а остальные – откладывать на черный день. Раньше в дом отдыха каждый год путевку предлагали. А мне, дураку, всё некогда было. Дела, видите ли!

Угрюмый Виктор как-то отстраненно наблюдал за ним, и вдруг вспомнилась фраза: дурак никогда не заходит в тупик – там полно уже слишком умных. К чему? И почему именно сейчас?

– Уймись – старое уже не вернешь, – пыталась женщина уговорить своего мужа.

– Вот так вы, жалкие людишки, и рассуждаете: вас мордой в грязь, а вы и этому рады – хорошо не в дерьмо, слава Богу, совсем не утопили. Что, не так? Мы с тобой еще детям и внукам могли помогать… А сейчас? Законы у нас дубовые, а их исполнение – липовое. Никому дела нет до наро-да, до простого человека. Не обидно ли? Разве нынче на эту нищенскую пенсию проживешь? Вот я и пошел в сторожа. Раньше всё было государственное и общественное – свое, народное! А теперь, видите ли, стало частным. Попробуй, тронь – загрызут. Хуже волков. Представляешь, сынок, прихожу на свою автобазу, а мне говорят: всё, это уже не ваше, а наше. Ты свободен! – «Кактус» с досады схватился за бутылку, будто ее кто-то собирался отнять. – Я сунулся на овощехранилище – мать твою!.. – а его тоже прибрали к рукам. И всё чужие – москвичи! Откуда они взялись? Раньше и носа к нам не совали, а нынче… всюду они! Уж такие прожорливые!

– Успокойся. Кричи не кричи – всё равно тебе никто не поможет, – снова вступилась жена, которой надоели его пустые разговоры.

– Да я не о себе, а о тебе пекусь – сколько сдерут за операцию? Хватит ли? Во какие нынче времена! А раньше – бесплатно! А билеты на поезд сколько стоили? А на самолет? Все ездили и летали – мест не хватало…

Раскрасневшийся попутчик открыл жаждущий рот и сунул в него горлышко – забулькала водка. Виктор стушевался и отвел глаза: наслаждаться этим омерзительным зрелищем он не мог. Сейчас ему вообще ничего не хотелось видеть. И он заспешил в прохладный тамбур, чтобы провет-риться от тяжелых мыслей.

За окном бушевала припозднившаяся осень. Мягкая стелющаяся дымка укрывала сиротливые поля. В мутных вечерних огнях мелькнула станционная платформа, и снова воцарилась тревожная темнота. Ноябрьское темно-серое небо возвращало к мрачным раздумьям. Больше всего Виктора беспокоила обстановка в спортклубе.

«Почему я раньше ничего не замечал? – настойчиво искал он ответа и тут же, совсем неожиданно, нашел его: – Да потому, что лично меня это не касалось. А коснулось – сразу прозрел».

О себе в этот момент он думал меньше всего. Конечно, ему не хотелось расставаться со спортом, с друзьями, но всё это отошло на второй план.

«Ничего – не пропаду… Жизнь на этом не заканчивается. Найду и я свое место. Не боксом единым жив человек, – успокаивал он себя. – Да и почему я должен бросать? Степаныч – не пуп земли. Есть и другие клубы». Но вскоре свойственные ему чрезмерный максимализм и юношеская задиристая категоричность потускнели и вовсе размылись. Да и злости поубавилось. Всё. Бесполезно теперь рассчитывать на чью-то помощь в спорте.

А холодок непогоды передался его заунывному настроению. Небесные потоки с радостью бесчинствовали, словно стараясь быстрее смыть все его тяжелые, безрадостные мысли. От однообразия картины Виктору казалось, что он скован странной дремотой. Пережитое представлялось уже чужим и далеким сном годичной давности.

Над едва различимым горизонтом сверкнул яркий нарождающийся месяц и тут же, словно испугавшись своей смелости, скрылся в плотных тучках. Наблюдения Виктора прервал влетевший в тамбур взъерошенный парень лет двадцати пяти из соседнего купе, где азартно резались картежники. Нервно разминая сигарету, он попросил прикурить. Виктор сочувственно пожал плечами. И не только потому, что у него не оказалось спичек и зажигалки. Серое лицо парня сковала хмурая окаменелость, а крупные, с зеленым отливом глаза казались стеклянными. В них застыли безутеш-ный страх и жуткий ужас. Но отвернуться Виктор не мог.

Следом, как тени, тихо протиснулись двое – неприятные типы с хищными взглядами. Они притворно улыбались, а в глазах так и сквозила хитрость, злость и беспощадность. Один из них заботливо щелкнул зажигалкой, при вспышке Виктор заметил, что пальцы взлохмаченного парня дрожали.

– Ну что, продолжим? – предложил худой с орлиным носом.

В глазах проигравшего мелькнули азартные огоньки, а с ними родилось желание скорее отыграться. Он жадно сделал несколько затяжек и выпустил густые струи дыма из ноздрей. Виктор сразу понял это и про себя искренне посоветовал: «Не вздумай. Останься. Если что, я тебя в обиду не дам». Но тот не услышал его, бросил сигарету и, ни слова не говоря, открыл дверь. Довольные друзья победоносно переглянулись и, потирая шулерские руки, ринулись за своей жертвой.

«Непорядок», – подумал раздосадованный Виктор и носком отправил дымящуюся сигарету в щель. Сам же настойчиво ругал себя: «Ну почему не вмешался, не остановил его? Испугался? Нет. Тогда что же? Равнодушие, безразличие? Исключено. Если так, то я бы даже не задумался над этим, не посочувствовал».

Размышляя, Виктор уставился в посветлевшее окно: небо уже прояснилось, дождь угомонился, но крыши мелькавших построек еще сверкали от влаги. Южная ночь всё ниже опускалась на притаившуюся зябкую землю. Его обеспокоенное лицо безрадостно отражалось в сумрачном стекле, а за ним, как и на душе, было тягостно, мрачно и страшно безлюдно. Только на миг Виктор ощутил одиночество и поразился его разрушительным последствиям. Скорее бы утро. Оно сулило хотя бы малые надежды на лучшее, а главное – новые мысли, наполненные обдуманными решениями относительно своего будущего. День промелькнет, а вечером его уже ждет встреча с родным городом и домом, он уже виделся ему и приближался с каждым километром, с каж-дым стуком колесных пар.

В откровениях с самим собой Славный потерял счет времени. Подавив одолевшую зевоту, он покинул неприветливый тамбур. В купе его ждал сюрприз! На нижней полке сидела девушка лет семнадцати. Глядя на Виктора снизу, она очень мило и невинно улыбалась, оставляя на розовых щеках привлекательные ямочки. Они обменялись короткими, но внимательными взглядами. Несмотря на слабое освещение, наблюдательный Виктор уловил в ее голубых глазах подчеркнутую приветливость. Но всегда неизвестно откуда возникает кто-то или что-то, чтобы опорочить невинность, испортить красоту, испачкать чистоту. На коленях симпатичной попутчицы лежала белобрысая голова с короткой стрижкой.

«Ух ты! Кажется, у нас пополнение! Похоже, этот хмырь без билета или из другого вагона, – решил Виктор, удивляясь: уж больно быстро молодая парочка освоилась. – А этот развалившийся наглец так увлекся, что даже меня не замечает».

Шустрый паренек, прикрыв веки, игриво ерзал и дергался, чем вызывал озорной полудетский смех девушки.

«Совсем ребенок еще!» – по-взрослому оценил Славный, не сводя с нее любопытных глаз и одновременно прикидывая, как ему поступить.

Ему сразу не понравились эти игривые шалости. А еще больше его самолюбие задело то, что хлопчик завалился на полку с ногами – даже сапоги не снял! Вот паршивец! Виктор мельком взглянул на пожилых попутчиков: «Кактус» и его жена оскорбленно съежились и затаились: как два зверька притихли в своей норе и не высовываются, только две пары негодующих глаз светятся в напряженной полутьме.

Увидев на своей аккуратно застеленной постели чужую спортивную сумку, Виктор в душе еще больше возмутился. Ни слова не говоря, он схватил ее – оказалась тяжелой и грязной, – развернулся и демонстративно опустил на ноги парня. Тот вскрикнул, вскочил и вопрошающе уставился на Виктора:

– Ты чё? Того?

– Нет, этого. Ой, тебя-то я и не приметил, – усмехнулся Виктор и приветливо взглянул на застывшую девушку, что означало: на ее фоне! Она хихикнула и невольно пригладила на лбу русые волосы. – Ты же не заметил мою чистую постель, вот и я принял тебя за пустое место.

Тот в растерянности промычал что-то нечленораздельное и заткнулся. Виктор легко взобрался на верхнюю полку и, затаив дыхание, незаметно наблюдал за симпатичной девушкой. Воцарившаяся в купе тишина придала нагловатому хлопчику уверенности. Он бесцеремонно полез целоваться и обниматься. Немного сконфуженная девушка как-то не очень настойчиво отстраняла его, а он действовал всё более уверенно и безрассудно. Его юная пассия только хихикала и смущенно шептала: «Что ты делаешь? Ну ты даешь! Не надо, порвешь… Неудобно, люди же!..»

– А мне плевать!

Эта ключевая фраза, видимо, окончательно вывела из равновесия долго терпевшего «Кактуса», он вскочил, за шиворот оттащил от девушки парня и врезал по лицу. Тот затылком ударился о глухую перегородку и жалобно всхлипнул.

– За что? – вступилась за него удивленная спутница. Круглое личико с ямочками на щеках раскраснелось от гнева.

– А чтоб не плевал мне тут.

– Мы пожениться собираемся, – вырвалось у нее, когда она увидела озверевшие глаза колючего попутчика.

– И за твои будущие слезы, – грозно замахал он пальцем, будто она сама заранее обрекала себя на несчастную жизнь. – Вот поженитесь, придете домой и делайте что хотите. А здесь… вагон. Здесь чисто! Так нет, надо всё испоганить… Ты еще раз подумай, милая, взгляни на него – не пара он тебе!

Не рискуя схлопотать еще раз, парень выскочил из купе. Прикрывая подбородок, он пригрозил: «Ты еще пожалеешь! Кто тебе дал право?»

– Я не за себя, а за нее, – «Кактус» указал на жену. – Сколько можно терпеть такое безобразие! Неужто совсем стыд потеряли? Надо бы сразу… но она меня удерживала. Да и я всё надеялся: образумится, может, вспомнит про нас…

Послышался грозный отточенный голос проводницы, высокой статной женщины лет пятидесяти со строгим взглядом:

– Жених, а ты откуда взялся? Ты же только «проводить»?!

– Я только хотел проехать до следующей остановки, а тут руки распускают.

– Что, не поделили? – кивнула она на девушку и укоризненно взглянула на Виктора, не успевшего сомкнуть веки и притвориться спящим. – Ну, это дело молодое – вон какая красавица! Из-за нее можно и не так схлопотать… А ты чтоб на ближайшей станции отцепился от моего вагона. Иначе у тебя будут неприятности.

Девушка увела своего белобрысого от греха подальше. После короткой остановки сиротой вернулась на свое место. Рябой «Кактус» уже храпел, выдавая с каждым смачным выдохом очередную порцию зловонного перегара. Зато Виктор не мог уснуть, его полка предательски скрипела под ним, когда он ворочался с боку на бок. Тяжелые мысли не давали покоя, возвращали его к злосчастному бою, как будто еще можно что-то изменить. Но он прекрасно понимал: иначе поступить просто не мог.

Вспомнилась бабушка – добрая, тихая, неприметная. Дед же был высоким, крепким, статным и громогласным. Особенно Виктору запомнились праздники: сияющая бабушка долго копошилась, накрывала и, наконец, торжественно приглашала всех к пышному столу, давно привлекавшему томившихся домочадцев аппетитным ароматом. Дед надевал офицерскую форму, отливавшую золотом на погонах и на звенящей наградами груди. Маленький Виктор сидел у него на коленях и, аккуратно поплевывая на свой платочек, с усердием протирал каждый орден и медаль.

– Когда я вырасту большой, у меня тоже будет много таких!

– Таких, внучек, не надо… Лучше пусть у тебя будут другие медали. А мужество и подвиги можно проявлять не только на войне – ведь мы за то воевали и побеждали, чтобы вам этого не досталось.

Когда Виктору стукнуло четырнадцать, всегда серьезный и рассудительный отец напутствовал его:

– Сынок, иди по жизни только вперед, уверенно и смело. Но не забывай иногда оглядываться и удивляться.

Мать же с некоторым сожалением отмечала:

– Ты у меня слишком рано повзрослел – весь в отца: такой же прямолинейный, принципиальный, твердый и решительный. Видишь только черное и белое, совсем не замечаешь других оттенков…

– Еще замечу, мам, – вся жизнь впереди! Я у тебя глазастый, – шутил Виктор, ласково обнимая ее и целуя в румяную щеку.

Виктор отвлекся: повсюду слышалось сонное дыхание пассажиров и сочный храп поездных солистов – они словно соревновались друг с другом. Вскоре и его сломил тяжелый сон, насыщенный дикими и страшными кошмарами. Однако утром он так ни один эпизод и не вспомнил. А за окном – тягучий лес, за ночь природа облачилась в золототканый наряд – свидетельство богатства, роскоши и щедрости, многие деревья уже переоделись в спокойные буро-желтые одежды. Но сегодня Славного не тянуло туда. Весь день ощущал разбитость и тяжесть в суставах, требовавших разминки, и он с нетерпением ждал вечера.

На одной из остановок Виктор остался наедине с женой «Кактуса». Не сводя с него задумчивого взгляда, она вдруг обратилась к нему:

– Хороший ты парень. Но что-то мучает тебя. Кто ты? Удивленный Виктор не нашелся что ответить.

– Уже никто, – удрученно выдохнул он. – Ищу себя в себе… и в жизни. И не нахожу.

– Человек, который ищет, изыскивает в себе Бога! Совмещать разные пути нельзя… Сынок, ты обязательно найдешь, ведь ты смелый. А мужество рождается в лучших людях! Духовная же будущность находится в умных головах и в умелых руках. Но тебе предстоят испытания.

«Уже начались, – про себя отметил он. – Неужели еще свалятся?»

Родной город встретил Виктора скучным неприветливым дождем, зарядившим еще с обеда, и нахлынувшей северной прохладой. Казалось, вот-вот сыпанет град или снег.

– Что-то ты, Нижний, неласково на этот раз встречаешь своего преданного сына. А ведь я так скучал и стремился к тебе!

Заскочил в вокзал и подбежал к свободному таксофону. По памяти набрал номер и долго ждал, но никто трубку так и не взял. Озабоченный Виктор забросил сумку-неразлучницу на плечо и торопливо нырнул в приветливое метро, которое отогрело его и обещало быстро доставить до ко-нечной станции. Народу в разукрашенном рекламой вагоне оказалось непривычно мало. Запрокинув голову, Виктор блаженно сомкнул веки. Он представил, что совсем скоро окунется в домашний уют, который снимет с него не только дорожную усталость, но и нервное напряжение, а бодрящий душ смоет все переживания и неприятности, которые он охотно оставит в прошлом. Представив радостные лица отца и матери, он сразу вспомнил, как в одиннадцатом классе им предложили сочинение на тему «Что для меня в жизни самое дорогое?» Каждый писал о своем: о стране, о родном городе и районе, о друзьях, увлечениях… В отличие от одноклассников Виктор на пяти страницах написал о своей семье, своих замечательных родителях! Как же он соскучился по ним!

Вынырнув из подземного тепла, Славный снова ощутил на себе все «прелести» предзимней погоды. Подняв воротник куртки, он прибавил шаг.

А вот и сталинский квартал, и родная с детства пятиэтажка. Одним рывком поднялся на свой этаж, долго искал в сумке ключи. «Куда подевались? Словно не хотят пускать меня домой». Торопливо открыл дверь и, услышав ритмичную задорную мелодию, удивился: «Кому это так весело?» Вместе с музыкой доносились приглушенные голоса. Виктор привычно сбросил кроссовки и засеменил на цыпочках. Вдруг послышался заразительный женский смех. Виктор подкрался ближе и прислушался – всё стихло. Он резко толкнул дверь: перед матерью застыл на одном колене незнакомый мужчина, целующий ее руку. На столе мелькнули цветы, коньяк, шампанское, коробка конфет… При виде сына игривая улыбка на горячих щеках и багровых губах матери мгновенно потухла. В глазах застыли недоумение и сконфуженность, а в теле появилась скованность. Виктор впервые видел ее такой. Тревожная дрожь охватила его. Понурый и пристыженный взгляд матери вызвал в ревнивой сыновней душе растерянность и вполне оправданный гнев. Гость присел на краешек кресла и молча наблюдал за происходящим. В квартире повисла насыщенная взволнованно-негодующими эмоциями тяжесть, грозившая всему живому удушьем. Виктор хоть и не относился к эгоистам и легкоранимым, тонким натурам, но, впервые столкнувшись с оскорбившей и унизившей его двусмысленной ситуацией, выплеснул:

– Как ты могла? Да ведь…

– Витенька, я тебе сейчас всё объясню. Сынок, ты только… успокойся, умойся с дороги, – засуетилась мать. Но даже ее хрустальный голос не смягчил напряжение.

– Умыться, говоришь. Надо бы, да только не мне… Я не могу оставаться в доме, где всё грязно, пошло… Противно… – пророкотал он, не вдаваясь в подробности. – Ты об отце подумала? Ты мне больше не…

Виктор не договорил острых, ранящих в самое сердце слов – они застряли в горле. Он стоял в некой растерянности и не сводил свирепого взора с подавленной матери. Ее гостя он вообще не замечал. Боковым зрением он видел клочок жалкой тени, кусочек чего-то неприметного и без-различного, совершенно не достойного его внимания. А вот мать – совсем другое дело. Всего на мгновение их взгляды встретились, но ему оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть и стыд, и страх, и даже ужас.

Хлопнув дверью, Виктор прыжками через пять-шесть ступенек махнул вниз и выскочил на улицу. От дикой, необузданной злости не мог надышаться, жадно хватал ртом холодный воздух и громко, с натугой выдыхал, будто вместе с ним хотел избавиться от боли и обиды, которые только что вонзились в него, отравили все внутренности и овладели всем телом.

«Как же так можно? Отец в больнице, а она воспользовалась этим... Выходит, она и раньше… – Он шел с опущенной головой, совершенно не обращая внимания на непогоду: – Лучше б не приезжал. А теперь как мне жить? Как смотреть в глаза отцу?»

Мир в одно мгновение перекрасился и стал совсем иным. Отныне оскверненный дом и заплаканные улицы виделись Виктору жалкими, грязными и гадкими. Он проклинал всё и вся вокруг, даже то, чем еще совсем недавно гордился, что ему казалось близким и дорогим. А неуправляемые ноги уносили его далеко-далеко. Куда? Виктор и сам толком не знал. Сердце торопливо колотилось, в висках нудно гудело-жужжало. Когда немного пришел в себя и осмотрелся, увидел перед собой Дворец спорта, где он упорно тренировался восемь лет!

«Ну, здравствуй!» – невесело поприветствовал Славный родные стены, которые на этот раз казались ему хмурыми и темно-серыми. А ведь он считал его вторым домом! Как всё изменилось! И всё из-за Степаныча. Если раньше Виктор с огромным желанием бежал сюда на тренировки и на соревнования, то теперь даже заходить не хотелось. Он крепко сжал кулаки и, приподняв тяжелую голову, прочел гордо горящее слово: «Торпедо». Оно вызвало двоякое чувство: и волнение, и обиду, что его, перспективного боксера, отлучают от стадиона и от спортклуба. За него всё решил один человек!

Только сейчас Виктор понял, чего ему не хватает. Точнее – кого! Да, да, без сомнений – именно ее! Хотелось быстрее увидеть Лизу, заглянуть в ее чистые зеленые глаза и рассказать обо всём, что накипело. Она добрая и поймет его изболевшуюся душу. Он найдет в ее словах искреннее сочувствие, поддержку и ласку.

С Лизой Стебловой он познакомился год назад. По современным меркам это немалый срок! Встречались они часто, и каждый раз при очередном свидании Виктор испытывал волнение – не мог привыкнуть к ней, потому что каждый раз она представала приятно-разной. Буйная радость чувств разгоралась ярким огнем, взвивалась дерзкими, озорными языками пламени. Поэтому Лиза в его сердце занимала значительное место. В нем поселилась и овладела не простая юношеская влюбленность, а нечто гораздо большее. И вполне заслуженно. Иногда Виктору казалось, что он действительно по-настоящему любит ее, но признаваться в этом считал преждевременным. Но разве его любящие глаза могли скрыть то, что творилось в душе? Лиза давно всё поняла и не скрывала своих чувств. По ее признаниям, она даже не представляет, как бы жила без него.

В московский вуз родители пристроить Лизу не сумели – не потянули совсем немного. Ей, и не только ей, конечно же, было стыдно и обидно, но только не Виктору – ведь она оставалась рядом! Поэтому девушке пришлось постигать науку в Нижнем. Она училась на втором курсе педагогического и, видимо, блистала не только внешностью: училась легко и экзамены сдавала только на «отлично».

– «Корочки» в наше время ох как нужны! Вот и приходится изучать педагогику и другие дисциплины, хотя в мыслях я даже близко не вижу себя ни в школе, ни тем более в дошкольных заведениях. В жизни много лазеек – куда-нибудь и я протиснусь. Для того и учусь, чтобы получше пристроиться.

– Не лучше ли самой с увлечением строить интересное и полезное для своей души?

– Наивный ты человек. Для этого нужны огромные деньги и связи. Ты еще с этим не сталкивался, вот разок окунешься – сразу поймешь.

Оказывается, даже те, кто учится вместе одной профессии, далеко не единомышленники. Учеба учебой, а планы и цели у каждого разные.

В самые сокровенные замыслы Лиза Виктора не посвящала, поэтому для него оставалось загадкой не только ее отдаленное будущее, но даже ближайшее. Но он и не требовал. Главное, чтобы она всегда была рядом. Высокая, изящная, с точеной фигуркой, с густыми черными волосами, бледно-матовым кукольным личиком Мальвины, она редко кого оставляла равнодушным.

– Витенька, ты на меня не сердись: я азартная и просто люблю играть с незнакомыми парнями и мужчинами. Мне интересно наблюдать за их реакцией.

– Смотри, доиграешься, – серьезно предупреждал он. – Жизнь – не цирк, не любит шуток, тем более насмешек над чужими судьбами, и может отомстить.

Виктор не ревновал, он принимал ее всю как единое целое, в котором всё внутреннее и внешнее, частное и характерное сплетались в гармонию с индивидуальными чертами – ни с кем не спутаешь! Ему так казалось: с первого взгляда раз и навсегда. А мелкие недостатки он старался не замечать, поскольку и себя не считал идеальным.

На вечеринках Лиза всегда была в центре внимания, охотно и с некоторой иронией принимала мужские комплименты. Менее красивые девушки и женщины – а к таким, по ее мнению, относились все из ее окружения – завидовали ей и тайно ревновали своих возлюбленных. Но это красавицу не заботило: «Я выше всяких интриг и сплетен». В Викторе она видела надежную опору, к тому же ему не требовалось ничего объяснять и доказывать.

Лиза всегда одевалась подчеркнуто модно и не жалела на фирменные наряды родительских денег. Была в ней какая-то излучающая притягательность, изюминка, точнее – целый набор редких качеств, которые притягивали многих. Виктор не считал себя исключением, для него знакомство с Лизой и дальнейшие тесные отношения – завидный подарок судьбы.

Они почти не расставались, и друзья откровенно завидовали Виктору. Некоторые называли ее Моделью, другие – Милашкой. Больше всех радовался ее появлению Глеб – он просто сиял.

– Витек, за тобой Модель пришла. Беги.

– Зачем же бежать – достаточно ускорить свой шаг. Учись.

– Да заканчивай ты тренировку и поторопись, если не хочешь, чтобы твою соблазнительную Милашку увели другие, – шутили друзья. – Неужели заставишь ее ждать?

– Ох и хороша! Мне б такую! – тяжело вздыхал Глеб и облизывал узкую полоску губ.

– Ростом не вышел. Ничего, если любит – подождет. А желающим позариться на чужое не рекомендую проявлять излишнее усердие, – отвечал Виктор с усмешкой, а сам с нетерпением ждал перерыва или окончания тренировки.

Лиза часто приходила в спортзал и, скромно присев в углу, с интересом наблюдала за пропахшими потом боксерами. Она любила смотреть, как те отрабатывали удары на грушах и тяжелых мешках, проводили тренировочные бои и ворочали тонны железа, словно в прямом смысле черпали из него силу. Лиза любовалась красивыми телами крепких парней, налитыми мышечной мощью, но не находила ни одного, кто мог бы сравниться с ее Виктором.

«Его внешние данные впечатляют: короткая мощная шея, рельефные плечи и бицепсы, жесткий накачанный торс, ровные крепкие ноги… Если б я обладала даром художника или писателя, непременно запечатлела бы его. А пока остается только фотографировать и делать точные и емкие заметки».

И на этот раз Лиза достала записную книжку и сделала очередную запись: «В облике Виктора я вижу почти идеальную древнегреческую или древнеримскую красоту мужского тела, которая гармонирует с его осанкой, правильными чертами лица и редкой добротой и душевностью, удачно сочетающимися с настойчивостью, мужественностью и твердостью духа. Для меня он современный образец, почти эталон!.. Хотя, если уж очень придираться, – она в задумчивости гримасой искажала лицо, – то не лишен легкого налета недостатков. Но это поправимо».

И снова с вдохновением нацеливала на него цифровой фотоаппарат.

«Я ему потом покажу и прочитаю. И потребую, чтобы он тоже описал мою внешность. А что, неплохая идея: буду коллекционировать все комплименты в свой адрес. Всех заставлю! А под старость буду перечитывать и вспоминать свою яркую молодость».

Ее приятные размышления прервал тяжелый и запыхавшийся голос Виктора:

– Всё. Конечности не могут работать до бесконечности – пора и отдохнуть.

 

Славный привык к ней и откровенно скучал, когда не видел или не разговаривал с ней по телефону хотя бы один день. Завершая совместно проведенный вечер нескрываемым восторгом от трепетных поцелуев, на прощание Лиза с присущей ей долей иронии обычно высокомерно спрашивала:

– Сознайся, приятно прикоснуться к роскоши? Ты почувствовал себя на облаках?

Он не обижался на подобные нелепые вопросы и всевозможные глупости, которые относил к неудачным шуткам.

– А я бы с тобой умчалась куда-нибудь высоко-высоко…

– Не люблю неизвестную невесомость. Для меня это непонятно.

Лиза удивлялась и пристально смотрела на Виктора.

– Плохо переносишь?

– Да нет, просто я люблю весомых людей и весомые дела. Может, поэтому-то я не «мухач», а «полутяж»!

– Еще мух мне не хватало. Я бы с такими не сошлась характером.

Говорила она, как и ходила: всегда одинаково медленно, вроде бы лениво, но самоуверенно и важно. Энергичный Виктор усмехался над ее вальяжной, как в замедленных кадрах, неторопливой плавностью и замечал с юмором:

– Вернись на землю. И вообще, ты уж не задерживайся надолго в облаках, среди звезд. А то заболеешь неизлечимой звездной болезнью или сгоришь в расцвете лет. Так что не отрывайся от коллектива и не зазнавайся – будь проще, как можно ближе к народу. – Он показывал на себя, наме-кая, что родом из того самого племени.

Даже находясь далеко от него, Лиза всегда стояла перед его глазами: во всей своей яркости, уверенно и прочно занимая свое привычное место в его душе.

 

И вот теперь Виктор нетерпеливо летел сломя голову к своей Лизе-Лизавете, как он ее напевно величал. Он мчался с уверенностью, что будет встречен искренней приветливой улыбкой и пленительным поцелуем, от которого привыкшее к перегрузкам сердце боксера начнет учащенно биться. Рядом с ней он забудет обо всем на свете, а мрачные мысли улетят, чтобы уже не вернуться.

Виктор стремительно вошел в яркий, дышащий чистотой подъезд, быстро поднялся на четвертый этаж и с облегчением выдохнул. Он любил просторную и светлую Лизину квартиру. В ней витали никогда и никем не нарушаемые безмятежность и завидное спокойствие, добрая миролюби-вая семейственность и роскошный уют. Правда, к подобной роскоши Виктор относился с некоторым предубеждением, однако не осуждал, прекрасно понимая, что она является неотъемлемой частью характеров и ауры хозяев этой квартиры-музея. Когда он впервые побывал у них, подумал: «Правильно говорят: хочешь узнать людей – ознакомься с их квартирой. Но Лизка не такая – она не в мать».

Его настораживала и в немалой степени заботила стерильная белизна чехлов, скатертей, покрывал и прочих кружевных тряпочек и безделушек. Виктор терялся среди этих «экспонатов» – как бы не облить, лишний раз не задеть, не испачкать – и не знал, где можно присесть, что поз-волительно взять, а до чего и дотрагиваться нельзя его неуклюжими руками…

Но теперь это не имело никакого значения. Он опять здесь. Дважды коротко позвонил и услышал шелест спешащих шлепанцев. Лизина мама открыла без расспросов – видимо, ждала кого-то своего, поэтому и проявила несвойственную ей беспечную неосмотрительность.

Увидев Виктора, Эльвира Мироновна растерялась и изменилась в лице. Оно не выражало ни радости, ни характерной для нее приветливости.

– А-а-а… Лизоньки нет дома, – торопливо уведомила она и вместе со своей верной союзницей, распахнутой дверью, сразу потеряла к Виктору всякий интерес. Щель заметно сузилась – до минимальных размеров, позволявших вести диалог. Нервозность Эльвиры Мироновны выдала ее: она спешит избавиться от неожиданного гостя. Но требовательный взгляд Виктора заставил ее задержаться еще на мгновение. – Лизонька уехала куда-то по срочным делам. И очень важным… Извини, у меня там плита… – Дверь панически захлопнулась, раздался щелчок замка. Эльвиру Мироновну нисколько не заботило то, что эта поспешность родила нехорошие предчувствия в душе Виктора.

 «Где же Лиза? Какие у нее появились срочные дела, о которых я даже не удосужился узнать?»

Он выглядел растерянным и не знал, что же делать дальше. Решил ждать. Вспомнил, что хотел позвонить от Лизы, но возвращаться и еще раз столкнуться с откровенной недоброжелательностью не захотел. На улице у подъезда встретил пацана, на вид лет одиннадцать-двенадцать: один, легко одет да еще грудь нараспашку.

– Ты чего домой не идешь? Поздно уже и холод собачий.

– А я специально. Заболеть хочу – завтра контрошка по матике. А я – ни в зуб ногой!

– Понимаю. Только зачем же в зуб ногой, если можно и кулаком.

– Да это я так.

– А не лучше ли выучить и получить пятерку?

– Не успею. – Он насупился и шмыгнул курносым носом. – Всё равно ничего не выйдет. Училка у нас вредная.

– Не училка, а учительница. Уже за то, что она в твою голову знания закладывает в надежде, что в ней хоть что-то останется, ее ценить и уважать надо. А отличники тоже считают ее вредной? – Мальчик дернул плечами и задумался – за всех не рискнул ответить. А Виктор уже переключился: – Слушай, ты Лизу из этого дома не видел?

– А то, – живо ответил тот и как-то ехидно улыбнулся. – Она на классном джипе с каким-то крутаном укатила. Чужим!

– Какой ты наблюдательный. И давно она?

– В шесть часов – мы как раз с друганами в подъезде кури…

Он испугался, что выдал себя, но тут же снова обрел напускную уверенность. Виктор взглянул на тонкие руки и худые скошенные плечи мальчика.

– А подтягиваешься сколько раз?

– Два раза, – признался тот и недовольно шмыгнул носом. Виктор с сожалением покачал головой – слабак!

– Вот видишь, «соска-то» не помогает! Скорее, даже наоборот. Я гляжу: не уважаешь ты себя и свое тело.

Невольно Виктор присмотрелся к нему: он показался миловидным, с заостренным лицом, но черты характера на нем еще не определились – борьба между детством и зрелостью только начиналась.

– Другие воще ни разу. Зато я хожу в компьютерный класс!.. – поспешил оправдаться он.

– Это хорошо, но одно другому не мешает. Запомни, парниша… Отец-то чем занимается?

– Сидит… За драку. Давно уже.

– Трудно, небось, без него? А мама что за тобой не присматривает?

– Во вторую смену она. А мне даже классно… хоть не ругает… А этот-то и вчера приезжал к Лизке – навороченный такой! С крутой мобилой и другими клевыми прибамбасами. А она – вся разодетая, нафуфыренная, как ее мамаша.

«Ах, вон даже как?! – присвистнул Виктор, нисколько не сомневаясь в правдивости слов  мальчишки. – Недаром я почувствовал: что-то здесь не так… Придется подождать и во всем разобраться».

Скорченный от холода мальчик раскашлялся и, посчитав, что простуда ему уже обеспечена, побежал к своему подъезду.

Расстроенный Виктор присел на скамейку во дворе и стал терпеливо ждать. Мысленно он приготовился к самому худшему. Неуверенно подошел старый, облезлый пес и старательно обнюхал его.

– Бездомный! Надо же, издалека признал во мне родственную душу. Да, друг, мне действительно сегодня одиноко и тошно. До того неспокойно на сердце, аж выть хочется. Может, на пару? А что же я тебя раньше не видел? Или не замечал?

Слушая Виктора, пес вел себя как-то странно: ежился и трусливо изгибался, точно его лапы касались не холодной земли, а раскаленной плиты. Короткий доверительный взгляд царапнул по самому сердцу, у Славного как-то тоскливо и болезненно заныло под ложечкой. 

– И тебе, брат, не сладко в этой жизни, – с сожалением отметил он: в старческих собачьих глазах отразилось мученическое, кроткое выражение, как у тех бедолаг, которых много бьют и плохо кормят. – Но угостить тебя нечем. Извини.

Тот его понял и вильнул хвостом. С какой-то бессодержательной грустью Виктор отметил про себя: «Достоинство собаки в том, что она никогда не предаст и не скажет о тебе дурного слова».

Холодное время, словно подтверждая законы физики, тянулось мучительно медленно. Сидеть без дела стало совсем невыносимо. На город вдруг обрушилась торопливая мелкая снежная сыпь. Виктор закоченел, но терпел. Когда судорожно заклацали зубы, вернулся в подъезд и с радостью нырнул в темень, чтобы прижаться к спасительной батарее. Замедленные секунды складывались и вычитались из его молодой жизни. Напряжение нарастало с каждой минутой. Нервозность передалась всему телу, по нему тут же пробежал озноб. И в этот момент Виктор услышал, вернее, ощутил, как плавно подкатил автомобиль. Дверки мягко хлопнули, но никто в подъезде не появлялся. Виктор подкрался и заглянул в дверной проем… Лучше б он с места не сходил, так как стал свидетелем ужасной сцены: его Лиза-Лизавета застыла в поцелуе с высоким стриженым парнем. Душа гадливо передернулась, в груди как иголкой кольнуло – он отшатнулся и невольно прижался спиной к стене. Лиза показалось ему до неприличия вульгарной. Притаившись в темноте, Виктор выжидал, не решаясь хоть как-то проявить себя.

 «Трус, трус! Жалкий трус! – нещадно крыл Виктор себя, а сам по-прежнему не мог сойти с места. – А вдруг она спросит: что я тут делаю? И что ответить? Слежу, шпионю?.. И как себя вести? Со стыда сгоришь. А впрочем, я уже… Во попал! Да кто я такой, чтоб следить? Она свободная женщина…»

На душе стало мерзко и до тошноты противно. Разом канули в бездну их нежные свидания, поцелуи в подъезде, ее воркующий бархатный голос и завораживающая улыбка.

А счастливая парочка с ледяным сквозняком впорхнула в теплый подъезд и проскочила мимо затаившегося в углу Виктора.

Вся кровь в нем застыла, сердце перестало биться – только прислушивалось и ловило каждый звук. Лиза, как всегда, весело и звонко стучала каблуками по ступенькам, но на этот раз до его слуха доносилась далеко не праздничная музыка.

– Я готов нести тебя на руках! – послышался взволнованный мужской голос. Потом всё замерло – сверху доносились отзвуки сладостных поцелуев, они заполнили весь глухой подъезд. Виктор с неслышным стоном прижался горячим лбом к шершавой стене, которая охладила его агрессивные порывы. Бежать! Но приступ ярости и любопытства сковал всё тело… Опять забряцали издевательские каблучки, и послышались отдаляющиеся голоса:

– Спасибо тебе, Мишенька, за прекрасный вечер. Всё выглядело солидно, на уровне! Не то что на дешевых дискотеках. Я в восторге!

– От меня? А я от тебя. Ты просто красавица! Мне для тебя ничего не жалко!..

Виктор уже не мог слушать этот воркующий диалог и выскочил во двор, перед ним стеной вырос здоровенный джип – зачесались не только кулаки, но и ноги: боксер со всей силой и злостью пнул по колесу и грозно замахнулся рукой. Сверкающая махина, будто от сильной боли или со страху, завыла сиреной, потом жалобно заскулила. А Виктор прибавил шаг, чтобы уйти подальше и больше никогда не возвращаться сюда, в этот  дом, который еще совсем недавно казался ему почти родным.

– Да пошла она… – эта решимость придала ему силы.

Но всё же что-то заставило его оглянуться: в тусклом проеме распахнутой двери, над капотом он крупным планом увидел белое реющее пламя легкого платья и счастливое лицо Лизы. Глаза и уголки ее губ  смеялись… Над кем? Конечно же, над ним! От резкого порыва ветра массивная дверь заскрипела и замерла только тогда, когда осталась совсем узкая полоска луча. Затем снова ожила и с грохотом захлопнулась – яркую нить света поглотил алчный мрак. Виктору показалось, что он в том подъезде с легкостью потерял, похоронил что-то важное для него, и образ продажной Лизы сразу сгорел, растворился и исчез, оказавшись по ту сторону его жизни, прошлой жизни!

– А всё же зря я не врезал этому жлобу, – запоздало сожалел Славный, сжимая раскрасневшиеся кулаки. – Эх, Лиза, Лиза!.. И ты за моей спиной… Так же не честно: сразу все на одного.

Виктор потерял счет времени и бесцельно бродил по пустынным улицам. Казалось, весь город съежился от непогоды, а все люди спрятались, укрылись от снежной стихии. Только он, как ночной сторож или патруль, обходил свой район, внезапно оказавшийся в бедственном положении. Ему казалось, что судьба всегда покровительствовала ему. И вдруг… изменила!.. Почему-то вспомнился бездомный пес с жалобными глазами. Теперь он сам напоминал того пса: ему тоже некуда идти и его нигде не ждут. «Почему же раньше не замечал его? – снова спросил он себя. И тут же нашелся ответ: – Да потому что я был влюблен – в облаках летал, не замечал, что под ногами».

Задержался у таксофона и снова набрал знакомый номер – опять неудача. «Что-то случилось. Но что?»

Охваченный нерадостными раздумьями, Славный даже не заметил, как оказался около своего дома. Невольно его тяжелый, спотыкающийся шаг стал тверже и ровнее.  Нехотя вошел в подъезд – тот встретил его подозрительно притихшей темнотой. Привыкший уже к одним неприятностям, Виктор насторожился и сделал несколько осторожных шагов. С лестничной площадки донесся хриплый голос Сеньки Лупанова,  проживавшего этажом выше:

– Включай, это Витек!

Тут же ударил по глазам яркий луч фонарика, нагло уставившегося в недовольное лицо Виктора. Пришлось загородиться рукой.

– Выруби! – приказал хмурый Виктор: в своем доме он чувствовал себя уверенно. – Ваша работа? – он кивнул на вывернутую лампочку.

      – Мы тут решили пошутить, слегка попугать «божьих одуванчиков», – засмеялся Лупанов и бросил ухмыляющийся взгляд на своих приятелей.

– Дурак ты, Лупан, и шутки у тебя дурацкие. Вверни лампу, хочу посмотреть на твоих «темных» дружков.

При свете Виктор узнал шестнадцатилетнего расторопного Юрку из соседнего подъезда. В последнее время он слишком часто видел его среди взрослых парней, иногда под хмельком и с сигаретой во рту.

«Прямо на глазах “возмужал“, – усмехался Виктор, глядя на розовое полудетское лицо с вульгарным налетом взрослости. Сегодня же Юрка был не похож на себя –  выглядел каким-то блеклым и квелым.

Но внимание Виктора привлек не он, а неизвестный мужик – узколицый, небритый, с маленькими колючими глазками. На полу у его ног одиноко застыла пустая бутылка из-под водки, а на подоконнике – другая, недопитая, с какой-то бормотухой.

– Шикуете, значит? Краснухой разбавляетесь? По какому поводу?

– А чё?.. Хошь, плесну?.. Для лучшего друга ничего не жалко, – предложил Лупан и схватился за стакан.

– Да нет, спасибо, не буду лишать вас драгоценных капель. А ты чего тут болтаешься? Лучше б уроки учил – больше пользы, – призвал Виктор хмельного Юрку.

– А он бросил школу, – просипел за него Лупан и подмигнул хмурому собутыльнику. Тот икнул и тупо уставился на Виктора.

– Выходит, по твоим стопам пошел? – В душе он пожалел Сеньку, которого раньше считал неплохим парнем. Сейчас же он стал каким-то мутным и скользким, к тому же с дурной наследственностью и незавидным настоящим. Последнее он выбрал сам. Однако воспитывать его и Юрку, тем более сейчас, когда у самого на душе кошки скребут, посчитал бесполезным занятием.

– А чё плохого?! Я нискоко не жалею. Юрк, мы ведь не жалеем с тобой? А чё нам – засосали пару сизарей? Они у нас как голубки пролетели…     

В знак одобрения онемевший Юрка кивнул, а неразговорчивый чужак оскалился, что означало: «детский сад, да и только!» Его сморщенное лицо выражало полное безразличие и к Виктору, и ко всему на свете. Он молча взял бутылку, плеснул полстакана чернильного вина и залпом отправил содержимое в рот, потом занюхал сморщенным огурцом. Лупан охотно последовал его примеру, а потом предложил:

– Слышь, Витек, купи медали – настоящие! И ордена есть… А то мне сейчас деньги во как нужны!

– Когда успел заслужить?

– Вчера вечером. У нас друган только что из зоны откинулся. Мастер – супер! Любую «фазенду», любой замок и ларчик враз «откупорит». В общем, настоящий Кулибин! Правда, три года назад не повезло ему – в одной богатой хате замели. Пришлось нашему Кулибину срок мотать…

– Медали-то при чем здесь?

– Зашли мы втроем к этому корешу, а его дома нет. Решили подождать. Стоим в подъезде, языки чешем. Вдруг вваливается дед – во сто шуб одет. А у нас в горле всё пересохло, ну мы и «гоп-стоп». Прижали его к стене и по-хорошему так, культурно, чин-чинарем говорим: «Дедуль, не скупись, подай милостыню». А он, старый мухомор, свое: «Сынки, у меня сегодня праздник  – начало освобождения Сталинграда! Он для меня священный! Вот я и пустил остатки пенсии в дело». Тогда мы приказали ему вывернуть карманы, а дедок стоит, рот разинул, ни шиша не понимает. Ну я нож достал – думаю, может, сразу сговорчивее станет: «Молчи, старый пень, и не пикай!». Он притих, губы трясутся, чуть в штаны не наложил. Я ему расстегиваю плащ, а там целый «иконостас»: три ордена, значки, десять медалей! Пока я отстегивал и отвинчивал эти железяки, он стоит, шмыгает носом и жалобно так лепечет себе под нос: «Фашисты, гады, сволочи! Вы хуже, чем фашисты. Я же за вас кровь проливал… Если б мне сбросить с десяток-другой, да я бы вам всем горло перегрыз… голыми руками задушил». А сам, высохший сучок, мне по плечо… – Лупан оскалился и заржал.

Виктор представил эту жуткую картину в полутемном подъезде: развеселая лупановская кодла и… окаменевший от неслыханной дерзости старый, больной человек. Один и совершенно беспомощный! Что в душе-то его творилось, когда он с омерзением смотрел и слушал этих подонков?! Разве когда-нибудь он мог предвидеть, что с ним вот так обойдутся?.. И кто! – почти дети, ради которых он… Невольно вспомнился родной дед, участник войны, командир расчета знаменитых «катюш».

На мгновение Виктор увидел своего деда на месте этого фронтовика, ограбленного и униженного этими гнидами. Бойцовская кровь хлынула к вискам, кулаки мгновенно налились свинцом. Не в силах более сдерживать себя, он схватил Лупана за куртку:

– Мразь! Да как тебя свет божий терпит?!

– Да ты чё, Витек? Он чё, тебе родственник? Чё волну погнал?..

– Как ты посмел?! На кого руку поднял, паскуда? Это же дед! Он и за нас воевал… Да мы бы просто не родились, а ты… Да за него я тебе  всю бестолковую «башню» разнесу!

Лупан еще никогда не видел Виктора таким взбешенным:

– Т-ты же г-говорил, что дед т-твой умер, – недоумевал он, прикрывая на всякий случай лицо. Щеки и губы спрятались, а очумевшие от испуга глаза просили пощады.

     Впервые в жизни Виктор не сдержался и ударил… Не соперника на ринге – это дело привычное, а соседа, близко знакомого с раннего детства! Чужак бросился на него с пустой бутылкой, но Виктор увернулся и врезал тому под дых, затем от  всей души пнул ногой  – тот с воплями покатился по ступенькам до следующего пролета.

– Где медали? – надвинулся Виктор на ошарашенного Лупана. Того охватил дикий испуг – он не хотел еще раз схлопотать.

– У этого, как его… Который освободился. Взял изучить и прикинуть цену.

– Все забрал?

– Нет. Часть мы заначили…

– Пошли, отдашь, что осталось.

Виктор за ворот куртки потащил Лупана наверх. Тот даже не сопротивлялся. В квартире он достал из схрона  две медали, значки и молча протянул. Его подлые, гадкие руки дрожали. Виктор снова с любопытством заглянул в его испуганные глаза и подумал: «Ну почему мы такие разные? Ведь вместе росли, вместе учились. И когда ты успел превратиться в козла? Сказки, что ли, не читал?»

Увидев свое отражение в зеркале, тот завопил. Виктор утешил его по-дружески:

– Ничего, скоро заживет… Но ненадолго – до следующей драки.

Теперь Славный насел на перепуганного Юрку.

– Веди.

Тот сразу понял куда и безропотно подчинился. Вырвались на улицу, а там – погодный беспредел. Славный поежился и издал: бр-р-р… Подросток молча достал из-за пазухи темную вязаную шапку и натянул на голову. То ли от холода, то ли от волнения сделал он это как-то неуклюже, поэтому его и без того узкий лоб выглядел скошенным. В мутном свете, отливавшем из ближайшего окна, Виктор сразу обратил внимание на прорезь, выглянувшую вдруг из небрежно свернутой складки. Она черным бельмом уставилась на него, неприятно пронизывая всё тело, даже сильнее противной непогоды. Ничего не понимая, Юрка застыл, как кролик перед удавом, а Славный снял с него странный головной убор. И в него сразу впились две неровные прорези для глаз – в нужный момент они должны вызывать страх у жертв нападения, но на этот раз в них сквозила глухая пустота. Видно, прочитав на лице Виктора нарастающий гнев, Юрка ожил и на всякий случай прикрыл свое перекореженное лицо.

– Мы ничего… Мы только хотели… поп-п-пугать… – по-детски залепетал он, отступая. – Честное слово, не успели.

Славный пощадил его, хотя и недоверчиво пробурчал то ли себе, то ли в безответное пространство: «А честное ли оно у тебя».

Обрадованный таким исходом Юрка повел его в семейное общежитие. Виктор уже переключился на главную тему.

– Как же вы могли? Ведь это же фронтовик! Их осталось-то… А вы у них последнее готовы отобрать. Самое ценное и святое! Да кто ж вы после этого?

Сгорбленный Юрка семенил чуть впереди и оправдывался:

– Я не хотел. Да если б не они… Да разве бы я…

– Ты только представь, что твоего деда вот так вот встретят какие-то подонки и начнут шмонать.

– Мой дед сразу умер бы от страха – у него сердце больное. Да он весь такой… И на войне не был. А другого я вообще не знаю.

Оправдываясь, Юрка тяжело поднялся на четвертый этаж и как-то боязливо ткнул пальцем в дверь. Его состояние можно было понять, и Виктор отпустил парня, а сам громко постучал. Послышались мягкие короткие шаги и недовольный голос.

 – Ну кто еще?

 – Свои. От Лупана.

 Дверь чуть приоткрылась. Сначала в щель просунулась голова, а затем выглянул и сам щуплый хозяин с расстегнутым воротом цветастой рубашки – на шее красовалась  татуировка колючей проволоки. Ничего не подозревая, он протянул гостю руку и тут же съежился от боли.

 – Ты чё? Крутой, что ли?

     – Не плоский уж точно. Ордена, медали, значки…

     – Откуда? В тех местах, откуда я вернулся, не награждают.

  – Значит, не за что. Тогда выкладывай чужое, а то я тебе не только разрисованные руки – ноги переломаю… А в твоей воровской башке дурдом сделаю.

  – Ты про што базар ведешь? – вылупил тот испуганные глаза. 

  – Не догадываешься, рыночная твоя душа? Или заспал? Хорошо, напомню. Что вчера загреб своими паскудными граблями?

 – Так бы сразу и трекнул – я понятливый, а костяшки-то зачем ломать? – Он растер покрасневшие пальцы, затем достал из коробки и нехотя выложил потерявшие от времени прежний блеск три ордена: Отечественной войны первой степени, Красной Звезды и Боевого Красного Знамени.

– На, забери свои безделушки. Я таких знаешь, сколько могу добыть?!

– «Безделушки», говоришь? Да это же боевые! За Родину! За нас с тобой!..

– За меня еще никому не давали ни орденов, ни медалей, ни грамот, ни званий… Разве что ментам благодарность объявили, когда меня на фатере взяли, – скривил рот «Кулибин».

– Когда они погибали и кровь проливали, у них даже в голове не укладывалось, что могут появиться такие подонки, вроде тебя и Лупана. А впрочем, даже если бы и догадывались, они всё равно бы воевали, и не за ордена.

– Я их не просил.

– Да тебя бы, козла, никто и не спрашивал бы. Живи ты в те годы – сидел бы на нарах и не пикал. А впрочем, – Виктор серьезно задумался, – не будем загадывать о довоенном времени, Всякое они пережили: и хорошее, и плохое. Но победили всё-таки! А мы к ним – вот так! Что касается медалей, то нам таких не заслужить. Ты хоть знаешь им цену?

– Конечно, – уверенно ответил «Кулибин».

– Вряд ли. Разве что рыночную – сейчас же всё продается… Даже такие святыни!

– Да ладно тебе, – «Кулибин» опять скривил губы и почесал затылок. – Сейчас такое время – на всем можно бабки делать: на иконах, на крестах, на орденах…

– На чести, на совести, на гробах, на чужом горе… – продолжил Виктор и угрожающе покачал головой. 

– Даже на смерти! А ты будто с луны свалился. Или прямо из коммунизма прилетел! Уж больно идейный и правильный.

– Ты-то уж точно безыдейный. Мы с тобой на разных языках говорим: ты же российский папуас – живешь одним днем, лишь бы брюхо набить да где-нибудь красиво нарисоваться... Вот мы с тобой общаемся с людьми, ходим в музеи, в гости и так далее… Только ты вор и уносишь оттуда и тыришь из карманов, сумочек деньги и прочие материальные ценности.

– А ты чем сыт? Или голодным остаешься, если не накормят?

– Тебе этого не понять. А впрочем, что с тобой разговаривать. Как найти этого старика?

– Как? Разве он не твой родственник? – удивился домушник и артистично вскинул руки. –  Нет?! Ну ты  даешь! И чего ради всё затеял? Чужому дяде решил помочь?! Ты больной, что ли? – он крутнул пальцем у виска.

 Однако Виктор грозно зыркнул на него – тот сразу пришел в себя, прикусил язык и спрятал руки за спину.

 – Тебе не понять. Давай колись. Я ведь знаю, что он в этом доме живет.

     «Кулибин» начал кривляться: знать не знает, кто и где их потерял, а может, продал за бутылку. Но скоро понял, что затеял «детскую» игру, и предпочел не рисковать своим и без того хилым здоровьем.

– Вроде этажом выше. Кажись, я его на День Победы там видел – нарядного, при регалиях. Как звать – не знаю, а показать могу.

– Веди, – потребовал Виктор и указал на выход.

– Уже поздно по гостям шастать. И хочется тебе по ночам шарахаться?

– Боюсь, завтра может оказаться слишком поздно: ночи у стариков, особенно больных и обиженных, знаешь, какие длинные! Не каждый до утра доживает.

– Ну, если настаиваешь… Только погоди, закрою свою комнатушку, а то махом обчистят.

– Кроме тебя, думаю, некому. Или, считаешь, все такие?

– Ой, не скажи: сейчас знаешь, какая конкуренция! Так что варежку не разевай.

Заперев дверь на два мудреных замка, «Кулибин» мягкой кошачьей походкой пошел впереди. От выставленной старой мебели и многочисленных овощных сундуков в полутемном экономном коридоре теснилось всё второстепенное. Но проводник не затерялся в этом затхлом лабиринте и позвонил в одну из дверей.

– Вам кого? – спросила перепуганная старушка лет восьмидесяти, оглядывая незнакомых парней.

– Хозяина можно? – спросил Виктор и подтолкнул застывшего «Кулибина», чтобы он первым переступил – в надежде, что она узнает его и не будет волноваться.

– Тут он, войдите, – доверчиво посторонилась она, пропуская странных гостей.

Заглянув из крошечной прихожей в комнату, Виктор увидел неподвижно лежащего на кровати деда, а на высокой никелированной спинке – осиротевший без наград темно-коричневый пиджак: с правой стороны с нескрываемой обидой зияли орденские дырки. Виктор понял, что пришел по адресу. В небольшой комнате, давно требующей капитального ремонта, застыли памятники старины: обшарпанный шифоньер, потемневший от времени комод и массивный круглый стол, заваленный всевозможными лекарствами. «И это квартира фронтовика, победителя Второй мировой?!» – с горечью подумал Виктор и искренне покраснел, даже не зная, за кого конкретно, потому что список виновных оказался бы длинным.

Старик выглядел немощным и бледным, он только чуть повел бровью – жив, мол, еще! Боясь потревожить его, Виктор достал из кармана награды. Всё же решившись, он бережно, с некоторым волнением положил их поверх легкого дешевого одеяла на худую грудь фронтовика. Тот сразу ощутил привычный груз орденов и медалей и резко дернулся. Распахнув от нестерпимого любопытства веки, он очень удивился и уставился на свои вроде бы поблекшие от времени награды. Словно опознавал их – ведь чужие ему не нужны. А они, неожиданно вернувшись к нему, даже при свете неяркой лампочки так заиграли сочными бликами, что озарили всю комнату светом священной Победы. Его ясные глаза заблестели от великой радости. 

– Откуда? Вы нашли их, арестовали этих подонков? – Он заметно оживился. – Они же не люди. Хуже фашистов… Вчера в Совете ветеранов нас собирали, поздравляли… Иду домой и  вдруг в своем подъезде… Если б вы знали, что я пережил! Спасибо вам, сынки, вы же вернули меня к жизни! – улыбался он сквозь слезы благодарности.

    Виктор взглянул на «Кулибина» – его холодные пустые глаза ничего не выражали. Даже такая волнительная картина не тронула сердце этого чурбана. Перепуганная вначале старушка поняла, что на сей раз пришли не проходимцы и мошенники (а то всякие навещают, в основном предлагая что-то купить или продать, а сами только и норовят обмануть, облапошить, украсть), и засуетилась: по душевной доброте предложила выпить чайку, а то, может, чего и покрепче. Но Виктор отказался, сославшись на позднее время. Проводив гостей до двери, старушка застыла на пороге и доверительно полушепотом сообщила, что доводится ему сестрой, а проживает отдельно. Как узнала о постигшем его горе, сразу прибежала. Ведь он слег, бедненький, приходится ухаживать за ним. Трудно ему – не может вынести горькой обиды и такого удара! Но сейчас он поправится, обязательно встанет на ноги.

    – А дети у него есть? – спросил Виктор.

    – Двое. Да им всё некогда. Работа, семейные дела…

    – Почему же он в таких… плохих, – язык не рискнул вымолвить более хлесткое слово, –  условиях живет? Как фронтовик он что, достойной квартиры не заслужил?

    – Была раньше – большая, просторная. Только дети вынудили разменять. Вот и досталась ему эта каморка. У других и такой нет. Ну, спасибо вам, что доставили старику радость. Он завтра уже побежит – такой неугомонный!

Спускаясь по гулкой лестнице, довольный Виктор хлопнул по дрогнувшему плечу «Кулибина».

– Видишь, как приятно творить хорошее? Ты сегодня такое доброе дело сделал! Значит, не зря день прожил.

Глава 3 Буду служить!

Служить никогда не поздно – лишь бы

в этом видеть пользу!

Неласковое беззвездное небо затянули сплошные тучи, родной квартал погрузился в сырую и глухую темноту. Впервые в жизни домой идти не хотелось. Виктор снова ощутил себя лишним в этом похолодевшем вдруг городе, да и во всем мире: нигде его не ждут, никому он не нужен. Остановился у таксофона и с надеждой позвонил – в ответ на бездушные гудки со  злостью бросил трубку на рычаг. Затем долго бесцельно бродил по унылым дворам и улочкам, казавшимся ему чужими и неприветливыми.

Славный шел и шел, горящие окна улыбались неярким блеском. Но не ему. За каждым таким окном неминуемо притаилась чья-нибудь судьба, а каждая дверь вводит в какую-нибудь драму. Зачем ему чужие, когда и своей хватает? Виктор поймал себя на мысли, что только в такие минуты люди во всей полноте ощущают не только себя, но и всё фантастическое многообразие жизни. Однако радости это ему не прибавило. Ужасно унылым и пустым показался ему проведенный вечер. «А впрочем, не таким уж и “пустым“, скорее, поучительным. Даже поворотным!» – поправил он себя.

Видимо, от холода и безысходности положения снова вспомнился теплый дом. Но увиденное сегодня в нем вызвало откровенное отвращение. Сердце Виктора неистово забилось. Повторно пережить подобные чувства он не хотел.

«От кого бежать – знают все, а вот куда и к кому – очень немногие. Вот и я – как неприкаянный. Нет ничего более ужасного, чем одиночество среди людей!»

Судьба не давала Славному выбора, не предоставила ни одного шанса, чтобы всё изменить и перевернуть. Теперь он оказался в плену уныния, от одной мысли, что всё лучшее уже позади, волком завоешь. Неторопливые часы раздумий разбивали время на тысячи осколков, на сотни эпизодов, самых разных. Вдруг стало страшно холодно, до озноба. И тогда он направился к своему школьному другу Александру Абрамову. Они вместе учились с первого класса, но после окончания школы встречались только случайно, эпизодически. В этом Славный чувствовал и свою вину, за что высказал в свой адрес несколько емких и нелицеприятных слов. У Александра была своя комната, и этот неожиданный визит, как полагал Виктор, не должен побеспокоить его родителей.

Сашке-отличнику он никогда не завидовал, потому что знал, какой ценой даются ему трудовые пятерки. Но воспользоваться его знаниями никогда не брезговал, а тот с радостью частенько выручал друга с домашними заданиями, требовавшими времени и усидчивости. Преподаватели советовали Александру, как одному из лучших учеников школы, склонному к точным дисциплинам, посвятить себя науке. Но он неожиданно для всех, в том числе и родителей, занялся коммерцией. Виктор не разделял его взгляды: «Дурак! Сиюминутные деньги оказались для него важнее учебы, науки, возможных уникальных открытий… Как бы потом не пожалеть, что зарыл свой талант или променял на сомнительное занятие, хотя и хорошо оплачиваемое».

При встрече с другом Виктор не раз пытался убедить его еще раз всё взвесить. Но тот уже и специальную теорию подобрал или подогнал под себя, проявляя исключительную  категоричность.

– Талант, Витенька, либо он есть, либо его нет. Если нет, то и не купишь, а если есть, – рано или поздно проклюнется. И неважно, в какой области, лишь бы приносил прибыль. Так что я на правильном пути – пути ожидания своего золотого часа.

– Вот ждать-то сейчас как раз и не следует. Время уж больно бурное – совершенно не ждет, особенно нас. Да и талант можно на корню загубить, – предупреждал Виктор, но Сашка уже стал совсем другим и не нуждался в советах устаревшего и затравленного жизнью друга.

– А может, дружище, ты мне завидуешь? Уж больно ты печешься обо мне и моем таланте. Не потому ли, что сам обделен? Шучу.

Крутые перемены в обществе не могли не сказаться на всех и на каждом, особенно  на вчерашнем выпускнике школы. Сашка Абрамов слишком рано стал самостоятельным – его материальная независимость от родителей, вращение в деловых кругах, и не только, в корне изменили его взгляды на жизнь. Он совсем по-другому стал относиться к людям, моральным, нравственным и духовным ценностям. 

– Как заводной кручусь на работе… почти круглосуточно. Зато теперь я знаю не только основы, но и нюансы дикого и непредсказуемого бизнеса, – улыбался Сашка, жестикулируя указательным пальцем. – Фирма у нас солидная, в целом я упакован, правда, не мешало бы и побольше, но… это дело наживное. Главное, что я уже сейчас  чувствую себя свободным и независимым. А что ты думаешь… получаю больше своих предков. А ты до сих пор у родителей клянчишь.

– Всё на деньги меряешь? Ну, ну… Может, я что-то не понимаю, не дорос…

– Да, мой друг, – они сейчас главное мерило положения человека в нашем меркантильном и продажном мире. Пока я – никто, мое положение в светском обществе ничтожно, но и не бедствую, как другие. Мне хватает, чтобы одеться, обуться и на всевозможные развлечения, в том числе и с девочками. Сейчас столько заманчивых соблазнов – раньше об этом даже мечтать не могли.

Во время редких встреч Сашка не без гордости рассказывал о них Виктору. А ведь именно с девушками он раньше болезненно комплексовал и испытывал «дурацкую» стеснительность. Теперь же – с «бабками» – он ощущал себя совсем другим человеком, одним из малюсеньких, но всё-таки хозяев новой жизни, поэтому с усмешкой вспоминал прежнюю неуверенность в себе. У него появились кумиры, которым он слепо пытался подражать. И взахлеб благодарил современных «учителей» из числа экономистов-реформаторов и преуспевающих бизнесменов, а их на его коротком пути хватало.

По настоянию родителей Сашка всё же поступил в Политехническую академию, но на заочное отделение, чтобы учеба ни в коей мере не сказывалась на его коммерческой деятельности. А она требовала времени и самоотдачи. Но он везде успевал. Хоть они и  одногодки, Виктор всегда относился к нему как к младшему брату. Наверно, из-за роста и характера Сашки – он всегда отличался подчеркнутой услужливостью,  избирательной заботой и чуткостью. В то же время он проявлял излишнюю  доверчивость и открытость – качества, не свойственные современным предпринимателям, особенно в России. Виктор не раз предупреждал друга об этом, но тот только добродушно улыбался.

– Мне везет, я удачливый в бизнесе. Вот увидишь, я еще поднимусь на такую высоту!

– Только СПИД не подхвати, – шутил Виктор.

– А что такое? Другие же живут.

– Еще как живут! Дело в другом. Сейчас ты Абрамов, а если станешь вич-инфицированным, то превратишься в Абрамовича!

 

Замерзший Виктор быстро добежал до Сашкиного дома. Однако с ходу заскочить в теплый подъезд не позволил кодовый замок – пришлось делать вынужденную разминку и бестолково топтаться у входной двери, проклиная боязливых жильцов: позакрывались, теперь в гости к другу не попадешь. Только минут через десять вышла женщина с собакой. После пристального визуального изучения и подробных расспросов, напоминавших допрос, она всё же впустила подозрительного амбала, и то с опаской. 

«Хорошо еще не обыскала», – подумал Виктор, бросив недовольный взгляд в спину общественной «прокурорши».

Когда за ним раздался массивный грохот, он легкими прыжками достиг знакомой площадки с одинаковыми металлическими дверями. «Как обезопасили себя – словно к штурму приготовились. Только бы он оказался дома – иначе куда я теперь?» Хоть Виктор и рискнул ввалиться без предупреждения и, возможно, нарушить чьи-то планы, но особых сомнений в своем визите не испытывал. Уверенно нажал на кнопку и облегченно смахнул с волос капли. Сашка с улыбкой встретил друга.

– О, пан спортсмен пожаловал! Залетай, бродяга. Какой же ты молоток!

Он сразу предложил Виктору проследовать на кухню, накормил рыбным супом из осетрины и ромштексом с жареной картошкой. Сам же за встречу как-то подчеркнуто деловито – совсем не походил на себя прежнего – с настроением, по-русски, хлопнул стопку коньяка и закусил лимоном. Виктору не предложил – прекрасно знал его отношение к спиртному, сам же вдруг переключился на виски. Дымя дорогой сигарой, он, утопая в ковбойском дыму, стрекотал без умолку. Одновременно, видимо, для большей схожести с голливудскими звездами, разбавлял и забавлял себя горячительным ирландским напитком. И делал это медленными изящными движениями, словно именно так предписано ему сценарием. Усмехаясь про себя, Славный подметил: «И всё же сигара и бокал не смотрятся ни в его полудетских губах, ни в тонких, явно не рабочих, руках. Но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

– А не пора ли тебе спать? Ведь завтра на любимую и денежную работу, – осведомился Виктор, уставший не столько от бравурно-тоскливого монолога, сколько от густой завесы дыма и мозолившей глаза нескончаемой сигары.

– Как скажешь. Твое слово – закон! – мигом отозвался полный искреннего благородства Абрамов, выпуская очередное облачко заокеанского дыма.

– Ты Гришку давно не видел? – спросил Виктор после очередного безуспешного звонка.

Сашка внешне сразу потускнел.

– Давно. Месяца три назад… И лучше б не встречал.

– Что так?

– Тебе лучше знать – вы же лучшие друзья! Не понравился он мне: денег просил. Много. Я не дал – вышел из доверия. Ладно, не будем о грустном, давай укладываться.

Дорогому гостю благодушный хозяин постелил на диване. Да тот со всем бы согласился, но особенно ему понравилось, что Сашка не лез в душу, не задавал вопросов, на которые ему, Виктору, не хотелось бы отвечать. А лгать он не привык. Но у них была другая, заветная тема для задушевной беседы: счастливые школьные годы! И друзья с детским азартом погрузились в совсем еще свежие воспоминания.

– А помнишь, я потерял деньги на обеденные талоны, и ты целый месяц отдавал мне свои полпорции. Самому-то мало, а всё же делился… Считай, от голода спас маленького, но прожорливого друга, – Александр втянул щеки, отчего губы сделались бантиком, а лицо  вытянулось. – Дружно жили, пусть бедновато, но весело. Сейчас всё по-другому. Но лично я пусть и не всем, но в целом доволен новой жизнью. – В этом Виктор не сомневался: убедился не только на возвышенных словах, но и на изысканном ужине. – Иногда с предками спорю. Они мне одно, а я им: «С демократией мы получили полную свободу. Вот вы жили за “железным занавесом“… и что видели? Ничего! А мой шеф каждый год за границей отдыхает – такое рассказывает! Ни один наш санаторий по сервису даже близко поставить нельзя!» А они мне с гордостью: «Не в этом счастье. Мы раньше тоже почти каждый год отдыхали и лечились в домах отдыха и в санаториях. И условия нас вполне устраивали, но гораздо важнее внимание и забота, бережное отношение к ветеранам. Ведь всем когда-то придется состариться. А что сейчас? Да, раньше простые люди нечасто выезжали за границу, а теперь вообще не имеют материальных возможностей. А главное – нет уверенности в будущем». Я иногда так разгорячусь: «Вы отстали, живете старыми стереотипами, привыкли, что за вас кто-то думал, вами руководил». Мама всегда с гордостью возражает: «Неправда. Никто нам не запрещал думать: у папы много научных статей, изобретений и рацпредложений. Мы могли и возражать, и поспорить на партийных и профсоюзных собраниях. А вот ты попробуй открыто возразить своему шефу». 

Засиделись допоздна, пока не устали говорить и слушать. Улеглись тихо и с заслуженным удовольствием вытянулись в своих постелях. Часы мерно отстукивали время, их молодое и легковесное время, с каждой секундой сокращая их интересную своей непредсказуемостью жизнь.

Сашка уже по-хозяйски уверенно посапывал, а Виктор еще долго не мог уснуть. Внутри всё горело, его снова одолевали мрачные мысли. Вспомнились виноватые глаза матери. А тот мужчина? Кто он? Совершенно не запечатлелся в его памяти… «Значит, не достоин такой чести!» – оправдывал Виктор свою растерянность и невнимательность. Да наплевать на него, он лицо второстепенное. Сейчас ему важнее понять поступок матери, но объяснить его никак не мог, хотя и перебрал всевозможные варианты, в том числе и те, которые хоть в какой-то степени оправдывали ее.

Затем отчетливо услышал озорной цокот каблучков Лизы, ее поцелуи с богатым ухажером. «Продажная стерва! А ведь друзья предупреждали: все красивые бабы одинаково продажны. Да и мужики ничем не лучше…» – признал Славный, вспомнив о Степаныче, и повернулся к стене. Но воспоминания о тренере не оставили его в покое.

«Почему выбор пал на меня? Выходит, Степаныч плохо знал меня, раз заранее пообещал? А ведь он тренер! Поэтому должен и обязан понимать! Обидно, что так всё вышло. С него и начались все мои неприятности».

Виктор продолжал размышлять: на стадион вход закрыт. Домой он теперь тоже возвратиться не может. Но и мотаться по чужим квартирам – не самый лучший вариант. К тому же без денег. Эх, к деду бы сейчас – он бы всё понял. А расстраивать отца не хочется – слаб еще.

В эти непростые минуты Славный впервые подумал об армии, и вскоре в нем окончательно созрела железная решимость: «Хватит обиды копить. Пришла пора исполнить свой долг. А почему бы и нет? Не спортом единым жив человек. А ведь это достойный выход!»

Рано утром Абрамов, заметив, что друг лежит с открытыми глазами, первым делом поинтересовался:

– Как спалось?

– Плохо. Всю ночь плутал в лабиринтах своих мыслей.

– «Своих» – это хорошо. А я всё больше в чужих. А моими никто не интересуется. Поэтому они приходят и – сквозняком навылет. Зато храплю спокойно.

После завтрака Виктор как-то неловко извинился за беспокойство. Сашка запротестовал, горячо и искренне заверяя, что дорожит дружбой с ним, после чего ясно дал понять: всегда готов подставить свои хрупкие плечи. На предложение встречаться каждую неделю в бане Славный только загадочно усмехнулся и со свойственной ему прямотой выдал:

– Прощай, брат. Я этой ночью твердо решил… идти… в армию.

– Зачем? – У Сашки озабоченно сдвинулись брови. – Лучше попасть в струю, чем всегда быть в строю, а может, и в бою. Ты же знаешь, что там творится?!

– Только догадываюсь. Вот и хочу проверить, а заодно и себя.

– Но почему вдруг? Одумайся, еще не поздно, – уговаривал сосредоточенный Абрамов.

– Всё не так плохо, как кажется. Всё гораздо хуже.

– По-моему, всё же лучше быть в надежном тылу, чем рисковать на передовой. Нет. Это не для нас! Шеф обещал мне оформить отсрочку, а потом и вообще отмазать от армии. Он свое дело туго знает – если дал слово, то держит. Так и говорит: «Такие, как ты, Саша, здесь нужны: у тебя не работа, а самый настоящий фронт». Знаешь, какие у нас обороты?!

– Даже не догадываюсь, но я не любопытный, – признался Виктор, но Сашку невозможно было остановить.

– Шеф меня ценит, скоро повысит в должности, так что буду сумасшедшие «бабки» заколачивать.

– Как бы они не завели тебя в одно печальное заведение.

– Нет. Мы пойдем другим путем и даже в другом направлении. И, конечно же, будем учиться… В этом предки правы. Ты знаешь, за деньги сейчас всё можно.

Последняя фраза покоробила Виктора – даже в затылочной части отдалось.

– Если уж школы начали продавать, значит, институты уже давно проданы!

– За всех не скажу, но сплошь и рядом. А что делать: жизнь такая – сосет и сосет с каждого. Но и самому нельзя теряться и играть только по ее правилам – иногда надо и свои предъявлять, чтобы иметь шанс сорвать главный куш. А для этого мы должны действовать смело и решительно. Откроюсь: у меня есть большая цель, и я к ней каждый день шаг за шагом стремлюсь.

– Каждому свое… в меру, но у каждого своя мера наглости, – неопределенно ответил Виктор и крепко обнял друга. Однако ничего тревожного или недоброго даже не почувствовал. Сказал только: – Будь проще – и ты поймешь, что лучше не бывает!

 

Утро не оправдало надежды и встретило отставного боксера неласково. Серые тучи, перегруженные легким беспокойством и непредсказуемостью, неслись над помрачневшим городом: поздняя осень уступала права ранней зиме. Виктор с грустью подумал: «Погода – под стать настроению. Вот и в жизни моей должны наступить кардинальные перемены. Я созрел, и они просто нужны мне».

Голодный холод сразу налетел на него со свирепостью сторожевого пса и пробирал до костей. Северный встречный ветер со свистом закладывал уши и старательно застилал еще не проснувшиеся глаза. Но сосредоточившийся Виктор настроился решительно и уверенно направился в райвоенкомат. Заскочив домой, он продолжил путь и вскоре переступил порог учреждения, вызывающего страх и наводящего ужас на многих молодых людей. Однако оно гостеприимно встретило его теплом. Отдышавшись, Виктор «на счастье» три раза сжал кулаки и вошел в кабинет. Пухлый, с обширной плешиной старший прапорщик второго отдела безразлично спросил:

– Тебе чего?

– Хочу в армию, – твердо резанул Виктор и полез в карман спортивной куртки за документами.

Столь неожиданное заявление сразу оживило прапорщика. Он расплылся в широкой улыбке, привстал, глаза округлились до размеров крупных пуговиц.

– Неужто правда? Однако шутник ты! Решил меня порадовать? Но сегодня же не День защитника Отечества.

Не дождавшись вразумительного ответа, остроумный прапорщик приступил к исполнению непосредственных обязанностей.

– Так! Уклонист? Честный призывник? Или тебя принудили?

Славный три раза отрицательно качнул головой.

– Я доброволец.

Виктор не мог понять, что конкретно изображало искаженное лицо прапорщика: удивление, восхищение или ужас. Казалось, он ушел в себя и не торопился возвращаться к своим обязанностям. Вспомнив известный плакат времен Гражданской войны, призывник повторил словесную атаку:

– Здесь записывают в добровольцы? Или вам уже незнакомы подобные типы?

– Это чрезвычайно редкие экземпляры! Я бы даже сказал – экзотические! В последние годы почти совсем перевелись. Как приятно слышать такое мудрое решение. И самое главное, очень своевременное, – лицо прапора сделалось серьезным. – А говорят, молодежь плохая, остались одни несознательные и дефектные кретины… Фигу! Работать надо с призывниками, и всё будет в порядке.

– Это точно, – согласился повеселевший Виктор.

– Ох, и порадовал ты меня. Ты даже не представляешь… Итак, с кем имею дело?

– Славный Виктор Сергеевич.

– Смотри-ка, и фамилия у тебя соответствующая, – с удовлетворением отметил разговорчивый служака. – Не то что моя – Безденежных!.. Всё равно что Униженный! С такой фамилией – сплошные проблемы, – он обиженно скривил губы. – Никогда лишних денег нет. А накануне зарплаты – даже на сто грамм не хватает. А у тебя как?

– Не пью. Но лишних денег никогда не бывает, бывают лишние хлопоты с ними.

– У меня во всем теща виновата – она у меня хохлушка, ее девичья фамилия Копейка. А вот тесть у меня классный мужик – Рублев! Всегда при деньгах. Так горячо любимая теща и тут нашла себе достойное применение, утверждая: копейка рубль бережет! Мы с ней не спорим – бесполезно. По ее твердому убеждению, копейка всегда дороже и выше рубля. И это изо дня в день – бедный тесть уже смирился. А вот Славный – совсем другое дело! – ласково произнес он и громко хлопнул.

– Не обижаюсь. Хотя и редкая.

– Да я б с такой фамилией вообще не работал бы, – устремив задумчивый взгляд на люстру, старший прапорщик широко улыбнулся – видимо, представил приятную его сердцу картину.

– А вы избавьтесь от приставки «без», и всегда будет хватать.

– Слушай, а в этом что-то есть. И вправду, сколько ж можно мучиться?.. К тому же она никак не подходит к моей должности – ответственный исполнитель! – его кривой указательный палец – и тут ему не повезло – важно изобразил восклицательный знак, больше походивший на вопросительный.

– А что, у вас бывают и не ответственные? Или безответственные?

– Про других не скажу. А что касается меня, то я всегда ответственно исполняю свои обязанности, – он с деловым видом подошел к стеллажу и открыл дверку. – Ну надо же! Сам пришел! – бубнил он, увлеченный поиском личного дела.

Вернувшись на свое место, Безденежных уточнил адрес, дату рождения и стал быстро листать страницы. Времени на это ушло немного, поскольку в деле оказалось всего несколько страниц. Однако его пристальное внимание привлекла последняя бумажка, вызвавшая своим неожиданным присутствием явную озабоченность на лице прапорщика.

– Слушай, да мы собираемся тебе отсрочку дать. На тебя пришло ходатайство из спортклуба «Торпедо».

– Можете его выбросить.

– Гениальное решение! Надеюсь, окончательное? Тогда – за мной!

Они вошли к начальнику отдела, и сияющий Безденежных доложил:

– Товарищ подполковник, вот, полюбуйтесь – сам явился. Говорит, что не нуждается в отсрочке. Вы только посмотрите, какие кадры мы готовим в армию! Орел! Да я б с такими…

Начальник заинтересованно осмотрел рослого, крепкого призывника-добровольца:

– За такие поступки надо поощрять. Подбери ему команду, чтобы служил поближе к дому. Да и войска соответствующие… Уразумел?

– Понял! В Москву, в стройбат! Генералам дачи строить, – не задумываясь выпалил подчиненный.

– Какой стройбат, какие дачи, – цыкнул на него начальник, как будто тот выдал военную тайну. – У него же допуск! – подполковник захлопнул личное дело, что означало: решение принято окончательно и бесповоротно.

– Я хочу, чтоб подальше, – робко попросил Виктор, как бы извиняясь, что перебил военных, так заботливо относящихся к его дальнейшей судьбе.

– Как скажешь, дарагой, – с кавказским акцентом произнес Безденежных и, улыбаясь, похлопал Виктора по плечу. – Побольше бы таких умных и здоровых. А то ныне не мужики пошли, а людишки: вроде бы и высокие, но такие хилые, такие беспомощные и больные… одним словом – совсем запущенные! Что с них взять? Глядя на них, аж слезы наворачиваются. Ну какое от них будет пополнение? Вот и приходится сначала откармливать и учить уму-разуму. Но всем не вложишь.

Вдруг что-то вспомнив, он обернулся к подполковнику:

– Ко мне сегодня опять Кушинская приходила, со слезами: возьми ее сына, и всё! Совсем от рук отбился: нигде не работает, дома не ночует, стал воровать… Я ей: «Да я бы с удовольствием: у меня шестьсот призывников в бегах! Но куда ж мы его возьмем, когда он наркоман!» А она настойчиво так: вот пусть армия его и воспитает.

– Она и ко мне заходила. Плакала, умоляла. Я ей прямо рубанул: раньше надо было о сыне думать. Еще тогда, когда это случилось впервые, – всех на ноги поднять, но оградить его от подобных друзей и спасти от наркозависимости.

– Вот и я ей открытым текстом: «Ага, сейчас призовем, дадим ему оружие и начнем воспитывать и лечить от наркоты. А если он нас не поймет? Или ему это не понравится? Жизнь у нас одна!»

Помрачневший подполковник протянул коричневую папку.

– Возьми.

– Что это? – удивился Безденежных.

– Из загса список умерших.

– Опять?! Сколько?

– Тридцать четыре, в основном от наркотиков. Сними с учета, потом вернешь.

– Есть! – как-то уныло ответил Безденежных и взял папку с похоронным списком. Настроение сразу испортилось. Затем невесело взглянул на Славного: – Пойдем, боец, я тебе выпишу направление на медкомиссию.

В своем кабинете он что-то быстро заполнил и протянул Виктору клочок бумажки.

– Я на тебя надеюсь. Не подведешь? А то в результате прогресса современной медицины здоровых людей практически не осталось!

– А мы с вами на что?

– А мы – редкое исключение. Хотя за себя я уже не ручаюсь. – Он схватился за сердце. – Уже напоминает о себе – как-никак за плечами двадцать три года.

После коротких колебаний Славный попросил:

– Можно от вас позвонить?

– Пожалуйста. Что, спешишь родителей обрадовать или девушку?

– Да нет. Друга никак не поймаю.

– Как поймаешь, – к нам его. У нас не потеряется.

В этот же день Виктор прошел медкомиссию. На здоровье он не жаловался, да и врачи никаких отклонений у него не нашли.

В одном из пустынных коридоров он случайно встретил свою одноклассницу Лену Краснову.

– Славный, а ты что тут делаешь?

– Со мной-то как раз всё ясно. А вот ты?

– А я тут работаю… правда, недавно. Так тебя что, призывают? А как же спорт? Может, помочь? – Она вплотную приблизилась к нему и прошептала: – У меня тут папа служит.

– Не надо. Я сам.

– Вот вечно ты такой – с первого класса! Другие только узнали, что я тут, так замучили… А ты у нас гордый…

– Такой уж уродился, Леночка. Но самостоятельность – это еще далеко не самое худшее в человеке качество. Да и жаловаться я не привык. Прощай, если не увидимся.

– Удачи тебе, Славный, – спортивная гордость нашего класса!

Прямо из военкомата Виктор направился в больницу – отцу несколько дней назад сделали операцию на желудке, поэтому волновался за него.

Отец еще не вставал с постели. Поцеловав его, Виктор сочувственно пожал худую руку.

– Ну, как ты, пап? Может, чего надо?

Тот покачал головой, не сводя с сына любопытных глаз – в них отразились отцовская радость и гордость.

– Мне пока нельзя. Только то, что дают. А здесь не балуют.

– А спишь как?

– Плохо. Бессонница – это конница шальных мыслей, которым в ночных скачках нет конца и края. Самое страшное – сколько бессмысленных потерь! Ведь здесь как на войне.

– Бать, ты давай поправляйся. Нечего по больничным койкам валяться. Уже в который раз! Не надоело?

Виктор старался быть бодрым и всё не решался объявить о своем решении. Поэтому начал издалека:

– Ростов мне понравился: красивый и солидный город. Остановились на турбазе. На соревнованиях я выступил хорошо, а потом подумал: зачем ломаться в финале, если всё равно скоро в армию.

– Как? – насторожился отец. – У тебя же отсрочка.

Виктор не хотел юлить:

– Я сам напросился.

Отцовское чутье подсказало: не просто так. Ведь сын мечтал о большом спорте, о победах… столько тренировался! 

– И когда же? – насторожился отец.

Виктор уставился в пол.

– Видимо, скоро.

– А ты готов? Это же такая ответственность! Физически ты здоров – тут сомнений нет. А готов ли психологически? Ведь придется полностью перестраиваться, всё ломать – и режим, и образ жизни… Армия каждый день будет преподносить тебе сюрпризы, испытывать на прочность и одновременно закалять… и как солдата, и как мужчину! Что скажешь?

– Да что я хуже других? – успокоил его Виктор. – Я такой же, как все.

– В том-то и дело, что не как все. Ты разве не понял? Трудно тебе придется.

Отец не стал говорить сыну об особенностях его уже сложившегося характера, о возможных трудностях и нюансах армейской жизни. Сам всё поймет. И в то же время беспокойство охватило его: ведь Виктор слишком строг к себе и к окружающим, прямолинеен и принципиален. А это может кому-то не понравиться – там же беспрекословное единоначалие.

Виктор, глядя на задумавшегося отца, уверенно выпалил:

– Не беспокойся, бать, не подведу.

– Посмотрим, посмотрим, – отец хитро улыбнулся, хотя в душе он не сомневался.

– Ой, пап, у тебя столько газет! Дай почитать, а то я уже соскучился. Покупать – дорого, да и совершенно некогда было.

– Бери хоть все – я уже ознакомился. Пойдем, я провожу тебя.

Бросая пачку газет в сумку, сын удивился на привставшего отца: «Куда? Нельзя же!» Но тот успокоил его:

– Пора. А то и вправду залежался. А тут такой случай представился! Знаешь, как приятно пройтись рядом с сыном да еще у всех на глазах! Даже с главой государства я не испытал бы такого удовольствия. Ты это поймешь, когда у самого будут взрослые дети.

– А как же назад пойдешь?

– По стеночке, по стеночке и короткими перебежками – не разучился еще с армии, – улыбнулся отец, превозмогая боль при движении.

На лестнице Виктор прижался к перилам и уставился на отца.

– Постою еще пять минут и побегу.

– Не жалко? Ведь это пять минут твоей жизни! Так что не распыляйся – она состоит из таких вот осколков. Беги уж. Ты молод, здоров, тебе есть чем заняться. Более серьезным!

Из больницы Славный направился к Гришке Карнизову.

«Куда девался? Хоть у соседей узнаю», – решил он, ощупывая на дне своей сумки две коробки.

Двухэтажный облезлый дом сиротливо застыл среди новых домов-великанов. Он как бы стеснялся своей старости и невзрачного вида, поэтому притаился в мрачной тишине, не нарушая общей красочной живости микрорайона. Славный влетел в привычный подъезд и с удовольствием пробежался по деревянной скрипучей лестнице. Нажал на кнопку и прислушался. Никого. Ах так, тогда всех подниму на ноги. Его палец снова прилип к кнопке. Глазок вдруг потемнел, и за дверью послышался хриплый голос:

– Витек, ты?

– Ну кто же?

– Ты один?

– Нет. С дивизией. Дом окружен, лучше сдавайся по-хорошему, – улыбнулся Виктор, обрадовавшись, что наконец-то нашел пропавшего друга.

Замок щелкнул, дверь чуть приоткрылась. Убедившись, что гость действительно один, Гришка распахнул ее шире и поторопил. Виктор протиснулся и бегло осмотрелся.

– Ты какой-то напуганный. Что с тобой? А мать где? – недоумевал он.

– В больнице, – протяжно выдохнул Гришка и своей искренностью заслужил сочувствие.

– Вот возьми. Привез ей лекарство.

Гришка обрадовался не только глазами, а всем телом, схватил коробки и убежал в другую комнату. Удивленный Виктор плюхнулся в кресло и прикрыл тяжелые веки. Прошло две минуты, друг не появлялся. Затянувшаяся тишина показалась подозрительной. Славный тихо привстал и на цыпочках подкрался к двери. Приоткрыв ее, заглянул: Гришка за столом считал какие-то белые таблетки.

– Зачем? Ты что, мне не доверяешь? – возмутился Виктор, нахмурив брови.

– Ты хоть знаешь, каких это денег стоит?!

Он так выразительно произнес, что за одну эту фразу ему запросто можно присвоить звание народного артиста! И тут Виктора осенило: всё вдруг выстроилось в единую цепочку. И как Гришка, узнав, что он едет в Ростов-на-Дону, просил привезти, якобы для матери, лекарства, и как упрашивал его, навязывал телефон своих друзей, и как интеллигентный мужчина с какой-то напыщенной таинственностью навестил его, а затем вручил безобидные на первый взгляд коробки, и как Гришка то прятался от него, то с трепетной радостью взял их и вдруг устроил ревизию, сославшись на высокую цену.

– Так это наркота? Химия?! – Гришка испугался одних этих слов, непозволительно произнесенных вслух и так громко, а Виктор схватил его за грудки и прижал к стене. – А обо мне, сволочь, ты подумал? Я с ними везде отирался: на стадионе, в гостинце, в поезде, здесь… А если б меня прихватили? И доказывай потом…

– Еще как подумал! Ты чистый, ты вне всяких подозрений.

– И тогда ты решил испачкать меня, используя втемную? Не тебе же одному… Пусть и другие окунутся в это дерьмо, пусть поработают на тебя. Тварь, ты же меня подставил… – Виктора трясло от ярости, глаза налились кровью, ноздри раздулись, а челюсти заскрипели в бешенстве. – Я же рисковал  из-за тебя и этой заразы. Как ты мог? Мы же друзья?!

– Так вышло, я крепко влетел. Пойми, я попал… в безвыходное положение. Мне надо было рассчитаться с долгами, они требовали отработать… А тут ты… Я всё просчитал и был уверен.

– Какая же ты мразь! – разъяренный Виктор ударил его в лицо. – Вот мы и рассчитались. А уж как ты с ними будешь, твое дело.

Гришка присел на корточки и захлюпал.

– Тебе хорошо рассуждать, а я подсел уже… Однажды нашел у отца заначку, решил: пусть, мол, поделится с родным сыном. Разок попробовал и втянулся.

Виктор побагровел.

– Так твой же отец милиционер! Зачем же он… домой?!

– Откуда я знаю. Сам-то он не употребляет, а вот я…

– О чем он думал? Чтобы так легкомысленно… Не понимаю я его.

Гришка жалобно растирал слезы по распухшему лицу, а Виктор, возвышаясь над ним, брезгливо плюнул, но в горле всё пересохло.

– Ну и семейка! – выплеснул он уже за порогом и громко грохнул железной дверью.

На улице Славный с горечью отметил:

– Вот и еще одно разочарование. Не слишком ли много? Он же не был таким… Надо же, каких-то два-три месяца – и напрочь сломался. Конченый человек. Но меня-то зачем втянул? По его мнению, и я должен пройти через это. Вот она, продажная психология. У, волчье отродье! У него и глаза-то теперь звериные. – У Виктора зачесались кулаки. Будь в этот момент Гришка рядом, получил бы еще раз!

Пройдя в быстром темпе километра три, Славный чуть остыл и разрядился.

– Ничего, с каждой ошибкой и испытанием люди только взрослеют. – После короткой паузы он с грустью добавил: – Еще худеют и седеют. Но мне пока рано. А если ошибки становятся привычкой, надо менять эту порочную привычку.

 

На следующий день Виктор принес в райвоенкомат дополнительные справки и характеристику и сразу же получил повестку. Он испытывал двоякое чувство: с одной стороны, добился своего… Вместе с тем не оставляло тревожное волнение:  что же его ждет впереди?

Предоставленная неделя показалась самым настоящим наказанием. Виктор не знал, куда себя деть. Чтобы не встречаться с матерью, дома почти не появлялся – ночевал у друзей. А если и приходил, то за полночь, а уходил очень рано. Бесцельно бродил по хмурому родному городу, прощался с близкими и ставшими дорогими с самого детства проспектами, улицами и улочками, пытался запечатлеть и впитать в себя родной воздух.

Отца навещал каждый день, чувствовал – он нуждается в этом. Да и сам скучал по нему. Много говорили о жизни, о ближайших планах и отдаленных перспективах, хотя Виктор не любил загадывать. Он думал только об армии: как она встретит его? Какие готовит ему испытания? Но особых трудностей для себя не видел, наивно полагая, что хуже, чем сейчас, уже не бывает. Отец же то с некоторой веселостью, то с серьезной озабоченностью вспоминал свою службу в химических войсках, с теплотой рассказывал о первых шагах и детских годах сына. Виктор уже много раз слышал об этом, но не перебивал – видимо, эти воспоминания доставляли отцу удовольствие.

А делалось это неспроста – его словно тянуло вернуться в свою молодость, с которой связаны самые приятные события. Но каждый раз чего-то не договаривал – только загадочно вздыхал и переходил к новому эпизоду. Виктор проявлял деликатность и не настаивал. У него свои заботы: дни и ночи теперь стали похожи на близнецов.

Чтобы хоть как-то убить время, по вечерам он навещал близких родственников. Эти добрые, милые его сердцу люди, отличавшиеся по возрасту, по характеру, по положению и достатку, радовались его приходу – ведь раньше он нечасто баловал их своим вниманием, о чем сейчас искренне сожалел. За чаем и долгими откровенными разговорами он получал то, что хотел получить, – общение, внимание и заботливую теплоту, которую жадно вбирал в себя и заранее накапливал, словно хотел защититься не только от наступивших уже холодов, но и будущих морозов и прочих испытаний. Бодро прощаясь, приглашал на проводы – полагал, что их присутствие для него будет приятным и полезным. Да и лишний раз встретиться с родными никому не повредит, тем более не по такому уж и печальному поводу.

 

И вот настал поворотный для Виктора день. Как и задумывалось, проводы отличались простотой и скромностью – присутствовали только самые близкие родственники, соседи и друзья. И то не все: Сашка Абрамов, как назло, оказался в командировке, а Муха – на спортивных сборах. К счастью, всё обошлось без торжественных речей, нудных назиданий и тягучих инструктажей, прозвучали только краткие напутствия и пожелания честно служить. Отец по такому поводу сбежал из больницы. Он сидел рядом с коротко постриженным призывником и заботливо подкладывал в его тарелку салаты – просил нажимать на витамины. Виктор с щемящей тревогой незаметно присматривался к нему.

«Чем быстрее бежит время, тем меньше между нами внешнего сходства. Оно словно сознательно различает, разделяет нас, – с грустью отметил он. – Да, резко он сдал. Неладное с ним что-то творится, прямо на глазах увядает».

Мать суетливо подносила спиртное и закуску и украдкой смахивала с покрасневших глаз слезы. Ее родная сестра, степенная и величавая тетя Вера, помогала ей по хозяйству. Виктор любовался плавной походкой своей тетушки. Вскоре заметил, что она как-то задумчиво и с интересом посматривает то на отца, то на него. По другую сторону от Виктора важно восседал ее шестнадцатилетний сын Игоряшка. И тетя Вера нет-нет да украдкой снова взглянет на них,  как бы сравнивая всех троих.

Когда голосистая гармошка соседа Егорыча вытащила гостей из-за стола и пустила в пляс, Виктор вышел на лестничную площадку глотнуть свежего воздуха. Из приоткрытой двери доносились озорные частушки:

 

Я девчонка боевая –

Головы мне не сносить,

И на праздниках бывая,

Жажду выпить, закусить.

 

Ее сменил хрипловатый голос Егорыча:

 

Сколько женщин повидал –

Лучше жинки нету:

Все надежды оправдал

И помог соседу.

 

После проигрыша, сопровождаемого залихватским притопыванием женских каблуков, снова послышались звонкие женские голоса:

 

Навестил меня миленок

И провел со мной всю ночь:

Еле встал он без силенок –

От меня поплелся прочь…

 

– У-у-ух ты! – снова послышался ритмичный топот, в такт ему замельтешил белый платочек.

 

Как люблю тебя, мой голубь:

Для меня ты лучше всех.

Как представлю в бане голым,

Разбирает жуткий смех!

 

Тетя Вера осторожно выглянула и, увидев Виктора одного, разделила его полутемное одиночество. Прижавшись рядом с ним к перилам, она дрогнувшим голосом призналась:

– Как же быстро пролетело время! И не заметила, как жизнь прошла… – Уловив на лице Виктора недоумение, улыбнулась: – А ты молодец! Серьезный! Не то что мой шалопай! Учится из-под палки, ничто его не интересует… А-а, даже говорить не хочется, – как-то обреченно еле слышно проговорила она. Затем снова переключилась на племянника: – Как же ты похож на отца! Виктор, береги себя, – на ее красивых глазах сверкнули жалостливые слезинки.

– Да что ты, теть Вер… чай, не на войну. – Виктор по-родственному обнял ее, чтобы утешить. Она приподняла руку, чтобы пройтись по его волосам, но его рост не позволил сделать это так, как ей хотелось. И она  нежно провела по щеке.

– Боюсь я что-то… Всё-таки не чужой ты мне – знаешь, как в груди щемит!    

Она ушла, оставив у Виктора какое-то странное чувство с привкусом едва уловимого беспокойства.

Гуляли до утра, отдохнуть Виктору не пришлось. Да он и не хотел. Знакомое предстартовое волнение не допускало даже робких признаков сонливости. И в одиночестве оставаться совсем не хотелось. 

Рано утром отец на прощание обнял сына и вроде бы торжественно, но всё же чуть дрогнувшим голосом призвал:

– Служи, сынок, хорошо, достойно. Не позорь ни себя, ни нашу фамилию, – глубоко выдохнув, продолжил: – Я в тебя верю. И не забывай: лучше работать головой, чем кулаками, – больше пользы.

Сын задумался.

– Пап, давно собираюсь спросить: неужели жизнь состоит из одних ошибок и переживаний?

– Не только. Ты забыл упомянуть еще об одной важной детали: об устранении последствий. Любых. Всегда помни о работе над  ошибками.

– Пожалуй, ты прав. Иначе не было бы прогресса и мы погрязли бы в хаосе.

– Я рад, что ты хоть на капельку приблизился к пониманию основ жизни. Это поможет тебе в армии. Хочу, чтобы тебя окружали только настоящие друзья. В одиночестве человек холоден и беспощаден, как последняя спичка в коробке.

Только он отошел, мать со слезами бросилась к Виктору, словно ждала этого момента, и,  прижавшись к его груди, запричитала:

– Так и не пришлось поговорить. Прости, сынок, за всё. Не держи на меня зла. Береги себя.

Он молча покачал головой и холодно отстранился – обида не отлегла еще от сердца.

Из военкомата старенький «пазик» помчался в Дзержинск, на областной сборный пункт. По дороге Виктор жадно прильнул к окну и прощался со своими земляками, родными улицами, районом и городом, которые, судя по их повседневному виду, и не подозревали об этом, продолжая жить и радоваться даже обыкновенной будничной жизни. А то бы все они обязательно ответили ему улыбкой или искренним сочувствием. Вдруг вспомнилось четверостишие:

 

А ну, отвяжись, невезенье!

И все неприятности – брысь!

А ну, улыбнись мне, веселье,

Еще недожитая жизнь!

 

– Я – молод, я – молот и не хочу быть наковальней. Всё, начинаю новую жизнь! Без черновика и сразу с белого листа! – твердо решил Виктор и трижды на удачу сжал кулаки.

А на сборном пункте призывников ждала новая медкомиссия. Виктор быстро, без задержки прошел всех врачей и в одних плавках предстал перед солидными людьми в белых халатах.

– Доброволец, значит? – не то спросил, не то с удивлением отметил председатель. – Поди, из-за девушки?

– Так точно.

– Ну, посвяти нас: что случилось?

– Я ей говорю: «Любимая, я ради тебя пойду на всё!» А она мне: «Тогда иди, и не просто иди, а в армию». Вот я и…

– Верный курс! Молодец! Жалобы на здоровье есть? Хотя какие могут быть жалобы у такого богатыря! Вы только посмотрите на этого Геракла!

Одеваясь в коридоре, «Геракл» с интересом наблюдал за работой областной медкомиссии. Следующим пригласили худого и длинного парня в очках. Из полуоткрытой двери донеслось:

– Поверьте, я действительно косой.

– Знаем таких: закосить, значит, хочешь? – похоже, у председателя комиссии с юмором было всё в порядке. – А может, ты и дальтоник?

– Да, с цветами у меня с самого рождения путаница.

– Тогда вопрос на смекалку. Сколько цветов у светофора?

– Три! – уверенно выпалил костлявый.

– А в радуге?

– По-моему, семь, – на этот раз неуверенно ответил он.

– Правильно. А говоришь, в цветах не разбираешься. Годен по всем статьям. Следующий. Ах, это опять ты? – обратился старший медкомиссии к очередному призывнику. – В который уже раз? В пятый? Надеюсь, на этот раз жалоб нет?

– Я морской болезнью страдаю, – признался розовощекий парень, переминаясь с ноги на ногу.

– Тогда будешь служить в морфлоте, раз без моря страдаешь.

– Вы не так поняли. Меня будет тошнить и рвать.

– Сначала обязательно будешь рвать и метать, когда палубу заставят драить. Но потом привыкнешь. Следующий.

К столу подскочил маленький узкогрудый парень – на вид лет пятнадцати-шестнадцати. Даже члены комиссии удивились.

– Ты кто?

Тот замкнулся: то ли забыл, то ли боялся выдать семейную тайну. Его смиренное выражение вызывало откровенную жалость, он силился поднять глаза, но не мог оторвать их от пола, и они бесцельно блуждали по начищенной обуви офицеров. Наконец он выдавил из себя:

– Харитон Тихонович Тихонин.

– Тебя откуда такого занесло? Случайно не ветром… в форточку? – усмехнулся председатель. – Жалобы есть?

– Знакомый врач сказал, что в армии меня ожидает летальный исход.

– Никого не слушай, особенно гражданских. Армии лучше знать, что тебя ожидает. Будешь летать. В авиацию его – там все болезни сразу улетучатся.

– Только не туда, – взмолился парень, он метнул острый взгляд и тотчас же отвел его в испуге, – там самолеты то не взлетают, то падают, то приземлиться не могут.

– Им виднее – техника сейчас знаешь, какая умная! Ладно, уговорил. Забирай, твой кадр, – кивнул председатель старшему лейтенанту. – Иначе вообще никого не получишь. Нет людей – сам видишь, какие в резерве.

– Если «покупатели» берут, значит, и такие нужны, – заключил Славный.

Когда только что «купленный» будущий боец выскочил в раздевалку, его окоченевшие ноги стали энергично приплясывать. А лицо выражало такое страдание, будто ему нестерпимо хотелось в туалет. Приподнятое настроение, царившее за дверью, передалось и Виктору. Его наблюдения прервал обратившийся к нему басом здоровый краснощекий парень:

– Слушай, я не опоздал?

– Люди никогда не опаздывают туда, где их совсем не ждут.

Но незнакомец настаивал:

– Копытова не вызывали?

– При мне – нет. Ну и будку ты отъел! – откровенно удивился Виктор. – И зачем тебе такая?

– Надеюсь, для нее в армии не найдется головного убора! Так что меня призывать – одна морока.

– Не расстраивайся, противогаз на тебя всё равно напялят – он резиновый и совершенно лишен эмоций и сострадания. Так что раздевайся – и по кругу.

Глава 4 Первые впечатления

Впечатлений в жизни много, и все они

важны, но самые первые обладают особой ценностью новизны.

Виктор, Копытов и Тихонин попали в одну команду и через три часа вместе с другими новобранцами оказались на вокзале, откуда скорый поезд уверенно помчал их на Восток. Сопровождали разношерстных призывников подтянутый старший лейтенант Хромов и два прапорщика: стройный, спортивного вида Сумароков и чрезмерно упитанный, с неухоженными усами Хохрячко. В других купе раздавались добрые шутки и свободный мальчишеский смех, не познавший еще уставных ограничений. Попутчики же Виктора оказались сонно-подавленными, тихими и неразговорчивыми. Парни словно тяготились друг другом, полагая, что именно кто-то из присутствующих повинен в их призыве и теперь они всё дальше и дальше уносятся от дома. Да и мысли их откровенно скучали, а сами они, будущие однополчане, изредка перебрасывались вялыми замечаниями и снова сажали на цепь свои ленивые языки. Поезд хоть и спешил, но ехал долго, давая Виктору возможность и выспаться, и о многом подумать. С необъяснимой тревогой вспоминал он больного отца и мысленно желал ему скорейшего выздоровления.

Не раз мысленно напоминал о себе и никогда не унывающий Глеб. Познакомились еще мальчишками в секции, где Муха на общественных началах играл роль весельчака и  живой кладовой анекдотов на любую тему. Однажды Виктор дал ему прочитать рассказ Чехова «Унтер Пришибеев», с тех пор этот герой стал для них любимым. Друзья знали это произведение наизусть, часто к месту и не к месту цитировали, доставляя удовольствие и себе, и товарищам.

Виктор вспомнил, как однажды они пришли на пляж и озорной Муха не удержался. Он представил себя перед мировым судьей, вытянулся и сморщил лицо, будто только что вляпался в свежее дерьмо. Актерствовал он великолепно:

«…Иду я тихо, благородно… – начал он хриплым, придушенным голосом. – Смотрю – стоит на берегу куча разного народа людей. По какому полному праву тут народ собрался? – спрашиваю».

«…Разгоняю я народ, а на берегу на песочке утоплый труп мертвого человека. По какому такому основанию, спрашиваю, он тут лежит? Нешто это порядок?» – продолжил Виктор простым мужицким голосом, но не так артистично, как это удавалось Глебу.

«…Тут дело Сибирью пахнет, – замахал указательным пальцем Муха и тут же устремил его на восток. – Может, тут уголовное смертоубийство…»

«Пожалуй, прав он насчет Сибири», – серьезно задумался Виктор и посмотрел в унылое окно – на полях уже прочно лежал свежий снег. Спешащий поезд уносил волжан всё дальше от дома, милых и родных мест, где осталась частичка их юных сердец, словно боялся: вдруг они передумают и запросятся обратно. Стоило Виктору сомкнуть уставшие веки, как перед глазами мелькнуло надменно улыбающееся лицо Лизы. С ней теперь разговор короткий – он сразу перевернулся на другой бок. После всего пережитого прошлое казалось осколками разбитого счастья. «Всё, их ни собрать, ни соединить», – уверенно рубанул он.

В проходе вдруг застыл усатый Хохрячко и сердито зашевелил густыми бровями, его  озабоченный вид настораживал.

– Вы все? Чужих нет? – спросил он сразу у всех и, не дождавшись ответа, пальцем пересчитал призывников – так надежнее и быстрее.

Убежал, спустя минуту снова появился, пробежался по полкам глазами, одновременно шевеля злобными усами. Это занятие, видно, так ему понравилось, что продолжил пересчет и в третий раз. Когда он, уже спокойный и расслабленный, проходил мимо, Славный поинтересовался:

– Товарищ старший прапорщик, нашли?

В ответ вырвался вздох облегчения.

– Оказывается, сидел в туалете и не откликался. Паразит, все нервы измотал. Видимо, решил проверить мои математические способности.

– Ну и как? – игриво заинтересовался Виктор, чтобы хоть чем-то занять себя.

– Не забыл еще. До тридцати не путаюсь, а дальше не знаю, не пробовал.  Вот что, хлопцы, на ночь одеяла возьмите, чтоб не продуло.

Новобранцы со скучающим видом пообещали кивками, а Виктор не унимался:

– Товарищ старший прапорщик, а куда мы едем? Расскажите о службе.

– Вот приедем, и узнаете.

– А нам хочется сейчас.

– Лично для меня слово «сейчас» означает: когда успею, тогда и сделаю. А мне всегда некогда. Но вас, салаги, это не касается. А что вы волнуетесь – для вас служба уже пошла…

– И куда же?

– Не беспокойся, совсем не к той матери. Такова моя точка зрения, и прошу не путать ее с точкой отсчета.

В одном вагоне с призывниками ехали красноярские десантники-контрактники. По обрывкам фраз Виктор понял, что они возвращались из напичканной смертельными ловушками Чечни. Они потеряли двух товарищей и заливали свое горе неумеренным количеством спиртного. Их беда передалась всему вагону, поэтому и в других купе царило дружеское понимание и солидарное уныние. Иногда из передней части вагона доносились дружные выкрики: «За Пашку! За Ивана!.. Мы за них отомстили!» Сержанты и рядовые не стеснялись в выражениях в адрес как своих почти бесправных и порой чрезмерно робких в боевых условиях командиров, так и продажных политиков. По обрывкам фраз Виктор уяснил для себя, точнее, уловил интонации разочарования, почувствовал их горечь: ведь они могли бы многое там сделать, но команды не поступали, приказы опаздывали, а что-то вообще запрещалось. Отсюда  и злость, и непонимание, и черт знает что… творилось в их отравленных душах.

Виктор ощущал это даже на расстоянии; у него – не только не нюхавшего пороха и не видавшего близко смерть, но даже не державшего в руках автомата – от одних слов всё выворачивалось наизнанку. А что происходило в бушующих душах у десантников, переживших ужасы и трагедии войны, даже представить страшно. Досталось и бездействующим властям всех уровней, по вине которых им, не раз рисковавшим жизнями, до сих пор не заплатили «боевые» за предыдущую командировку. Позор! Можно ли такое представить в другой стране?!

Их возмущение передалось и Виктору, он слушал и не верил своим ушам: «Неужели, правда? Даже им!!! – не платят. А ведь это действительно “кровные“! Или “смертные“ – как хочешь их назови... В газетах пишут: в резерве сейчас столько денег! А на армию не хватает.  Если уж в элитных подразделениях такое творится, значит, и во всей армии… А что говорить про инвалидов, участников войны, пенсионеров…» Виктор сразу вспомнил хмурое лицо деда у братской могилы, отчетливо услышал перезвон его орденов и медалей при приближении к Вечному огню. Они напомнили победный и одновременно панихидный звон колоколов в память по умершим и погибшим в годы войны. Затем мелькнуло благодарное лицо другого фронтовика, Ивана Иваныча, которому он вернул награды. Виктор снова увидел его лежащим на кровати – маленьким, скорченным и угрюмым. И так его стало жалко, аж внутри заныло. А казалось бы, совсем чужой человек!

Вот с таким тяжелым настроением и безрадостными мыслями Виктор мчался к неведомому месту своей службы: знал только направление и… ничего более! Чувство общей несправедливости и вроде бы посторонние обиды серьезно взволновали и обеспокоили его. Так захотелось тишины, и он провалился в нее и отключился от безрадостного мира. Очнулся от  услышанных звуков гитары – его как ветром сдуло с полки. Словно завороженный, не чуя под собой ног, летел он на чарующие струнные переливы. Натолкнулся на широкие спины десантников, стеной преградившие ему путь. Скромно прижавшись к окну, он с замиранием сердца слушал задушевный и грустный голос старшего сержанта:

 

Я слез твоих не стою…

Вдыхая грусть тиши,

Прощаюсь я с тобою,

Вдогонку не пиши…

 

Песня сразу задела душу Виктора, он представил картину, как молодой солдат прощается со своей любимой девушкой. Расставание выглядело настолько трогательным, что Виктор откровенно позавидовал товарищу по оружию.

«А вот меня никто не провожал – не нашлось ни одной девушки! Да и ждать некому».

В этот момент он уже не слышал слов, не видел пропахших войной солдат (они свою командировку называли именно так), перед глазами застыло красивое женское лицо со слезами на персиковых щеках. Но гитара по-прежнему сочно и явственно звучала в ушах, и с каждым аккордом его нервы натягивались, напрягались…

Вдруг его что-то встревожило и даже качнуло. Виктор встрепенулся и очнулся от громких одобрительных возгласов, свиста и неорганизованных хлопков. Серо-голубой табачный дым густо завис над гудящей толпой, забившей пятнистыми телами маленькое купе. Тут же послышалось торопливое бульканье и скрежет от грубого соприкосновения стеклянной и металлической посуды. Смуглый и строгий на вид старший сержант, бережно отложив гитару, встал и командирским голосом произнес: «За наших боевых друзей!» Ершистые головы его соратников машинально склонились, и воцарилась траурная тишина. Не нарушая ее, Виктор, с горечью стиснув челюсти, пошел на свое место. На душе стало так муторно и так больно, словно он лично знал погибших… или они ценою своей жизни спасли его, обыкновенного призывника, о существовании которого даже не подозревали. Услышав святой тост, весь вагон подчинился и замер, отдавая долг погибшим минутой молчания. Лишь бешеный, неугомонный  стук колес напоминал о никогда не стоящем на месте времени, но Виктор воспринял его как свое сердцебиение. Он взобрался на полку, и снова в ушах зазвучала навязчивая ритмичная мелодия прощальной песни.

  

За окном черная и какая-то совсем чужая темень еще не проснулась, когда покрытый серебристым инеем поезд прибыл в конечный для призывников пункт назначения, станцию Новосибирск. С трудом управляемое подразделение полусонных фуфаечников построили на продрогшем за ночь перроне и провели пофамильную перекличку. К чести сопровождающих, все оказались в наличии. Стоял тридцатиградусный мороз, который сразу очень «радушно» принял одетых легко, явно не по-зимнему, новичков в свои крепкие и «горячие» объятия. «Вот это встреча – с любовью, по-сибирски!» – ухмыльнулся Виктор, выпустив очередную порцию пара и пытаясь легким похлопыванием разогнать высыпавшие на теле мурашки. Затем варежкой растирал покрасневшие уши, прятал чувствительный нос, однако ничто его не спасало. Какая-то неведомая сила заставила приподнять голову: темно-фиолетовый бархат украшала яркая россыпь серебряных звезд. Виктору показалось, что их специально накачали аргоном и они от удовольствия и важности так раздулись, что достигли просто фантастических размеров. Вдруг одна из них сорвалась, понеслась и вскоре затерялась, погрузившись в бездонную глубину неба. Но любоваться ночной красотой безбрежных просторов не позволил беспощадно щиплющий  сибирский мороз.

Спустя пять минут дружно постукивающее зубами пополнение оказалось в теплом автобусе-попрыгунчике, который, видимо, намеренно не объезжал ни одной кочки, чтобы уставшие призывники не дремали, а заранее готовили себя к трудностям армейской жизни. Только к утру «пазик» всё же допрыгал до конечной точки и заботливо спрятал секретную команду в глухом таежном уголке, обнесенном колючей проволокой.

Так Виктор оказался в закрытом военном городке Сосновске. Но теплее от этого не стало – крепкий мороз по-прежнему круто заворачивал. Новобранцев – сразу в баню, и приказали с усердием работать мочалками, чтобы оттереть въевшуюся гражданскую грязь и дурь, а заодно смыть и забыть вольготную прошлую жизнь. Горячей воды не оказалось – видно, специально так задумано: ведь холодный бодрящий душ лучше смывает дорожную пыль, усталость и сонливость. Теперь уж не до сна! Затем выдали нательное белье и переодели в камуфлированную форму – тем самым привели в более-менее человеческий вид и построили по росту. Виктор оказался третьим по расчету.

– Ну вот, теперь хоть на людей стали похожи, – с ухмылкой отметил старший сержант Деревянко. – Запомните, у гражданского человека два недостатка: прическа и форма одежды.

– А у солдата? – спросил Виктор, пытаясь нахлобучить на голову шапку-маломерку. Где-то в глубинах души шевельнулся протест.

– Он весь состоит из недостатков. Сапоги не жмут?

– Еще как! – признался Виктор, с недоверием взглянув на свои новехонькие кирзачи.

– А шапка? – не унимался гонористый старший сержант. – Не давит на мозги?

– А что, по мне заметно?

– Запомни, глупых ног не бывает. Если они напоминают о себе, значит, и в голове не всё в порядке. Безобразие по форме – форменное безобразие по существу. Уловили? И не забывайте: для одних лучше улавливать, а для других – ловить. А ловить вас будут все.

Вскоре голодное пополнение вкусило и солдатскую пищу – знаменитую армейскую перловку, внешне напоминавшую только что разведенный клейстер. Однако вместо благодарности послышались разочарованные возгласы, но готовый к любым претензиям начальник столовой быстро осадил капризных новобранцев:

– Вы лучше не умствуйте – не на гражданке, а работайте ложками по-фронтовому. Активнее, энергичнее. Ах, не нравится… Отвыкайте от домашних харчей. Сегодня от перловки вы нос воротите, а завтра, глядишь, и от красной икры откажетесь. А кому за вашу дистрофию отвечать прикажете? Запомните, с сегодняшнего дня всё будете рубать с треском, а в туалет ходить со свистом.

– А вылетать оттуда? – поинтересовался Копытов.

– С облегчением, – рявкнул блиннолицый прапорщик, животом напоминавший ходячую кладовую.

– Это радует, – подмигнул приятелям Виктор, отметив про себя: «Ошибки повара росли как на дрожжах – на этом он учился… объедаться». Затем кивнул земляку: – Тихонин, а ты свисток прихватил?

Тот растерянно пожал плечами, заметив, что и без свиста солдатское жалованье – хуже некуда. 

– И тем не менее теперь всё будешь делать по свистку, по чужому, раз своего не имеется.

Виктор всегда отличался отменным аппетитом, поэтому порция ему показалась малюсенькой. Еще не искушенный в армейских порядках, он попросил добавки, справедливо решив: если так будут кормить и дальше, недолго и ноги протянуть. И очень удивился, когда разгоряченный такой неслыханной дерзостью начальник столовой за добавкой послал его не только на известные всем буквы, но и лично к начпроду. Однако адрес Виктор не спросил, так как и без подсказки остроумного прапора догадывался, куда заместитель командира дивизии может послать и чего добавить вне очереди.

Так началась солдатская жизнь рядового Славного, с первых дней отличавшаяся новизной и многогранностью. Здесь его дни, до этого бесформенные, как студень, оказались заполненными. Только теперь он понял: его время ничем не омраченного счастья закончилось в Ростове-папе. Виктор вступил во взрослую жизнь, приправленную горьким перцем армейских приколов с солеными шуточками. Она не прощает слабости, глупости и расхлябанности. С первых же дней казарменный вид и строгие порядки угнетали его свободолюбивый характер. Но Славный считал себя не лучше других и терпел все испытания и невзгоды армейской службы.

 

Ранним морозным утром необстрелянных новобранцев собрали на поучительный инструктаж. Глядя на шершавые головы вчерашних мальчишек, на которых новенькая форма висела мешком, старший сержант Деревянко начал:

– Запомните, вы служите в особо режимной части. Поэтому фамилию, имя, отчество, национальность и пол в письмах пишите инициалами, – зычным голосом вдалбливал он, не испытывая особой радости от того, что именно ему за короткий срок предстоит устно и практически преподать этим зеленым юнцам курс молодого бойца. «КМБ» – так  разрешалось писать: не каждый догадается, особенно на гражданке.

Шутку старшего сержанта поняли все, кроме Туралиева, широкоскулого брюнета восточного типа. Выражение глуповатой сосредоточенности не покидало его смуглого лица. Он, как первоклассник, степенно поднял руку, но, не дождавшись разрешения, выпалил:

– Товарищ страшный сержант… – все заржали, не удержался и сам командир. Его и без того широкий рот увеличился в размерах. А ничего не подозревающий Туралиев, похлопав длинными ресницами, спросил: – А пол наша тоже секретный?

– Тс! – Деревянко поднес палец к сжатым губам и продолжил полушепотом: – Именно в нем и содержатся самые секретные сведения! Пол раздвижной, а там, в шахте, как раз под тобой, находится ракета с боеголовками.

«Страшный сержант» изобразил на своем лице дикую озабоченность, а безграмотный Туралиев – такой страх и ужас, что все присутствующие пришли к выводу, что его оговорка оказалась близка к истине. Это не могло не отразиться на поведении остальных новобранцев: одни конспиративно захихикали, а кому-то было не до смеха: доверчивый и наивный Туралиев так заерзал на стуле, словно уже почуял мягким местом острую часть атомной начинки. Солдаты снова загоготали – им только дай повод.

– Ну, вы всё видели. Ведь сколько он шапок поменял: то мала, то велика, то холодная, то слишком жаркая, то мятая, то чем-то пахнет… Так и хочется сказать: дорогой, по размеру головного убора, конечно, можно судить о голове, но не о количестве мозгов. Трудно ему придется с минимальным запасом. Рядовой Туралиев, закрой глаза и зажми уши: я скажу что-то очень важное, – тот подчинился. – Каждый день он вынужден будет проявлять героизм, чтобы хоть как-то скрывать свой идиотизм! А  теперь о вас. Товарищи салажата, вы хоть догадываетесь, в чем секрет армейской службы? Ага, не знаете! Тогда отвечаю: в ее полной непонятности. А когда хоть что-то поймете – на дембель пора.

– Долго же до вас доходило! – заметил Виктор, и это очень не понравилось старшему сержанту.

– Я тут ни при чем. Просто моя голова не в ладах с сапогами. А они у меня сорок шестого размера!

– Тогда это многое объясняет – значит, в ноги пошли!

– Ничего, помаршируешь с моё – не такие вырастут! И чтоб глупых разговорчиков  больше не слышал. У нас погонная демократия: только я имею право говорить, остальные слушают и впитывают умные мысли. И тогда ваша служба станет раем. И то только в мыслях и во сне. Ой, совсем забыл: Туралиев, открой моргалы и освободи лопухи. Я всё сказал. Во какой исполнительный – ничего не слышит. Толкните его.

Виктор посочувствовал этому безобидному горцу: ох и трудно ему придется! Успех не любит неумех.

Его мысли прервал Деревянко, который уже не мог оставаться безразличным к слишком «заумному» солдату.

– Славный, о чем размечтался?

– Никак не могу найти ответ по одному очень важному вопросу: если майор старше лейтенанта, то почему генерал-майор младше генерал-лейтенанта? И куда делись звания генерал-старший лейтенант, генерал-капитан, генерал-подполковник? Почему такая несправедливость?

– Это ты у них спроси. У них свои законы и понятия. Нам своих забот хватает.

– А вы что, с ними не общались? Интересно же…

Старший сержант насупился и неприятно скривился.

– Представь себе, даже не встречались. Ты мне лучше скажи, умник: что может остановить превосходящего противника?

Виктор, даже не задумываясь, выпалил:

– Его наступление на одни и те же грабли.

Ответ удовлетворил всех, кроме Деревянко, для которого мнение остальных – ничто по сравнению с его собственным. В этом молодые солдаты вскоре убедились.

 

С первым вдохом Виктор вкусил «прелести» непривычного казарменного запаха: одежды, сапог, гуталина, оружейной смазки, ночного утробного духа. А затем так крепко пропитался им, что узнал бы его из тысяч. От гражданского солдатский «аромат» отличался не только новизной ощущений, но и его специфичностью. Теперь Славному казалось: если в армии и присутствуют нотки демократизма, то в первую очередь это касается витающего в казарме воздуха: он выравнивал всех, так как делился поровну, независимо от срока службы, звания, роста и веса. Объем легких Виктор в расчет не брал.

День за днем летят года, всё остальное – ерунда, полагал умневший не по дням, а по часам Виктор. Отмечая некоторую монотонность будничной армейской жизни, считал, что это тоже неспроста: повторенье – мать ученья. Это его нисколько не смущало, ведь каждый день дается только один раз и тут же вычитается из жизни. Постоянное недосыпание, недоедание, придирки командиров, муштра на плацу и солдатские вонючие портянки, словно собранные в их казарме со всего гарнизона, – всё это Виктор стал принимать как неизбежное.

Будучи по характеру непривередливым, он постепенно смирился с условиями службы и ее строгими уставными особенностями. Если дома ему дважды приходилось ломать себя: вечером, когда ложился спать, и утром, когда приходилось рано вставать, то теперь он только и ждал команды «Отбой!» Засыпал мгновенно – приказа ему не требовалось.

Время – лучший дрессировщик, поэтому рефлексы вырабатывались четко. По утрам уже привычно воспринималась команда Деревянко: «Салаги, лопаты в зубы – и марш на очистку территории». Однажды любознательный Виктор не удержался. На вопрос: «Почему именно в зубы?» – получил вразумительный ответ: «Чтоб не зубоскалили и не огрызались». Эту науку рядовой Славный быстро уяснил. Ему доставался самый ответственный участок – дорожка вдоль казармы – ее лицо, честь и совесть. Физических нагрузок он не боялся, но с сибирскими морозами был не в ладах. Чтобы согреться, приходилось активно работать руками и ногами. Он хорошо усвоил и главный принцип, который вдалбливался новобранцам с самых первых дней:  умная голова и острый язык в армии не особенно приветствуются. 

Потребовалось две недели, чтобы Виктор начал привыкать к новому распорядку дня и временному поясу. Научился многому и за полмесяца из КМБ перерос в «запаха» – такие уж в армии порядки. Только здесь он научился по-настоящему ценить время. Но и без книг уже не мог – соскучился. Однако всё оказалось не так просто. Поинтересовавшись, где находится библиотека, он удивил своих сослуживцев, особенно Деревянко. Импульсивный по характеру старший сержант не скрывал своих эмоций и вылупил удивленные глаза, будто библиотека являлась самой большой в дивизии тайной. А тут вдруг к ней открыто проявляет интерес какой-то подозрительный тип. Когда старослужащий с деревянной фамилией оклемался от крайнего удивления – народ все-таки привычный, – он по-змеиному зашипел:

– Ну ты воще! Ну ты, «запах», даешь! И правда, с запашком. Такого я еще не слышал! Придется тебе, кроме дорожек, и полковой плац подметать. Вот тогда не до книжек будет.

– Не понял, – густые брови Виктора дернулись и застыли в недоумении.

– Я за всю службу ни одной книги в руках не держал… кроме уставов. А он – без году неделя, а ему вместо букваря сразу энциклопедию подавай!

– Это сразу заметно.

     – Что?

     – Что недоучились, недочитали и так далее, – Виктор сознательно сделал акцент на «не».

– И ничего, служу, как видишь. А ты еще не научился как следует портянки наматывать, а туда же… У меня просто нет слов – одни буквы, и те матерные. Ничего, я выбью из тебя эти гражданские замашки – будешь как все. Запомни: никогда не говори о своих планах, если они не совпадают с генеральскими и генеральной линией государства и армии.

     К ним подошел старший прапорщик Хохрячко и с нескрываемым интересом выслушал диалог неравных собеседников, привычно переросший в издевательский монолог. Раскрасневшийся Деревянко уже закипал. По его мнению, молодой позволил себе неслыханную дерзость! Чтобы не уронить командирскую честь, сержант решил проучить солдата, явно выпадавшего из обоймы обычных послушных новобранцев.

– Салага, за оскорбление старшего по званию и за неуважительное отношение к «деду» объявляю два наряда вне очереди!

      – Отставить! – вмешался Хохрячко, подкручивая свои щетинистые усы, горящие рыжим костром. Продолжать он не торопился, словно в уме подбирал самые нужные слова. – Ты чё, Деревянко, уже совсем стал Киянко? Нашел чем гордиться… Известно ли тебе, что книга – это источник знаний, а не повод для сержантских амбиций?

     – Да я ничего. Я просто требую уважительного отношения к себе, – оправдывался старший сержант.

     – Отставить разговоры! Подобное отношение надо заслужить. Еще раз проявишь самоуправство, и твоему дембелю придется задержаться.

     Пунцовое лицо Деревянко вмиг помрачнело и стало откровенно злым. Он устрашающе сощурился, и огонь негодования вспыхнул в его серо-зеленых глазах-щелках.

     – Я всё понял. Разрешите идти?

     – Не будь дураком, Деревянко, и без тебя найдутся желающие напомнить тебе об этом. Ты лучше работай над собой. Если всю жизнь воевать со своими недостатками, то можно до маршала дорасти!

Когда тот, чуть пригнувшись на цыпочках, исчез за углом, Виктор с Хохрячко дружно рассмеялись.

     – Артист! – вздохнул старший прапорщик. – И таких «умников» здесь каждый второй. С кем приходится служить… С каким «материалом» приходится работать!

В глазах Славного мелькнула лукавая искринка, и он подыграл старшему прапорщику:

– Как я вас понимаю! Вот заставь его в третий раз перечитать Толстого, когда он его вообще не читал!

– Да ни в жизнь! Порода у него такая.

– Дело не в породе – она известна. А в культуре и в воспитании.

– Согласен. Если на гражданке не дали, будем здесь прививать – опыт у нас имеется. А что касается книг, то с разрешения командира отделения будешь посещать библиотеку в установленные дни и часы.

      – Кстати, о часах. Почему стоят? – Виктор кивнул на висевшие над головой дневального старинные часы, которые всегда показывали шесть часов – самое нелюбимое для солдат время: подъем! Нет бы остановились на блаженных 22.00. Поэтому Виктор и решил проявить инициативу  и заставить их работать.

      – Не знаю, сломались, наверно.

      – А что же не отремонтируете?

      – Так деньги нужны.

      – А можно я попробую?

      – Умеешь? – обрадовался Хохрячко.

      – Я оптимист – не верю в безнадежность. Когда-то получалось – отец научил.

      – Завтра с утра и займешься. Нам такие люди нужны – знающие, умеющие и инициативные.

Проходя мимо бытовки, Виктор не мог не услышать командирский голос Деревянко. Тот со свойственным ему агрессивным напором отыгрывался на первом попавшемся ему на глаза солдате.

На следующий день Виктор после завтрака приступил к ремонту часов. Эта работа требовала аккуратности и точности, а точность, как никакое другое слово, более всего отражает качество часов. Поэтому новоиспеченный часовых дел мастер-самоучка оправдал доверие старшего прапорщика, за что в качестве благодарности получил его крепкое рукопожатие – и только. Явно поскупился.

С тех пор Виктор часто посматривал на часы – не подводят ли: а вдруг увлекаются или отстают – из-за этого может нарушиться весь ритм и распорядок казармы. Но они отличались педантичной точностью, хотя из-за постоянной нехватки времени Виктору казалось, что они всегда чуть-чуть спешат. Куда – и сами толком не знают. Души-то у них нет. Поэтому на посещение библиотеки времени вообще не оставалось – наряды, изучение уставов, строевая муштра занимали весь день. Постепенно Славный влился в утомляющую своим ритмическим однообразием суету и растворился в ней. Иногда ему казалось, что он утратил свою индивидуальность, но только не собственное «я»!

 

В самые трудные минуты Виктор вспоминал дом. Часто грызли назойливые сомнения: правильно ли поступил, не поспешил ли с армией? Если бы послушал тогда тренера, глядишь, продолжал бы спокойно заниматься спортом, участвовать в соревнованиях. Правда, с матерью и с Лизой всё было гораздо сложнее. Не привык он жить в обмане и прощать предательство. Потому и решил уехать. А вот с отцом получилось нехорошо. После операции ему требовалась поддержка, а он, единственный сын, сбежал в армию. Виктор осуждал себя, ему казалось, что он просто-напросто струсил.

– Нет. Я не трус. Смелый отступит, но своего не уступит.

Вскоре он признал, что поступил правильно. Ему просто необходимо было разобраться в себе, круто обломаться армейской жизнью и проверить свой характер в экстремальных ситуациях, чтобы стать самостоятельным. Спустя некоторое время, после нелегких испытаний, ему легче будет определиться, принять единственно разумное решение.

Через полтора месяца, показавшиеся целым годом, новобранцы приняли воинскую присягу. Выглядело это впечатляюще, празднично и на всю жизнь врезалось в память. Читая текст, Виктор сильно волновался, но остался доволен собой: ни разу не сбился и закончил на эмоциональном подъеме. Правда, два раза останавливался, чтобы перевести дух и набрать полную грудь бодрящего воздуха, но никто этого даже не заметил. Затем вдохновенно и слаженно гремел будоражащий душу духовой оркестр. Под торжественные звуки марша полк ракетчиков чеканным строевым шагом парадно прошел перед трибуной с командным составом. Теперь породнившимся вчерашним мальчишкам предстояло тягостное расставание. Дивизия большая, и боевых «точек» много. Новобранцев ждали новые воинские подразделения и уже совсем другая солдатская жизнь – более взрослая, ответственная и самостоятельная.

Глава 5 Служба – дело нелегкое

Самым лучшим концом является начало.

Первые впечатления и небольшой опыт, набранный за время курса молодого бойца, позволили Виктору сделать предварительные выводы и сравнения: армия напоминала огромные часы, каждый солдат служил винтиком, сержанты выполняли роль пружин, осей. Присутствовали всякие кнопки, балансы и цапфы – это прапорщики. И, конечно же, – звездочки и стрелки: большие и маленькие, представляющие командиров и начальников различных уровней и званий, которые указывали, показывали, приказывали. И весь этот сложный часовой механизм возглавлял анкер – генерал, командир дивизии.  За этот период Славный усвоил: взгляды  командиров по любому вопросу – это факты, а их мысли, даже самые нелепые и фантастические, – это уже аксиома.

Окинув тесную казарму прощальным взором, рядовой Славный не испытал особых сожалений: его душа требовала роста и изменений. Зато на весы встал с удовольствием.

– Надо же! Вроде и кормят неважно, а поправился! Вот что значит халява!

Виктора и еще четырех солдат их призыва направили служить на командный пункт дивизии ракетных войск стратегического назначения. Связистов не хватало, и прямо в части их стали обучать военной специальности. Виктор не возражал, хотя его мнения никто и не спрашивал. Учебная программа оказалась ускоренной. По вине командиров Славный так и не стал господином своего времени. Видимо, они видели в пополнении, состоящем из пяти полных неумех, только одно достоинство –  прирожденные спринтерские качества и придерживались принципа: солдатский день должен быть насыщен до предела, только тогда он имеет значимость и полезность.

– Запомните, желторотики, – поучал новобранцев уже знакомый Виктору старшина роты старший прапорщик Хохрячко, – связь – это армейская интеллигенция. Здесь требуется ум, и если его у кого-то не хватает, придется у товарищей занимать. А совсем тупым и лишенным чувства юмора лучше в других войсках служить. Там хоть затеряться можно. А здесь вы все на виду, как звезда во лбу.

«Веселая нас ожидает жизнь!» – подумал Виктор, испытывая в душе игривый азарт. А старшина роты и не думал разочаровывать:

– Вы хоть что-нибудь знаете о солдатах?

Виктор напряг память и выдал первое, что пришло в голову:

– Плох тот солдат, который не мечтает… о молодой генеральше.

– Ее не тронь – она у нас женщина святая. Запомните: хорошая генеральша – подарок для всей дивизии.

– В каком смысле?

– В прямом – прямее не бывает. Представьте только: она с утра разбитая, невыспанная… Встав не с той ноги, естественно, портит настроение нашему комдиву. И тут пошло и поехало! Он сорвет злость на полковниках, а те по инстанции – всё ниже и ниже. Когда дойдет очередь до меня, тогда уж я спущу на вас не только собаку, но и всех бездомных и голодных псов. Кто в первую очередь пострадает? Рядовой – он всегда и во всем виноват. На роду у него написано: быть стрелочником или козлом отп-п-п… – Хохрячко вовремя спохватился: за козла можно и ответить. Так что лучше не употреблять это слово. – Так что молитесь на нашу добрую и отзывчивую генеральшу. Пусть у нее всегда будет только  отличное настроение, пусть у нее всё будет и ей ничего за это не будет. Хоть я  думаю по-украински, а говорю по-русски, но смею надеяться, что все поняли меня правильно?

Рота молча ответила согласием.

Уже на следующий день настала пора познакомиться и с высоким офицерским составом. Командир части подполковник Юрасов со своим заместителем по одному вызывали новобранцев. Чтобы справиться с волнением, Виктор три раза сжал кулаки, бойко вошел в кабинет и, как учил сержант, громко представился. Но особого впечатления своим криком не произвел: офицеры только улыбнулись. Они выглядели раскованными и деловито-будничными. Это состояние передалось и ему. Изучая их доброжелательные лица, Виктор немного успокоился. Правда, на вопросы о семье, личной жизни и своих увлечениях отвечал осторожно, старался быть кратким и сдержанным, сознательно опуская некоторые подробности. Самым приятным для Виктора было услышать заверения подполковника: он простым, по-отечески добрым, но уверенным тоном пообещал, что все молодые солдаты будут под его непосредственным контролем, в обиду он никого не даст. Виктор сразу вспомнил заученную фразу: мы все под контролем у времени, а оно как неподкупный прокурор. Между тем подполковник снова перешел к деталям:

– Скажи честно, ты с желанием пришел служить? Или тебя отлавливали с помощью милиции?

Виктор раздумывал недолго:

– Отдай долг Родине и никогда больше у нее не занимай, – выпалил он популярную в дивизии фразу.

– Уже научили, – усмехнулся Юрасов и тряхнул головой.

– Учителя достались хорошие.

– У нас они такие! Хлебом не корми… только котлеты им подавай, – просиял подполковник и подмигнул своему заместителю. Тот утвердительно кивнул.

Юрасов посоветовал новобранцу не стесняться и по всем вопросам обращаться к своим командирам. А если они не решат или начнут волокитить, то лично к нему.

– Я решительно пресекаю неуставные отношения. Так что «дедовщины» у нас нет. «Стариковщины» – тоже, – заверил командир части, вращая пальцами остро отточенный карандаш. Поставив его, добавил: – Служи спокойно, но и про долг и обязанности не забывай – требовать буду строго.

В тот же день подполковник собрал всех новичков и рассказал об истории создания и славном боевом пути сначала артиллерийской, а затем ракетной дивизии, в которой им предстоит служить, о задачах и оказанном  личному составу огромном доверии. Говорил он короткими, рублеными фразами, но с эмоциональным подъемом, заражая совсем еще зеленое пополнение  гордостью за свою гвардейскую часть.

– Ракетные войска стратегического назначения – это оплот мира и стабильности на планете. Мы – сдерживающая сила и обеспечиваем военное равновесие, чтобы ни одна ядерная держава не посмела развязать мировую или локальную войну. Ваши деды и отцы с честью выполнили эту благородную миссию. Вы являетесь преемниками и продолжателями их славных дел и всегда должны помнить, что находитесь на переднем крае военного противостояния. Мы несем круглосуточное боевое дежурство и в любую минуту готовы дать отпор агрессорам. От нас многое зависит, и я призываю вас быстро и качественно освоить военную специальность, проявлять бдительность и нести службу со всей ответственностью.

Увлеченный Виктор жадно ловил каждое слово командира части, проявляя нетерпение быстрее увидеть ракету и ее смертоносную ядерную боеголовку.

А вот слова Юрасова об отсутствии в части «дедовщины» пришлось подвергнуть сомнению. Вечером к Виктору в бытовке подошел старослужащий Гусяков, прозванный сослуживцами Гусем, и как-то небрежно предупредил:

– Сегодня после отбоя будем тебя прописывать и принимать в «дýхи».

Виктор удивился и вспомнил слова Хохрячко: «Военным необходимо присутствие духа, а присутствие в казарме женских духов нежелательно».

– Каким образом?

– Элементарно. Снимешь штаны, встанешь своими костями на ножки перевернутой табуретки и получишь бляхой по заднице. Да не бойся – я не сильно врежу.

От унизительных слов и несносной улыбки старослужащего Виктор вскипел:

– Я тебе так врежу, что зубов не досчитаешься.

– Да ты чё, порядки и традиции не знаешь? Не я их придумал, не мне и отменять.

– Вот на мне и остановимся… желательно не только в нашей части, но и во всей армии.

– Ты чё, особенный? Я лично всё это прошел и не хотел бы лишать себя «дедовских» привилегий и прочих удовольствий.

– Выходит, ты как наши депутаты: вроде бы пекутся о народе, а сами ни за что не расстанутся со своими льготами и привилегиями.

– Ты мне на мораль не дави. Так что, отказываешься подчиняться «старикам»? Не хочешь быть «духом»? Смотри, пожалеешь. Рано или поздно мы тебя всё равно сломаем… или раздавим.

Услышав прямую угрозу, Славный бросился на Гусякова и крепко сдавил ему горло.

– Запомни, паскуда, если командиры вовремя не примут меры и моих кулаков не хватит, тогда я изнутри взорву эту казарму и существующие в ней порядки. Ты пострадаешь первым…

– Да што ты, што ты? – захрипел перепуганный Гус, увидев в глазах молодого солдата зверя. 

Опомнившийся Славный убрал руку. На шее Гусякова отпечатались устрашающие красные пятна. 

 

Утром Славный заметил странную походку Тихонина:  тот шел медленно и как-то в раскорячку. Взглянув на его сморщенное от боли лицо, Виктор сочувственно покачал головой.

– Пошли, посмотришь, – махнул удрученный земляк и повел его в туалет. Сняв штаны и кальсоны, он нагнулся. – Что там у меня?

На обеих ягодицах отчетливо красовались ребра блях и звезды. Боль отозвалась в сердце Виктора, его передернуло от увиденного.

– Так зачем ты согласился? – удивился он, поражаясь покорности Тихонина.

– Так ведь все…

– А если завтра все в дерьмо будут нырять, и ты за ними?

– Обычаи такие… Мне еще что: тех, кого в «слоны» посвящали, шесть раз бляхами слоняли, а «черпаков» двенадцать раз черпали, – оправдывался Тихонин, свесив покорную голову на впалую грудь. Затем исподлобья взглянул на Виктора: отпечаток жалкой грусти застыл на его овальном лице.

Виктор задумался: как ему противостоять, какое найти средство от самого настоящего произвола?

Гуся долго искать не пришлось. На крыльце казармы Славный с ненавистью бросил ему:

– Ох и мразь же ты! Гляжу, так ничего и не понял.

– Ничего, салага, и до тебя доберемся, – пообещал тот, противно оскалившись. – Запомни: офицеры командуют днем, а вечером и ночью власть в казарме в наших руках: что хотим, то и делаем.

– Не заносись – и тебя не занесут в Красную книгу.

 

Виктора зачислили в группу подготовки телеграфистов, пообещав по ускоренной программе сделать «военным интеллигентом», Больше всего в этой фразе ему не понравились слова «сделать… интеллигентом» да еще в короткий срок. Но деваться некуда – пришлось стать объектом уникального педагогическо-технического эксперимента.

Сначала он, как все, испытывал акклиматизационно-переломные трудности. А его широкие пальцы оказались непослушны: имели необъяснимую особенность нажимать другую или сразу две клавиши. Да еще почему-то быстро уставали – приходилось подолгу массировать. И всё же это лучше, чем нести караульную службу на морозе. Поэтому его пытливый мозг, словно плодородное вещество, жадно впитывал поток сведений, как впитывает рыхлая земля долгожданные капли дождя. А вперемежку с теорией он усердно тренировался и отрабатывал филигранную точность и быстроту передачи информации.

Параллельно приходилось осваивать и другую, казарменную науку. Новобранцы недаром прозвали прапорщика Хохрячко Хохмачко. И было за что – он излучал бурную энергию и обладал шумовым эффектом не меньше, нежели дизельный БТР или танк. Он полагал: чем выше командирский тон, тем тише голос подчиненных. Прапор с вечно непослушными усами нравился Виктору, да и не только ему, своей простотой и обилием приколов. Даже короткая индивидуальная беседа с ним была с его стороны знаком особой милости.

– Мы, связисты, – гордость армии! Наши соседи – тоже люди, только ракетчики. Поэтому они в облаках летают и эмблема у них совсем другая.

Среди солдат послышался гул непонимания.

– Гвардейцы, по-моему, вы в строю чувствуете себя слишком вольно. Поэтому вам команда «Смирно!» Отставить смешки. А чтобы неповадно было, приказываю всей роте копать траншею отсюда, – он показал на забор, – и до вечера, – взглянул на командирские часы. – Учитесь совмещать пространство и время – в жизни пригодится. Рядовой Тихонин, ты всё понял?

– Так точно! – раздался звонкий голос замыкающего строй. – Забор понял, время – нет.

– Тогда не вздумай залезать в траншею. А то эти архаровцы твои метр пятьдесят с шапкой вмиг закопают. И даже не заметят. Тихонин, ты мне напоминаешь одиноко стоящую саперную лопату. Взгляни направо, что видишь? Стена! Грудь – колесом, животы подтянуты! Полшага назад шагом арш! А теперь что? Забор! Ты преодолеешь такую двойную преграду? – от стыда шея Тихонина полностью вошла в плечи, от чего он стал еще меньше ростом. – Кишка тонка! Да ты уже не только саперная лопата, а детская лопатка в песочнице.

Однако предварительная армейская подготовка уже сказывалась, и тот снова выкрикнул:

– Так точно!

– За самокритику ценю, но мне от этого не легче. К военной службе вы должны… нет, обязаны были готовить себя еще с первого класса: и физически, и морально, и психологически. А мы должны обучить вас технически – военным специальностям. На практике же получается, что вынуждены не только учить и натаскивать вас с нуля, но и воспитывать! А нянек в армии нет.

Виктор признал: «А ведь он прав! Какой-то разрыв получается между гражданской жизнью и службой. После призыва в армию словно попадаешь совсем в другую жизнь или в другое ведомство, где свои порядки, законы и правила. Эти ведомства будто противоборствуют. А ведь у них должны быть  единые цели и задачи».

– Ты посмотри на своих земляков: Копытова и Славного. Кого они тебе напоминают? Совковые лопаты – бери больше, кидай дальше. А от тебя – никакого толку. А ты, Копытов, чего ржешь в строю? Дом капитана Зорняка знаешь?

– Кто ж не знает, где его дочка живет.

– Завтра пойдешь затаскивать…

– Она что, такая затасканная? Ей ведь только семнадцать!

– Да не ее, а рояль. С тобой ефрейтор Малышкин пойдет. А то я тебя знаю: затащишь куда-нибудь в… потом всем полком искать придется.

– Кого? – просиял Виктор.

– Дочку вместе с роялем. Потом такого наиграете, что слушать тошно будет. А если ты такой умный, то пойдешь вместо Малышкина. Да, чуть не забыл: если предложат, не вздумайте есть горох. А то всю казарму провоняете. Вы поняли мою мысль? Мысль, как маршал во главе полков, состоит только из нужных слов. Так что вперед и за работу – без страха и упрека.

Славный не удержался:

– Со страхом не в бой идут, а ползут в обратную сторону.

– А я вас и не посылаю – не созрели еще. Вот и орудуйте лопатой!

И Виктор копал – жадно, с усердием, воспринимая это занятие как интенсивную тренировку. Вскоре его шустрая лопата наткнулась на что-то твердое: оказалось – подкова, ржавая и на вид какая-то невзрачная. Но больно уж жалобно на него «взглянула», и Виктор отнесся к ней с пониманием: не мог же он выбросить посланную ему судьбой удачу. А солдату она ох как нужна!

Вечером очистил ее от ржавчины и навел лоск. Вот теперь вполне прилично выглядит, оценил он, протирая находку портянкой. Однако возник вопрос, где хранить: в тумбочку нельзя, тайником еще не обзавелся. Тогда залез под кровать и привязал к панцирной сетке.

«По ночам будет оберегать мой сон», – решил он, укрывшись с головой темно-синим одеялом.

На следующий день сразу после обеда земляки и еще два молодых солдата из полка затаскивали на пятый  этаж тяжеленное пианино. Виктор сразу прикинул:

– Рояль даже в подъезд не вошел бы – пришлось бы разбирать.

Он с удовлетворением отметил про себя неразборчивость прапорщика в музыкальных инструментах. Копытов же готов был на всё согласиться:

– А чё, и разобрали бы, а потом собрали – лишь бы не служить.

– А запчасти лишние не остались бы? Ты гарантируешь? А кто настраивать будет?

– Я, конечно: я бы дочку так настроил – век бы меня любила!

А жена Зорняка и дочка уже крутились рядом и наперебой руководили нерасторопными, по их мнению, солдатами: видимо, сказывалась выучка главы семьи, приверженца строжайшей дисциплины и порядка. Получив всего две царапины на лицевой стороне, измученный старенький инструмент занял свое законное место, заранее отведенное ему на семейном совете. С облегчением вздохнули все. Скромные и весьма хилые помощники нижегородцев быстро убежали в часть, а Копытов с Виктором задержались в надежде хоть частично компенсировать истраченные силы. Копытов оказался мастером по этой части:

– Ой, всё здоровье потерял. Желудок так разболелся, срочно надо что-то проглотить. Иначе опять язва откроется, – притворился он.

Оставшись наедине, Славный пытался шепотом урезонить его, но в ответ получил: «Даром только птички гадят». Пришлось помогать другу и подыгрывать. Однако, как ни старался он поддержать земляка, сделать такое же кислое лицо ему так и не удалось.

Теперь дочку Клавочку словно подменили, стала чрезмерно любезна и внимательна – куда девались ее строгость и истеричная капризность. Она даже внешне похорошела.

– Мама, надо угостить ребят – они же чуть не надорвались. Да еще обеда лишились из-за нас.

Та мгновенно испарилась из комнаты и загремела посудой на кухне. Пухленькая Клавочка вплотную придвинулась к Копытову. Виктор как бы безучастно пристроился в кресле под торшером и разглядывал журнал мод. Когда поднял голову, удивился: молодая хозяйка уже сидела на коленях земляка и застыла в поцелуе. «Ну и Клавочка! На вид совсем  сопливая, а уже такая шустрая», – осудил он ее и, чтобы не видеть этого безобразия, снова уткнулся в журнал. 

Потом хихикающая парочка скрылась в ванной, где минут десять тщательно мыли руки, а заодно умывались, причесывались. Тут и сияющая мама подоспела.

– Кушайте, солдатики. Мой муж уж так любит горох, уж так любит!

Виктор от гороховой жижи с вареной колбасой сразу отказался и попросил чаю. Копытов же пренебрег предупреждением старшины роты и с жадностью уплетал угощение. Еще и нахваливал. А чтобы добру не пропадать, с удовольствием проглотил и порцию друга. Настала приятная пора поблагодарить хозяек. Виктор минут пятнадцать томился на улице, пока легкомысленный Копытов прощался в подъезде с очаровательной Клавочкой.

Взъерошенный земляк вышел, облизываясь, он чем-то напоминал избалованного домашнего кота.

– Ты знаешь, Витек, оказывается, я обворожительный.

– А я, выходит, обходительный – стороной обхожу подобных девиц.

– Ты хочешь сказать: бесподобных! Ох, и хороша чертовка! Просила не забывать, заходить в свободное от службы время. Эх, будь моя воля, моя служба состояла бы только из свободного времени. Да я бы вообще не уходил от нее. И так все два года! – снова облизнулся он.

– Смотри, дослужишься. Как бы не захлебнулся этой свободой.

В казарме же для Копытова начались нелегкие испытания: оказывается, за всё приходится платить, за удовольствия – в особенности. Прогнозируемые последствия превзошли даже самые смелые предположения Хохмачко. Копытов даже на себя произвел крайне неприятное впечатление и очень сожалел, что лишен возможности испытать в деле персональный противогаз.

Что же касается других, то их можно понять: от него шарахались, зажимали нос и обходили стороной. А зловонный горох упорно проявлял себя, причем в самые неподходящие моменты. Предусмотрительные солдаты вынесли кровать Копытова в сушилку – к туалету поближе,  чтобы он ночью пропотел и проветрился как следует, а то до бани – целых трое суток!

Огорошенные мысли полночи безжалостно терзали беднягу в «кабине солдатской задумчивости», и в результате глубоких раздумий он пришел к выводу: горох теперь не для него!

Глава 6 Первые конфликты

Мелкие радости только путаются

под ногами крупных неприятностей.

Скоро солдатская жизнь Виктора потекла обычным, размеренным ходом. Он привык анализировать и подводить итоги: за день, неделю, месяц… Оценивая свое положение, он не мог не признать, что каждое мгновение дается человеку не просто так, а с определенной целью. Происходят очень важные процессы, даже если они на первый взгляд кажутся обыкновенными и ничего не значащими.

– Мы познаем жизнь, а она познает нас. Получается взаимный интерес.

А в армии все на счету и все на виду, поэтому к каждому такое пристальное внимание. Виктор жил этой жизнью и как бы со стороны наблюдал за ней, подмечая ее характерные особенности.

С первых дней пребывания в части новобранцы попали под жесткую «опеку» старослужащих – «черпаков», «дедов» и «дембелей». Последние громогласно заявили о себе, когда в середине декабря Тихонин сразу после подъема радостно объявил:

«До приказа осталось сто дней!»

Казарма сотряслась от дружного «Ура!».

Жертвы определились сразу. Слабовольные и недостаточно физически развитые солдаты, такие как Тихонин и Туралиев, безропотно смирились со своим положением. Попав в зависимость, они исполняли все прихоти нагловатых «дедов», «стариков» и оказывали им всяческие услуги: стирали и гладили форму, подшивали подворотнички, чистили сапоги, заправляли постели, бегали за продуктами в ларек. В столовой их порции ужимались в пользу вечно голодных старослужащих. Каждый день дембеля подзывали к своему столу молодых и требовали четкого ответа: сколько осталось до приказа? Если тот ошибался, то его кусок масла круто солили или перчили и заставляли съесть.

Наибольшей агрессивностью и наглостью выделялся всё тот же Гусяков. Обладая скверным, капризным характером, Гусь просто патологически не переносил довольных и счастливых лиц. Сморщенный лоб, злобные глаза, глубокие складки от крыльев носа и опущенные края тонких губ – всё это свидетельствовало, что человек напрочь лишен радостей в жизни. Постоянное недовольство и плохое настроение изнутри съедали его, лишая даже слабых перспектив на возможное оздоровление.

Гусю до всего было дело. Он словно искал повод, чтобы завести себя и разрядиться. При этом всякий раз он бурно реагировал по любому пустяку. К солдатам обращался не по именам и фамилиям, а по насмешливым прозвищам, которыми щедро одаривал каждого. Командиры и начальники не являлись исключением. Ротного он окрестил «рвотным», взводного – «взведенным», старшину – «страшиной», старшего сержанта – «страшным», сержанта – «сэром Жаном»… А узел связи называл не иначе как санузлом.

Однажды после подъема спесивый Гусь повелительным тоном прогнусавил в сторону Виктора:

– Эй ты, салага, с сегодняшнего дня будешь заправлять мою постель. – Их кровати стояли рядом, и это соседство не доставляло Виктору особого удовольствия.

Откровенное хамство резануло по самолюбию молодого солдата. Виктор бросил на неуклюжего и надменного соседа презрительный взгляд, но промолчал. После пробежки и умывания Гусь оделся и перед построением направился в курилку. Во время утренней поверки прапорщик Хохрячко был вне себя:

– Рядовой Гусяков, выйти из строя. Почему постель не заправлена? Молчать! Мне плевать на твои объяснения! Ты думаешь, если ты Гусяков, то с тебя как с гуся вода? Я тебе покажу, где раки зимуют!

От злости зрачки Гуся сузились и забегали. В воспитательных целях Хохрячко решил  воспользоваться своей властью и проучить зарвавшегося наглеца. И он своего не упустил.

– Объявляю два наряда вне очереди.

Из груди строя вырвался странный гул, в котором слилось всё: возмущение и одобрение. Со стороны новобранца это был смелый вызов не только Гусю, но и всем старослужащим. Виктор это понимал и мысленно готовился к отпору. Но всего предусмотреть просто не мог. Уже вечером он столкнулся с первыми происками в свой адрес. Тщательно укладывая штаны и куртку на табуретке, Виктор обратил внимание на темное пятно на одеяле. Оно оказалось мокрым. Заглянул под кровать – там обнаружил лужу. Что же предпринимать? И пока толстомордый сосед отсутствовал, Виктор поменял постели.

«Наверняка это его рук дело», – решил Виктор. И лежа в сухой постели, притаился в ожидании дальнейшего развития событий. А они обещали вылиться в серьезный конфликт.

Гусь где-то задерживался. После команды «Отбой!» выключили свет, а он словно чувствовал и не спешил в свою мокрую постель. Пока Виктор ломал голову, Гусь, воспользовавшись отсутствием старшины роты, с другими дембелями чифирил в каптерке. Побаиваясь всё же дежурного по части, он осмотрительно выглянул в коридор и распорядился:

– Дневальный, поставь кого-нибудь на фишку. Пусть на шухере постоит, пока мы тут… делом занимаемся. 

За разговорами засиделись. Уже во втором часу Гусь в потемках разделся и с привычной лихостью нырнул под одеяло… Как и следовало ожидать, тут такое началось! Уснувшую казарму тут же разбудил отборный мат. В случае войны или пожара он вряд ли был бы таким громким и эмоциональным. Вскочившие солдаты переполошились: кто-то спросонья бросился к выходу. Тотчас резанул по глазам свет и осветил следующую картину: взбешенный Гусь метался у своей кровати и грозно размахивал кулаками. Но броситься на молодого соседа, с вызывающим безразличием наблюдавшего за ним, и вылить на него свой бешеный гнев всё же не рискнул. Вскоре последовала его громогласная команда.

– Тихоня, а ну неси свою постель, а эту себе забирай.

Теперь Виктору стал известен и непосредственный исполнитель. Но этим инцидентом конфликт не ограничился. Наступило бодрое многообещающее утро. После резвой команды «Подъем!» послышался едва прорезавшийся голос: «Дембеля, до приказа остался девяносто один день!» Виктор привычно схватил штаны и удивился: какие-то тяжелые. Присмотрелся, пощупал: да они только что с мороза, а концы штанин, крепко связанные в узел, превратились в сосульки. «Значит, ночью их намочили и вынесли на мороз», – определил он. Наблюдавший за подъемом роты дежурный по части старший лейтенант Хромов участливо подошел к новобранцу. Все эти шуточки и армейские забавы он прошел еще на первом курсе училища – там еще и не такое вытворяли! Но здесь! С его подчиненными! «Придется принять самые жесткие меры», – решил принципиальный офицер.

– На пробежку не выходи, приведи себя в порядок, – спокойно распорядился он, хотя в душе негодовал. – Как ты думаешь, чьих рук дело?

Виктор только пожал плечами.

– Ничего. Сам разберусь, – пообещал Хромов и решительно направился к выходу.

Терпеть подобное он не собирался, но потом решил всё сделать чужими руками. Приказ есть приказ. И исполнительный Хохрячко долго не церемонился – чтобы неповадно было остальным, он во время утренней поверки всем устроил разнос:

– Я не потерплю «дедовщины»! Буду ее пресекать не только в зародыше, но даже в процессе зачатия. У нас нет и не будет ни «стариков», ни «дедов»-пердунов, ни их детей, ни внуков. Да-да, никаких «духов», «слонов», «черпаков»… У нас все равны. За каждый выкрик об оставшихся днях до приказа буду давать два наряда вне очереди. Все запомнили? Виновные не будут вылезать из туалета и усердно драить зубной щеткой «очки» и писсуары. Не советую со мной связываться, когда я в гневе.

Однако воспитательной работы Хохрячко хватило только до отбоя. Виктор на себе ощутил ее «положительные» результаты. Ночью полусонным он побрел в туалет и только вошел, как свет вдруг вырубился. Он предусмотрительно отскочил к окну и приготовился к встрече. Дремота мгновенно улетучилась. Дверь распахнулась и, судя по топоту сапог, вбежало четверо. Виктор вслепую отбивался жестко: в ход пошли руки и ноги. Правда, и самому несколько раз досталось палкой. Когда он вырвал ее и пустил в ход, раздались истошные вопли, послышался ретирадный топот налетчиков. Тотчас воцарилась подозрительная тишина. По-прежнему было темно и жутко. Виктор перевел дух, выждал две минуты и вышел в коридор. Дневальный виновато опустил голову и поспешил скрыться в сушилке. Виктор ворвался следом, зажал его в углу и потребовал назвать посетителей туалета. Тот сразу почувствовал силу и не рискнул испытать ее на себе: назвал всех, в том числе и Гуся.

– Значит, пришло время действовать решительно, – пришел к выводу Виктор. Иначе заклюют, запинают и размажут по стенке.

Уже на следующий день он троих поочередно заводил в сушилку, где каждый разговор начинался точными предупредительными ударами по животу – синяки-свидетели никому не нужны. С Гусем он решил действовать иначе. Но не успел.

Ночью ему на голову набросили одеяло, сверху навалились несколько человек. Виктор пытался сопротивляться, но силы оказались неравными. Его били бляхами и кулаками. Истязание заняло всего несколько секунд, после чего налетчики организованно разбежались.

Высунув голову из-под одеяла, Виктор с облегчением вдохнул полной грудью далеко не свежий, но всё же спасительный воздух и услышал, как в разных углах казармы шаркали торопливые шлепанцы. Послышались вздохи облегчения и беспорядочный скрип, которые поглотились наступившей тишиной, как будто ничего и не случилось. Все затаились. Гусь сделал вид, что крепко спит, а для убедительности стал громко сопеть, но он явно переигрывал.

Наступившее утро, казалось, ничем не отличалось от предыдущих. Но эта таинственная обыденность таила в себе нараставшую нервозность. После завтрака Гусь словно  испарился. Уж не поджарился ли, подумал Виктор, теряясь в догадках, когда обошел все классы и другие помещения. На занятиях он отсутствовал, в наряде его тоже не было. Только перед обедом Виктор выяснил, что тот находится в казарме. Сославшись на недомогание, он получил разрешение отлежаться, отдохнуть.

«Ну что ж, может, это и к лучшему», – признал Виктор и со своим неразлучным земляком Копытовым решил навестить «больного». Попутно решили осуществить поиск пропавшей у Славного сгущенки. Уже наученный горьким опытом, он предварительно пометил этикетку крестиком, что не только облегчало розыск по горячим следам, но и сразу доказывало виновность главного подозреваемого. В первую очередь подозрение пало на прожорливого соседа, большого любителя до чужого, особенно сладкого. Беззаботный Гусь блаженно отсыпался, когда пострадавший сыщик обнаружил в его тумбочке крестоносную пропажу. Правда, осталось только полбанки.

Земляки расположились с обеих сторон кровати, и Виктор резко сдернул с Гуся одеяло. Тот вылупил испуганные глаза и хотел  вскочить, но Славный намертво прижал его ногой, пружины жалобно заскрипели и застонали.

– Ну что скажешь, Гусь лапчатый? Врезать бы тебе сейчас, да не в моих правилах: лежачих не бью. Но запомни, гнида, если еще раз сам возникнешь или кто-то из твоих «шестерок», на первых же стрельбах яйца твои враз отстрелю, – предупредил Виктор и бросил на соседа презрительный взгляд. – Они будут моей главной мишенью. Тебя это устраивает?

– Да ты что, псих? – испугался Гусь, прикрываясь дрожащей рукой.

Ухмыляющийся Копытов извлек из кармана большие ножницы и перед лицом «больного» угрожающе продемонстрировал их колющие возможности.

– Это я псих – мне всё можно. Витек, а чё ждать? Может, прямо сейчас? Не хочешь, ну и зря. Тогда я ему моргалы выколю, чтоб больше попусту не хлопал. Я из его рожи сейчас сделаю дупель «пусто-пусто». Красивым станет, как моя задница!

Копытов сделал резкое движение ножницами, Гусь со страха зажмурился.

– А ты трус, оказывается. Такую вонь поднял! Наложил, сволочь? Фу!  – Копытов прикрыл нос. – Смотри-ка, он и без гороха способен.

– Да вы чё, мужики? Я вам ничего плохого не сделал! – черные зрачки Гуся панически забегали, как мыши в клетке при виде кошки.

– Так мы все-таки «мужики», а не салаги? Как мы сразу выросли в твоих глазах! Это хорошо, что ты начинаешь кое-что понимать, – улыбнулся Виктор, но Копытов вошел в раж:

– Ладно уж, уговорил – я сейчас не буду. Лучше сделаю это ночью, чтоб никто не видел и не слышал. Без свидетелей всегда лучше. Так что жди, друган... будущий пустушечный дупель.

Виктор убрал ногу с тела Гуся и потребовал, чтобы тот встал. Он нехотя подчинился и стал прилизывать свои непослушные волосы. Славный врезал ему в солнечное сплетение – тот застонал и скорчился от боли.

– Это для твоей же пользы. А теперь падай, – Виктор ударил по затылку, и тот со скрипом рухнул на кровать. – Да, чуть не забыл: ты же у нас сладенькое любишь? Так что придется тебя сгущенкой накормить… – Виктор опрокинул банку, из которой потекла матовая струя. Попадая на красную физиономию Гуся, она медленно растекалась. Вскоре его глаза, лоб, щеки стали заплывать ползучей липкой массой. Когда струйка стала совсем тонкой, Виктор заботливо набросил на гнусавого соседа одеяло:

– Смотри, не простуди свои «причиндалы» – мои будущие мишени.

После этого разговора «по душам» Гусь по ночам стал беспокойным. Часто стонал, вскрикивал, просыпался от страшных сновидений. Вскоре испытание его нервной системы закончилось тем, что он поменялся кроватями с приятелем-сержантом. Но от угроз Копытова это его не спасало. А тот всегда отличался завидной настойчивостью и прямолинейностью: каждый раз, встречая свою будущую жертву, он радовался, как голодный охотник при виде зажаренной дичи. Испуганный Гусь не знал, куда от него деться. Копытов же ухмылялся и шепотом напоминал о своем  обещании. Гусь воспринимал его слова всерьез: от этого непредсказуемого сумасброда всего можно ожидать.

Через два дня командиры грозились провести стрельбы. Узнав о дате, Гусь решил не рисковать и срочно слег в медсанчасть с жалобами на острую боль в животе. Копытов с Виктором быстро и со знанием дела поставили диагноз: его прошиб понос со страху. Они добродушно посмеялись и единогласно отметили: без него воздух в казарме только чище будет.

Отсутствие Гуся совершенно не сказалось на боеготовности не только дивизии, но и роты связистов. Командир взвода Хромов проводил практические занятия с группой телеграфистов. Вдруг его срочно вызвал подполковник Юрасов – это уже выглядело не совсем обычно. Отсутствовал недолго. Вернувшись, старший лейтенант с беспокойством в голосе объявил:

– Славный, тебя зачем-то приглашают в военную контрразведку. Что, даже не догадываешься?

Внешне спокойный Виктор недоуменно пожал плечами и привстал.

– Не стоит бежать от собственной судьбы – всё равно не удастся, – ответил он, стараясь унять невольную внутреннюю дрожь – всё-таки волнение проявило себя. А озабоченный офицер подробно объяснил, где находится этот, по его мнению, начиненный всевозможными тайнами кабинет. Присутствующие удивленно переглянулись и промолчали. Каждый подумал: «За что?»

Виктор не стал ломать голову над причиной вызова – на месте всё станет известно. Под ногами приятно хрустел свежий сухой снег: солдаты еще не успели убрать. Погруженный в бело-серебристый океан безмолвия, Славный шел по ровному коридору, хотелось громко крикнуть и услышать ответное эхо, но счел подобное поведение за мальчишество. Как же завораживало голубое небо, призывавшее в полет! Он бы рад взлететь облачком, да крылья подрезаны, да еще двухметровые утрамбованные стены, украшенные свежим пушком, до слез слепили глаза.

Славный подошел к двери и только сейчас с волнением представил, что его ждет: всё начнется с вопросов – нужных и ненужных, прямых и наводящих, вопросов-ширм и вопросов-ловушек. Прислушался и тихо постучал. Высокий сухощавый офицер встретил его приветливо и даже предложил присесть. Удивленный Виктор подчинился и приготовился к атаке с его стороны в виде каверзных вопросов. Однако ему пришлось только слушать. Майор Буров довольно точно обрисовал обстановку, сложившуюся в их роте и, как бы между прочим, напомнил о грозящем отстреле определенных жизненно важных органов. Виктор крайне удивился его осведомленности.

– Так что ты можешь сказать по этому поводу? – майор просверлил Виктора острым взглядом.

– Только одно: козел! Хотя возомнил себя «дедом». Значит, старый козел!

– Ну, брат, если всех козлов отстреливать, то кто же тогда служить будет? – озабоченно покачал головой майор. Ему понравилась простота этого прямолинейного парня. Да и его телосложение говорило о многом. Такой может за себя постоять, настоящий боец! – А с баранами что будем делать? Тоже лишим наследства?

– Думаю, что Российской армии не нужны ни козлы, ни бараны, ни ослы… А настоящие мужики!

– Согласен. Да где ж их столько взять-то? Ты посмотри, какая сейчас смертность. А молодежь хилая: набирать стало не из кого. К восемнадцати годам у призывников ворох болезней. Правда, есть и такие, которые ищут лазейки, чтобы избежать призыва… И находят! Но многие действительно не годны. Я уж не говорю о всяких там дистрофиках, алкоголиках, шизофрениках, судимых… – Майор закурил и открыл форточку. Виктор нервно под столом потирал вспотевшие ладони, свежего воздуха ему как раз и не хватало. – А что в армии творится: то побег, то самострел, а то безжалостный отстрел своих сослуживцев. Да что говорить – строем стали покидать расположение своих частей! Вот до чего дожили! А сколько наркоманов! Даже в нашем военном городке, казалось бы, святая святых – ракетные войска стратегического назначения! – наркотики появились. То тут, то там изымаем. И каналы ведь находят. Поставь такого наркомана на боевое дежурство, даже представить трудно, что он может натворить! Но об этом мы подробно поговорим в клубе. Я расскажу, что у нас в дивизии творится, как рвутся к нам криминальные элементы, террористы и иностранные разведчики. А также о разгильдяях и злостных нарушителях воинской дисциплины… Но ты-то не такой. Или и вправду во время стрельб хотел Гусякову отстрелить кое-что? – майор снова пристально взглянул на Виктора.

Тот застенчиво улыбнулся.

– Нет, конечно. Я только хотел его припугнуть. Уж больно он подленький мужичонка. А фиговым листком подлость не прикроешь – она из него так и прет.

– Ну и «шуточки» у тебя. Да и методы воспитания – не очень. В вашей части еще нормально. Там люди проверенные, с допусками. Бывают, правда, кое-какие шалости. А вот что в других родах войск творится! Не во всех, конечно…

– В темноте не только грязь, но и мразь не видно. До поры до времени, конечно. Но если не бороться, так… Я считаю, что всё зависит от командира части и от офицерского состава.

– Ваш Юрасов – мужик что надо! Проявляет человечность и заботу. Но и расхлябанность, разгильдяйство всякое не терпит. У него не забалуешь, не расслабишься – когда требуется, умеет жестко спросить и твердо потребовать. Иначе нельзя. Что же касается тебя, то я ознакомился с твоим личным делом. Уверен, ты и без автомата в состоянии постоять за себя, – майор Буров решительно протянул руку.

– На том и стоим.

Это было сказано так уверенно и просто, что офицер ни на минуту не усомнился в искренности его слов и доброжелательно улыбнулся.

– А я со своей стороны приму меры.

Довольный Виктор не спешил возвращаться в казарму. Его радовали и ясное безоблачное небо, и ослепляющий белизной снег, и ритмичный хруст под ногами. Впервые после призыва он шел вне строя, никуда не спешил и находил в этом редкую возможность забыть обо всем на свете и ощутить блаженную свободу. Хотелось прыгать от прилива бодрости или куда-то безоглядно бежать без устали. Но куда? На ближайшие два года путь его определен и ограничен четкими рамками. И всё равно он испытывал какое-то безрассудное мальчишеское довольство. Виктор взял на пробу горсть свежего снега, напомнившего сахарную вату, – он показался вкусным и даже сладковатым. Сразу вспомнились эпизоды из беззаботного детства: почему-то только праздничные и воскресные дни – они всегда виделись ему солнечными. Невольно Виктор мысленно оказался в зимнем лесу – ему лет шесть, а он стоит на маленьких лыжах и не знает, что делать. Застыл на поляне, опасливо озирается, а вокруг всё закружилось: сосны, ели, елочки, сверкающие снежинки... Он растерялся и собирался уже закричать, и вдруг – из-за мохнатой ветки выглянуло улыбающееся лицо отца. И тут же с огромной елки на него обрушились скользящие хлопья. На весь лес разнеслись радостные голоса и смех.

Вернувшись в реальность, умиротворенный Виктор задрал голову и закружился от счастья. Он наслаждался здоровой сибирской природой и чудной сказочной погодой. Однако сверкающий тоннель вел в одном направлении, – поэтому вольное снежное царство вскоре предстояло покинуть и снова нырнуть в подземное сооружение, чтобы оказаться в душном техническом классе.

Старшего лейтенанта Хромова он заметил еще издали. Тот курил у входа в бункер. Виктор невольно замедлил шаг и только сейчас понял, что за ним всё это время следовали его мысли. Он их гнал прочь и хотел продлить блаженные секунды свободы. Но его сапоги словно втаптывали их в трескучий снег. Вид  подчиненного показался командиру взвода уверенным.

– Ну, как дела? – спросил он на всякий случай.

– Нормально, – сухо ответил Виктор, будто вернулся после очередного наряда.

– А что так долго? Чем интересовались? Натворил что-то?

– Нет.

– Значит, всё в порядке? А зачем тогда вызывали? Странно.

Но настаивать деликатный офицер не стал. Однако среди любопытных оказались и рангом пониже. После занятий дневальный передал Славному приказ Хохрячко: срочно зайти к нему. Старший прапорщик встретил его улыбкой до ушей.

– Как настроение? Как служится?

– Хорошо тебе сегодня или нет, ты можешь оценить только завтра.

– Понял тонкий намек. Но только мне и по секрету: про прапорщиков, случайно, не спрашивали?

– Нет. Даже прямо в глаз.

– Не темнишь? – удивился Хохрячко, будто ему только и хотелось этой темноты. – Ну и ладненько. А сами-то они как настроены?

Славный как-то неопределенно пожал плечами.

– Да обыкновенные мужики, и настрой у них – что надо!

– Ну, не скажи. Это мы обыкновенные, а они обыскновенные! Ты меня понял? – почти прошептал опытный подпольщик.

Вспомнив недопитый пузырек и сорванное увольнение, Славный с обидой отметил про себя: «У кого что болит, тот о том и говорит», а вслух намекнул:

– Тогда, выходит, вы коллеги?

Тот понял, о чем речь, и выразительно среагировал плечами и разведенными руками: служба, мол. Затем громко и ободряющим тоном добавил:

– Если что, не стесняйся, заходи в любое время. Я как Чапаев. Вместе будем чай пить и наводить порядок. Ты же меня знаешь – я за правду горло перегрызу, а справедливость – дело моей чести!

– Ну кто же вас не знает, – с иронией заметил Виктор и любезно пообещал каждый раз заходить и советоваться после своей задумчивости в туалете.

Старшина роты удовлетворился таким ответом, но национальное и профессиональное любопытство не оставляло его в покое:

– И всё же какого рожна им надо? – Виктор крепко сомкнул толстые губы, оставив вместо них тонкие полоски. – Понял, можешь не продолжать – значит, подписку о неразглашении взяли. Тогда молчи, и никому. Потом мне одному расскажешь. А пока иди.

 

Сибирский кот по кличке Василий Василич у всех связистов был любимчиком. Его прозвали так в честь подполковника Юрасова, который принес его в казарму совсем маленьким. Со временем кот стал жирным, неповоротливым и пушистым. Днем он предпочитал кабинет командира части, а ночью приходил в казарму и считался другом солдат. Они подкармливали его, играли в свободные минуты, хотя в руки он давался далеко не каждому. Баловал Василий Васильевич своим вниманием только тех, кто пользовался у него симпатией. Поэтому связисты считали за честь, когда он, мурлыкая задушевную кошачью песню, сидел на коленях или спал в их кровати. Шутники в вечернее время заклеивали на верхней табличке звание и фамилию Юрасова, получалось, что командиром части становился не кто иной, как сам Василий Василич-младший.

После ужина солдаты обычно приводили свою форму в порядок и писали письма. Виктор поглаживал задремавшего кота и читал книгу. Тихонин сидел рядом и что-то лихорадочно строчил. Вдруг отвлекся и открылся:

– Так домой хочется. Хоть на денек… Эх, вернуться бы сейчас в школу.

Славный с пониманием отнесся к его желаниям, но оставался реалистом.

– Кто же оглядывается на свою тень?!

– Так захотелось домашней пищи, аж слюни текут.

В животе у него вдруг громко заурчало, он извиняющимся взглядом посмотрел на земляка – откровенного осуждения не последовало. Желудок не угомонился и снова «замурлыкал» свою заунывную «песню». Тихонин сорвался с места и убежал в туалет. Виктор невольно заглянул в его недописанное письмо, глаза замерли на последних фразах: «…Сегодня отрабатывали выход из строя. А завтра будем отрабатывать уход в самоволку. Хотя с порядком возвращения в часть нас еще не ознакомили, но я уже готовлюсь…»

Виктор сразу понял, кто является идейным вдохновителем и практическим наставником Тихонина, и быстро отыскал внешне невозмутимого Копытова:

– Ты с Тихоней насчет самоволки больше не шути. Как бы не пришлось потом отвечать…  А если сам надумал сбегать, это твое личное дело.

– Он что, полный дуб? Вообще шуток не понимает. Я ему образно говорил, а он всё за чистую монету принял. Вот пень-то!

Виктор улыбнулся, но поведение земляка не одобрил.

– Лучше быть пнем, чем верхушкой спиленного дерева.

А вскоре Славный заметил, что Тихонин тянется к нему. В свободное время Виктор на разминку – и он за ним.

– А можно, я с тобой?

Славный усмехнулся: тот своим видом внушал дремотную лень.

– Смотря что?

– Бегать.

– Как говорит мой друг: легкая пробежка от долгов так затянулась, что превратилась в вечный марафон. Если привыкнешь – здорово!

В тот же день начался нелегкий процесс приобщения хиляка к физкультуре. Правда, он сразу отставал и в общей сложности пробегал вдвое меньше, но для него и это событие, если не подвиг! Отжимаясь от земли, Виктор предупредил:

– Ты что так пыхтишь? Во время бега следи за дыхалкой.

– Есть, товарищ командир и тренер. А почему? 

– У некоторых второе дыхание открывается тогда, когда еще и первое не наступало.

Подмигнув, Славный повис на перекладине и начал подтягиваться. Тихонин с завистью стал считать, а затем и сам попытался что-то изобразить. В этот момент Виктор еле сдержал себя, чтобы не расхохотаться. А когда «тренер» заскочил в сушилку, тут же заглянул и прилипший «хвост».

– Ты только себя не перегружай, а то мышцы будут болеть, – предупредил Виктор, показывая на самые маленькие гантели. Сам же перешел к штанге. Услужливый Тихонин наблюдал за ним и по команде с удовольствием насаживал более тяжелые «блины». Глядя на своего добровольного помощника, Виктор вспомнил, как тот вместе с автоматом упал с бревна в сугроб и исчез, а вся рота дружно заржала, подобно молодому табуну, когда тот резвится в чистом поле.

     Виктор еще раз внимательно взглянул на вспотевшего земляка. К своему стыду, он не мог вспомнить его имени.

     – Слушай, я даже не знаю, как тебя зовут, – признался он.

     – Тихоня, – недоуменно пожал тот узкими плечами.  

     Удивленный Виктор даже повеселел:

     – Оказывается, и ты не знаешь своего имени. Во как тебя выдрессировали! Ничто так  не пристает к человеку, как грязь и прозвища.

     Тот виновато насупился: 

     – Все Тихоня да Тихоня – вот я и сроднился. А зовут Харитоша.

     – Харитон, наверно? Ну, если тебе так нравится, пусть будет Харитоша – не возражаю. Всё лучше, чем Тихоня. Уважай себя. Не оценивай свою жизнь слишком дешево – она и так тебя ни во что не ставит. Больше на это прозвище не откликайся – постепенно привыкнут. Так и говори: у меня имя есть, как у тебя, у него и всех других. Уяснил? – Тот кивнул. Виктор решил: чтобы человека побудить, сначала его надо разбудить. – Давно собираюсь тебя спросить: почему ты позволил подмять себя? Тебя оскорбляют, унижают, а ты молчишь, словно аршин проглотил!

Взволнованный Тихонин надулся.

– А что я сделаю один?! – Виктор еще раз внимательно взглянул на него: маленький, головастенький, с крупными зелеными глазами и вдавленной челюстью – и почувствовал глубокую жалость к этому беззащитному созданию в погонах.

«Его самого защищать надо», – с обреченной безутешностью решил он, а Тихонин, словно прочитав его откровенные мысли, смутился. Не поднимая головы, он что-то пробурчал себе под нос.

Крепко взявшись за гриф, Славный взметнул штангу вверх.

– Я же не шестерю, Копытов – тоже. И ты не маятник, а что же колеблешься?

– Ты – сильный! А Копытов вон какой: любому глаза выколет или нос откусит! С ним  боятся связываться. У нас в роду все такие: маленькие и узкие. И фамилия такая! Бабушка говорит: у меня смиренная душа, и этот крест я должен нести всю жизнь.

– Да ты, я гляжу, фаталист! Эта позиция ошибочна – она придумана слабаками, чтобы спокойно плыть по течению и не сопротивляться обстоятельствам. Быть смельчаком – не всем дано. Это большое счастье!

– Почему?

– Не трусом же. – Тихонин воспринял это на свой счет и надул губы. – Потому что побед без борьбы не бывает, – продолжал Виктор, увлекаясь собственными мыслями. Про себя же заметил: «Узкие люди известны в узких кругах, а широкоплечие и широкие душой – широко известны в широких, а сильные, в первую очередь духом, – среди сильных».

Еще раз оценивая внешность земляка, он попытался заставить его серьезно задуматься:

– Узость мыслей – гораздо хуже, чем узость тела и хилость рук. Бицепсы можно накачать, массу тела нарастить, а вот с головой – намного сложнее.

– Может, ты и прав, но это не про меня. Со мной всё гораздо сложнее.

– Скажи, а зачем воды мне в постель налил? Ах, приказали… – В глазах Виктора застыло   негодование. – Лучше плевок в лицо, чем клевета в спину, а ты втихаря… Не по-мужски.

Страх затравленной души Тихонина отразился на его лице.

– Они заставили, хотя внутри всё протестовало. Я потом всю ночь плакал.

Для убедительности он жалобно шмыгнул носом.

– Но ведь мы же земляки, должны вместе держаться, а ты… – Возбужденное лицо Тихонина увяло, стало бледным и старым, взгляд потускнел и погас. Отвернувшись, он пожал опущенными плечами, руки безвольно болтались плетьми. У него был такой вид, будто его собрались бить, а он смиренно готов принять любые, даже незаслуженные побои. – Мы с тобой сослуживцы. Для меня это слово означает: вместе служим… не «старикам» и даже не командирам, а Отечеству! А для тебя, наверно, корнем является сигнал «сос!» и «лужи», в которых ты вот-вот утонешь… если тебя не спасти.

Виктор увидел в глазах Тихонина такую ничтожную забитость и убогость, что его стало жалко. А тот сжался в жаждущий пощады комок и своими глазищами жертвы уставился снизу, будто щенок из подворотни. Не выдержав напряжения, Тихонин смиренно вымолвил:

– Ты возвышен, а я унижен. Ты дерзок на язык, тяжел на руку…

– Но не легок на ногу, если драка предстоит. Что же касается тебя… то это можно изменить. А за правду спасибо! Искренний человек – ближе к истине! Мой тебе совет: каждый день многократно, до одури повторяй, что ты лучше, чем кажешься самому себе. И помни: не так-то легко отделаться от своей совести. А теперь бери гантели. Ничего, Харитоша, через полгода ты станешь настоящим солдатом! – пообещал Виктор, наблюдая, как земляк старательно накачивает свои бицепсы, напоминающие пока петушиные коленки.

– Быстрее бы пролетели два года, – пропыхтел земляк-хиляк.

Виктор даже замер с гирей в руке.

– Не спеши – ведь это годы твоей жизни! Так стоит ли их вычеркивать, отбрасывать или ускорять. Всякое уже случалось, многое предстоит… Тем и интереснее.

– А ты и вправду в меня веришь? – изменился тот в лице. – Скажи, почему у тебя всё получается, а у меня нет?

– Надо много работать, ждать и верить в себя. Рад, что ты сделал первый шаг… И начал с физической подготовки. Теперь твоя задача – выдержать, не бросить. Стисни зубы и терпи.

– Я почему-то всегда боюсь всего нового.

– А я ко всему чужому и новому подхожу смело. Мне интересны загадочные люди, явления, факты. Я не раб обстоятельств, и трудности меня не пугают. Настрой такой.

– Правда, не боишься? – засомневался Тихонин. – А как же страх?

Конечно же, иногда и он посещал его, всего на минуты, на секунды, но Славный исключительно в педагогических целях не мог сознаться в этом. Поэтому в запальчивости выдал:

– Я выше всего этого!

– Тебе чего – ты вон какой! А как же маленьким?

– Дело не в росте, а в характере. Благодаря тренировкам я сумею постоять за себя. А за тебя, Туралиева… других солдат – меня просто не хватит. Так что привыкайте сами давать отпор. Вот и ты – ничего не бойся, – приободрил земляка Виктор и весело подмигнул. – Верь в чудо и в удачу, а надейся только на себя и надежных друзей. И еще, ты никогда не улыбаешься: если тебе не до смеха – займи. Потом вернешь с лихвой.

Озадаченный Тихонин слушал с открытым ртом, он безоговорочно верил Виктору и не требовал доказательств.

Глава 7 Долгожданные письма

В письмах не только сокровенное,

но и откровенная правда.

В первом послании Глебу Виктор подробно расписал начало своей армейской жизни. Как всегда был честен: не забыл упомянуть про свое постоянное недосыпание, усталость после изнуряющей шагистики по плацу и про то, как трудно идет освоение телеграфного аппарата. Домой писать не торопился. Никак не мог простить матери ее измену отцу. Потом все-таки решился, но написал коротко и сухо. Справился о здоровье отца и пообещал писать чаще и подробнее.

Мать же каждый день думала о сыне и переживала, что до сих пор от него нет известий. Мысленно она уже написала ему десятки писем, пытаясь объяснить случившееся. Всю жизнь она проработала бухгалтером, полгода назад ее взяли заместителем коммерческого директора в престижную торговую фирму. По характеру Галина Николаевна была энергичной и общительной женщиной. Ее приятная русская внешность, простота, веселость и притягательная душевность не могли не нравиться мужчинам.

В тот роковой день, когда сын неожиданно вернулся из Ростова-на-Дону,  генеральный директор фирмы Юрий Братчиков отмечал свой день рождения. Поздравлять начали с обеда, который незаметно перерос в торжественный ужин. Галина Николаевна не могла остаться в стороне и попросила слово.

– Дорогой Юрочка, ты для нас самый лучший начальник!

– А для тебя? – не удержался Братчиков, не скрывая своего внутреннего волнения.

– Для меня тоже. Ты добрый, отзывчивый, внимательный…

– А еще?

– И собой хорош! Красив, в расцвете сил и лет… Энергичный, деятельный – ну настоящий трудоголик! Мы все тебя любим, уважаем, ценим…

– А ты?

– А как же без меня – я же член коллектива. Желаем тебе успехов не только в работе, но и в личной жизни. Пора определиться и найти самую желанную и преданную спутницу жизни.

Сотрудники и сотрудницы громко поддерживали ее. После дружных выкриков Галина Николаевна, как и другие женщины, тоже поцеловала его в щеку и вручила подарок. Праздник продолжался, подъехали новые гости, за столом стало тесно.

В разгар шумного застолья Галина Николаевна покинула его по-английски.

Не прошло и часа, как раздался нежданный звонок. Недоумевающая Галина Николаевна распахнула дверь и застыла в изумлении – на пороге с огромным букетом сверкал от счастья именинник!

– Галочка, ты сбежала, даже не попрощавшись. Я решил продолжить, сделай одолжение, не омрачай радостный для меня день и не прогоняй бедного сироту.

Через мгновение цветы оказались в ее руках, а содержимое пакета – на столе. Галина Николаевна еще раз поздравила далеко не бедного «сироту» и залпом выпила целый фужер шипящего напитка. Он включил магнитофон и закружил ее в задорном танце. А когда затихли последние аккорды, артистично опустился на колено и поцеловал ей руку.

Именно в этот момент дверь распахнулась и ворвался изумленный Виктор. Его злой взгляд и брошенная сгоряча убийственная для любой матери фраза лезвием полоснули  по ее затаившемуся сердцу. Галина Николаевна не спала всю ночь. Вроде бы и винить-то себя не в чем: ведь Юрий – бывший одноклассник, но надо же так сплестись обстоятельствам, чтобы сын застал их в этой двусмысленной ситуации! Хотела сразу же всё объяснить Виктору, но тот убежал, а потом избегал встреч и ничего не хотел слушать. А ведь именно Юрий Братчиков в трудное для нее время (на заводе сократили, долго мыкалась без работы) взял её в свою фирму. Сам-то он после окончания школы поступил в военно-морское училище, служил где-то на Севере, но вот несколько лет назад вышел в запас, вернулся на родину. Без дела не мог, да и в новой жизни надо было как-то осваиваться. Сильный, уверенный в себе, прекрасный организатор, он создал свое «дело». Галина нравилась ему со  школьных лет, он никогда не забывал ее, но морская душа не болтлива и надежно хранила свои тайные чувства, – ведь его дама сердца замужем. Случайно узнав, что она без работы, Юрий с удовольствием пригласил ее к себе…

Галина Николаевна каждый день навещала мужа в больнице. Он выписался, но выглядел исхудавшим, изможденным, каким-то отрешенным, хмурым и холодным. Жена сразу почувствовала в нем перемены: он стал колючим, раздраженным, сразу уединился и, лежа на диване, думал о чем-то своем, далеком, ее же в свои думы не допускал. Для любого близкого человека наблюдать такое – тяжелое испытание. А для жены, чувствовавшей себя хоть косвенно виноватой, – невыносимо вдвойне. Для Галины Николаевны настали жуткие времена, она спасалась только работой. Надеялась, что всё уладится, придут и светлые дни – ведь время лечит всё, в том числе и хандру, и тоску, и обиду. Однако трещина отчуждения между супругами росла, а действенного средства, чтобы ее заживить, зарубцевать, так и не нашлось.

И вот наконец-то пришло долгожданное письмо от сына. В тревожном материнском сердце немного отлегло, и Галина Николаевна поспешила излить свою измученную переживаниями  душу.

«…Сыночек, родной мой, наконец-то прилетела от тебя первая весточка. Если б ты знал, как я ждала ее. Места себе не находила...»

Сумбурные мысли не позволяли Виктору сосредоточиться, ладони стали потными, на лбу и висках выступила испарина. «Как я мог усомниться? До чего ж я опустился – родной матери не поверил! Не выслушал, не расспросил, а сразу заподозрил Бог знает в чем… Она вовсе не должна отчитываться передо мной и оправдываться. А если у меня возникли какие-то сомнения, так я сам должен был засыпать ее вопросами: почему? кто он? как могло такое произойти? А я с плеча рубанул. Что же я наделал? О ней, ее состоянии  совершенно не подумал. Откуда эта жестокость и категоричность?» – беспощадно ругал он.

Виктор несколько раз перечитал письмо – ему казалось важным каждое слово. Теперь многое прояснилось, когда он стал прислушиваться к себе, к своему сердцу.

– Правда бывает разной на вкус, а у лжи выбор совсем небольшой. Как хорошо, что я наконец-то  прозрел.

А на следующий день пришло письмо и от отца, длинное, рассудительное. Почерк у него красивый, уверенный, отработанный годами. Ровные строчки напоминали правила в учебниках, в них, словно жирным шрифтом, впечатались его дельные советы, глубокие размышления и только добрые новости – это далеко не случайно. Он сознательно ни одним словом не обмолвился о своем здоровье. Виктор сразу всё понял: значит, плохи дела, а обманывать он совершенно не умеет. Его письмо вроде бы отличалось от материнского скупостью и сухостью, отсутствием всяких сантиментов; на самом же деле оно было насыщено искренней мужской нежностью, родительской заботой и душевной теплотой. Как раз этого молодому солдату и не хватало в далекой и холодной Сибири.

Анализируя полученные письма, Виктор пришел к выводу:

– Мой дом – мое второе «я», ничто не может разлучить и разделить нас, где бы мы ни находились.

Глава 8 Гонка на выживание

Одни стрелой летят по жизни,

другие существуют в зале ожидания… Чего, и сами не знают.

Плотные, уже слежавшиеся слои снега, укрытые свежим легким покрывалом, мирно покоились в таежном лесу, вызывая у наблюдательного Виктора ощущение глобальной масштабности и объемности. После двух пробных тренировок рота связистов готовилась к десятикилометровому пробегу по новой, еще не опробованной трассе. Все, кроме дневальных, явились на старт и  весело, с задором разминались. День выдался ясный, солнечный. Температура привычная – около двадцати градусов. Зачеты принимали весельчак Хохрячко и дотошный Сумароков, которые издалека походили на странных неуклюжих животных или птиц, вроде пингвинов. Прапорщики экипировали себя по-зимнему: черные армейские тулупы, шапки, варежки и валенки на толстой резиновой подошве. А проверяемые  на морозоустойчивость, выживаемость и выносливость солдаты – в обычной форме.

– Славный, ты как бегаешь? – подошел к Виктору Сумароков. – Хочу пустить тебя последним. Будешь тихоходов подгонять, а мы с Хохрячко – результаты фиксировать.

Солдаты один за другим с интервалом в полминуты уходили на гигантскую дистанцию. Многие – впервые в жизни, но приказы не обсуждаются. Наблюдая за скрюченным от холода Туралиевым, Славный подошел к нему:

– Ты не стой на месте, двигайся. А на дистанции не торопись – иди с крейсерской скоростью.

Тот только кивнул, хотя вряд ли принял к сведению полезный совет. Погода портилась. Виктор почувствовал ее изменение по легкому, вроде бы безобидному ветерку. Зато северному! Это и настораживало. Чтобы не замерзнуть окончательно, Славный прыгал на месте и разминался. Наконец следом за сибиряком-разрядником запустили и его – замыкающего. В лесу ветер не ощущался. По накатанной лыжне бежалось легко и радостно. В середине дистанции он догнал тяжело идущего Туралиева, приободрил его и припустился дальше. Примерно за километр до финиша обогнал Тихонина и задыхавшегося Гуся, напоминавшего паровоз. Глядя на них, подумал:

«Мы все куда-то мчимся и спешим, а за углом нас случай поджидает».

Виктор даже не догадывался, что эта на первый взгляд легковесная мысль окажется пророческой. Белоснежно-слепящий день потускнел, стужа усилилась, утихомирить ее не мог даже густой снег. Сразу резко стемнело. А нордовый ветер уже обрел уверенность и с завыванием хозяйничал в окружении военного городка. Резкими порывами по лыжне закружила поземка, и  Хохрячко повел прибежавших солдат в казарму. А Сумароков с Виктором остались дожидаться остальных. Появились продрогшие Тихонин и Гусяков. Закоченевший прапорщик ушел вместе с ними, приказав Виктору дождаться Туралиева.

Секунды казались минутами. Мороз всё крепчал. Не спасали даже интенсивные упражнения. Виктор с трудом выдержал запланированные полчаса, но славный сын нерусского народа, как его в шутку называли в роте, не появлялся на горизонте. Встревоженный Виктор снова встал на лыжи и помчался навстречу. Прошел километр, полтора – Туралиева всё не было. «Занесло или унесло,» – злился Виктор, пристально вглядываясь в молочную даль. Трасса выглядела безжизненной. Его крики тут же беспощадно поглощал плотный снегопад. Раскаленный от свирепого холода воздух обжигал горло и легкие, но Виктор не сдавался. «Неужели свернул? Хоть бы найти его след, хоть бы услышать голос…»

Прислушивался, но тщетно: тайга казалась бездыханной и усердно заметала следы. Обеспокоенный Виктор прибавил скорость. Еще издали приметил призрачную зеленую точку. Даже от иллюзорной надежды сердце учащенно забилось. Бегом туда – важны секунды. Занесенного поземкой Туралиева он нашел километра за два до финиша. Тот сидел, прислонившись затылком к сосне. Веки прикрыты, а ресницы покрылись ледяной коркой. Лыжи лежали рядом. Виктор растолкал его, варежкой стал оттирать побелевшее от мороза лицо.

– Что случилось? – потребовал он ответа. Тот очухался и отозвался:

– Сламала лыжа. С горка упал – нога заболела, – прошептал тот охрипшим голосом.

– Идти можешь?

– Я ползла. Сила совсем нет.

– Беда с вами, с бестолковыми.

Виктор взвалил Туралиева на плечо и медленно заскользил по лыжне. Обжигающий ветер бил в лицо, казалось, он влетает в переносицу и насквозь прошибает мозги, череп. Колючий снег и слетавший с деревьев сыпучий иней слепили глаза. Вскоре  лыжню совсем занесло, и он, сбиваясь с трассы, стал проваливаться. Время от времени останавливался и отдыхал. Но засиживаться в такой ситуации опасно. Иногда Виктор бережно укладывал Туралиева на снег и хлопал по белым онемевшим щекам, чтобы тот пришел в себя.

«Только бы успеть, – думал он, ощущая на своих плечах закоченевшее тело. – И какой дурак додумался направить южного человека служить в такой суровый край: он, наверно, раньше и снега-то ни разу не видел. Хорошо еще, что Туралиев не такой тяжелый, как Копытов или Гусяков…»

Виктор уже шел наугад – плутал, возвращался на трассу, снова сбивался… Самое главное – не потерять направление. А Туралиев всё громче пыхтел и стонал, будто он нес Славного, а не наоборот. Силы начали заметно сдавать. «Вот тебе и тренировки», – ругал себя боксер-разрядник. Виктор боялся, что не дотянет до части: только бы не упасть. Но и бросить товарища не мог. Оставить его и бежать за помощью – для Туралиева это верная смерть! И он, стиснув зубы, брел – из последних сил, пошатываясь, проваливаясь по колено в снег. Он прочь гнал из головы мрачные предчувствия и повторял: мужество любит стойких, терпеливых и выносливых – побеждают именно такие! В этом Виктор не раз убеждался – это придавало ему силы и уверенность.

Упорство помогло и на сей раз – он не поддался лихорадке страха и сохранил ясную голову, что позволило спасти сразу две жизни! Когда Славный еле открыл почти слипшиеся веки, то сначала не поверил уставшим глазам: навстречу спешили сослуживцы. Наконец-то! Впереди бежал, смешно размахивая палками, суетливый Хохрячко. У Виктора от радости подкосились ноги, и он вместе со своей скрюченной ношей рухнул в свежий сугроб. Очень хотелось пить. Уткнувшись лицом в снег, с жадностью заполнил рот. На этот раз снег показался жестким, как речные песчинки, а на вкус горько-соленым. Вероятно, от пота или усталости.

На следующий день Виктор навестил обоих: обмороженного Туралиева и прапорщика Сумарокова, у которого врачи признали воспаление легких. Про себя сияющий Виктор отметил: «Ничего, не смертельно». Герой тепло пожал больным руки и пожелал скорейшего выздоровления. Беспомощный на вид Туралиев просто умилял его полудетской непосредственностью и стойким оптимизмом:

– Тэперя ты мой брат! Гордись! – Виктор только усмехнулся. – Ой, я гордюсь! Скора буду как маладой жеребец!

– Как же ты в армию попал? – доброжелательным тоном спросил спаситель и представил резвого жеребца, носившегося по скошенному полю. – Тебя же не должны…

– За деньги сама пошел. Моя дед крепко воевала – орден, медали много есть. Сейчас в город живет. Всегда ругала всех, говорил: не успели с гор спуститься, а им сразу «Мерседеса» падавай. А кто работать будет?

На губах Славного заиграла легкая улыбка.

– А ты хоть знаешь, что такое «Мерседес»?

– Видела у родных наших – красивый машина! Дед сказала мне: иди в армий, учися жить, ваевать. Русской люди, книга – харашо изучай.

– А дед-то у тебя мудрый! – откровенно признал спаситель.

– Отчень! Бальшой, уважаемый челавек!

– Вот и учись, чтоб не подвести его и стать таким же. И еще совет: далеко не каждого слушай, а то такому научат – долго переучиваться придется.

– Поняла: не такой дурак – буду пасылать их далеко подальше. Я теперь смелый: горы не баюсь, огонь не баюсь, а леса и мароза баюсь.

– Да ты, наверно, о лесе судил только по дровам?

– У нас есть лес, но мала. Савсем не Сибирь!

– Она одна такая! На всю планету!

В казарме Виктора прихватил Хохрячко  – словно поджидал его.

– Славный, а ты чего без дела болтаешься? Вот ты-то мне и нужен. К этому, как его,  «отморозку» Туралиеву…

– Отмороженному, – поправил Виктор.

– А, какая разница, – небрежно отмахнулся он. – Так вот к нему нахлынула куча родственников. И как он сумел им сообщить? Мне звонили с КПП: они там шум устроили, требуют пропустить… хотя бы показать живым. Сейчас они уже в гостинице. Ты сходи, успокой… Ты же у нас умный, рассудительный, объясни по-человечески, что к нему нельзя – лазарет у нас режимный.

– Есть, товарищ старший прапорщик.

– Да, чуть самое главное не забыл. Парень ты здоровый, поэтому всё, что они привезли ему, – сразу ко мне. Лично проверю…

– На вкус?

Хохрячко чуть смутился.

– И не только. Чтоб ничего лишнего. А как же еще – я их знаю. И не задерживайся там, – от предстоящего удовольствия он крепко потер руки, словно уже сейчас, подобно иллюзионисту, собрался показать какое-то чудо. Но из них ничего не вылезло, не выпорхнуло – видно, еще не время для сюрпризов.

 

В тесном номере Виктора встретили радушно, по-восточному. Сначала отец Туралиева представил всех:

– Это мой старший брат, это младший брат, это мой средний сын, это лучший друг, а вот жена нашего солдата. А это моя жена – мать моих детей. Проходи к столу, рассказывай.

Все, кроме женщин, расположились на полу. Глядя на них, Виктор тоже сложил ноги и разместился на почетном месте, рядом с главой семейства. Попробовал всё: мясо, фрукты, овощи, сладости и, конечно же, зеленый чай. Попутно удовлетворил их нестерпимое любопытство:

– Я только что от него. Чувствует себя хорошо. Но к нему нельзя – инфекция, карантин. Мне пришлось рисковать – чего не сделаешь ради дружбы. Так что не волнуйтесь: он вам позвонит, я сегодня же скажу ему, что вы приехали.

О себе и своем участии в спасении Туралиева Виктор умолчал, так как уже наелся и вспомнил о Хохрячко. Представил его голодные глаза и сразу заторопился. Нести пришлось четыре тяжелые сумки: старшина роты вовсе не дурак, раз выбрал именно его. При виде их прапорщик приятно удивился, его неповторимые усы аж изумленно дернулись и еще больше взлохматились.

– Так, сейчас проверим на съедобность, – громко хлопнул он загребистыми ладонями.

Приподняв одну сумку, признал: тяжелая!

– Но чувствую: вкусная! И как ты всё дотащил? Сегодня не просто воскресенье, а праздничное воскресенье! Повезло же Туралиеву с родственниками.

Проверяя и обнюхивая каждую банку и коробку, он изменялся в лице. Его приподнятое настроение стало не просто таять, а опускаться, грозя совсем упасть до нуля.

– Неужели ничего запрещенного? В этом еще надо разобраться: если хочешь что-то найти, обязательно отыщется.

Добросовестно и честно, без обмана ополовинив содержимое первой сумки, он остатки снова забросал в нее и приказал Славному:

– На. Отнеси ему, обрадуй.

– А остальное?

– Зачем ему, больному, сразу столько? Там же нет холодильника. А здесь надежная охрана, – он уверенно указал на живот. – По дороге можешь что-нибудь попробовать.

– Спасибо! Меня уже угостили.

– Ну тогда тебе чего! Сытый голодного не уразумеет. Тебе легче прожить в этом суровом и несправедливом мире. Да Туралиев и так отвалит половину – ты же его спаситель!

От Хохрячко Виктор вышел с мыслью: войти чистым в кабинет командира может каждый, а вот выйти…

 

Сразу после обеда из штаба обычно приносили письма. Их раздача для солдат – всегда приятный и волнующий момент. И в этот день связисты бросились к дневальному. Тот, как обычно, выкрикивал только фамилии. Виктор услышал свою и нетерпеливо протянул руку. «Наверно, от Мухи, – обрадовался он. – Сейчас узнаю все новости».

Оказался прав. Однако первые же строчки ошарашили будущего связиста. Прямолинейный Муха сразу выдал убийственную фразу, даже не задумавшись о возможных последствиях. Он кратко, как в телеграмме, сообщил о смерти Сашки Абрамова. Виктору хотелось узнать подробности, но они отсутствовали. В оставшихся двух строчках скупой на слова Глеб указал только, что изуродованное тело нашли в лесу привязанным к дереву – видимо, пытали.

«Вот тебе и отсрочка! Еще неизвестно, где в настоящее время опасней: в армии или на гражданке. Но почему именно Сашка? Он – добрый и безобидный парень. Правда, может быть и чересчур упертым. Неужели погорел из-за своего несговорчивого характера, или кто-то подставил? Бизнес и коммерция – родные брат и сестра криминала. Отсюда,  наверно, и пошло – “семья“, “крестный отец“, “братан“, “брателло“ и прочая преступная семейственность».

Виктор вышел на улицу и глотнул морозного ободряющего воздуха. Вспомнил проведенную у Сашки ночь и откровенный разговор накануне призыва. Всего-то на два года расставались... а получилось – навсегда! Вдруг он услышал голос друга: «У меня есть большая цель, и я к ней стремлюсь». В этом он признался при прощании утром, но не уточнил. И Славный, спустя два с половиной месяца ответил ему, покойному:

– Если есть цель в жизни, значит, кто-то в нее уже целится… И попали, сволочи!

Несчастье тяжким грузом легло на душу молодого солдата. Он замкнулся, стал тихим, неразговорчивым, как бы носил в себе траур и делиться горестными чувствами и раздумьями ни с кем не собирался. Даже очередное письмо Глеба и интересные новости из жизни спортклуба не изменили его настроения. Хотя основания для этого приводились серьезные и многообещающие, так как они касались его личной жизни и спортивной перспективы.

«...Что же ты наделал, Витек? Оказывается, твой бой наблюдал старший тренер сборной России! При подведении итогов Геннадий Петрович Очулин отметил тебя в числе наиболее перспективных боксеров. Сожалел, что не пришлось посмотреть в финале. Рекомендовал привлечь тебя в сборную. А когда навел справки, то сразу понял причину твоего экстренного отъезда. Обещал во всем разобраться и принять самые жесткие меры. Мужик он решительный и справедливый. А несколько дней назад в спортклуб пришел на тебя официальный вызов. Представляешь, в сборную страны! Но… ты уже упорхнул служить Отечеству».

Муха сожалел, что его лучший друг поторопился и погубил свою спортивную карьеру. Виктор же не сокрушался: каждый получает то, чего достоин в данный момент. А тогда нагрянул случай. Вспомнились слова отца: случайность так точна, что ей часы и календарь не нужны. Сейчас поздно об этом говорить, поезд ушел и умчал его далеко от дома, от спорта и от прошлой жизни. А расти никогда и нигде не поздно.

Глава 9 Несостоявшееся увольнение

Казалось бы, счастье так близко, но обязательно его испортит несчастный случай. А он всегда приходит внезапно.

Быстро пролетели ничем не примечательные три недели, конец которых обещал подарить Виктору радостное событие – первое увольнение! Хохрячко с серьезной миной инструктировал неопытных салажат:

– Никогда не теряйте своего лица, а то на его месте может оказаться нечто нелицеприятное. Остерегайтесь хулиганов, бандитов и грабителей и не давайте повода, чтобы они приняли вас за своих. И вторая ваша беда – женщины! Вы к ним с добром  –  и они ответят вам лаской. Помните, а лучше сразу записывайте: от женской ласки и поваленный дуб встанет! А баловство с ними, как и с оружием, – одинаково опасно. Поэтому действовать надо решительно, смело и наверняка. Идти до победного конца! Женщины это просто обожают! Но уж больно сложно нам об этом намекают.

– Почему? – спросил Виктор.

– А кто ж будет против, когда мужчина всегда в боевой готовности? Они же любят строить из себя неприступную крепость. Так что используйте проверенную веками военную тактику и тогда непременно добьетесь успеха. Все постигли науку? Вот и ладненько! Тогда легче будет служить и дружить. Не позорьте форму связиста, иначе вам придется менять: либо ее, либо голову – выбирайте, кому что дешевле.

Все до единого обещали не опозорить честь мундира.

После шутливо-поучительного инструктажа опытный Хохрячко придирчиво проверил начищенные и отглаженные сапоги, брюки и кители счастливчиков и посоветовал не искать на свой зад лишних приключений, они и сами охотно найдутся. Славный и Копытов с сияющими лицами подошли к КПП. По дороге они уже обсудили, куда пойдут, чем займутся, расписав весь день по часам. Помощник дежурного по части капитан Голяков со свойственным ему усердием проверял увольнительные. Через вертушку с легкостью прошмыгнул Туралиев, спешивший к своим родственникам в гостиницу. За ним с трудом протиснулся вальяжный Копытов.

– А вам придется вернуться в часть, – обратился офицер к Славному.

– Что случилось? – удивился Виктор.

– Ничего не знаю. Только что звонил подполковник Юрасов, просил направить рядового Славного к старшине роты – тот всё объяснит.

– Витек, беги, только быстрей. Я тебя здесь подожду, – предупредил Копытов.

– Да ты иди. Встретимся, как договорились, – уже на ходу ответил Виктор, обескураженный неожиданным осложнением.

Прибежав в казарму, он буквально вломился в кабинет старшины роты.

– Товарищ старший прапорщик, вызывали?

– Есть достаточные основания не только лишить вас увольнения, но и… – Хохрячко бросил на него колючий взгляд – куда девались его обычно шутливый тон и веселость. – Товарищ сержант, – обратился он к командиру отделения, – слабо занимаетесь с подчиненными. Научите, а то, глядишь, скоро дверь с петель снесут. Но это всё цветочки. Что это? – он снова уставился на Виктора, затем кивнул на стол, где стояла наполовину опорожненная бутылка с прозрачной жидкостью.

– Не знаю, – пожал плечами Виктор и заметил, как  сержантская голова опустилась.

– Тогда извольте понюхать, – с нарастающим раздражением приказал Хохрячко и сунул поллитровку ему под нос. – Она извлечена из вашей тумбочки. Так ведь, сержант?

– Это не мое. Я не пью… да и в компрессах не нуждаюсь. Разберитесь, это какое-то недоразумение.

– А почему в других тумбочках подобных недоразумений нет? Только в твоей припрятаны. А может, ты перед увольнением жахнул для храбрости? Ну-ка, дыхни, – Хохрячко придвинулся вплотную к Виктору и принюхался. – Хм! Что-то не пахнет. Но это еще ни о чем не говорит. Может, плотно закусил или средство какое знаешь, полностью уничтожающее запах? Поделись.

     – Та-а-ак! А завтра там могут оказаться и пакетики с наркотой… Ведь подсунуть может любой. А вы будете верить, нюхать, пробовать… и совершенно беспочвенно подозревать. – Виктор выглядел не только обескураженным, но и крайне возмущенным.

     – Неужели ты думаешь, что кто-то из солдат пожертвует таким «добром» ради того, чтобы насолить тебе? Тут ведь почти двести пятьдесят граммов!

     – Надо честно признать: им это удалось! Иначе я сейчас уже с радостью пребывал бы в другом месте.

     – Да. Кто-то тебя крепко ненавидит, если пошел на такое! – недоуменно покачал головой Хохрячко. – Но извини: «Платон мне друг, но истина-приказ дороже!» Увольнение твое накрылось медным тазом, до окончания служебного расследования – распоряжение командира части. Подозреваемый пытался бороться, отстаивать и защищать свою оклеветанную честь.

     – А что если отпечатки пальцев снять?

     – Да кто ж нам будет экспертизу делать? У нас же не уголовное, а служебное расследование. Так что мы уж как-нибудь сами, а сами мы с усами! – Прапорщик с удовольствием пригладил гордость своего лоснящегося лица.

От этого привычного занятия его отвлек настораживающий телефонный звонок. Хохрячко только и успел выкрикнуть:

– Здравия желаю, товарищ подполковник…

Далее наступила томящая пауза, Хохрячко слушал, уставившись в окно, его реакции Славный не видел. Последовало только:

– Есть! А Славного можно? Всё равно уж… Совсем людей нет… Да вроде не пахнет… – положив трубку, он медленно повернулся и устремил на Славного взгляд голодного удава.

– Вот что, Славный. Командир оказывает тебе высокое доверие – такое высокое, что выше некуда! До обеда свободен, а затем поступишь в распоряжение военной комендатуры. И смотри у меня!

– А как же с этим делом?

– Не беспокойся, следствие продолжается. – Он взял бутылку и тряхнул. Любуясь пьянящими пузырьками, продолжил: – Оно в надежных руках!

Виктор и сам понимал, что никто из командования заниматься такими пустяками не будет. «Легче обвинить, и всё! Но как же доказать свою невиновность?»

Настроение испортилось окончательно. В одно мгновение праздник превратился в обыкновенные солдатские будни. Тягостные мысли не покидали его.

«Кто же мог пойти на такую подлость? Кому и зачем это надо?»

Глава 10 Неожиданное знакомство

У судьбы много обязанностей, но

самой главной является организация нужных встреч.

Служебное расследование относительно хмельного пузырька в тумбочке действительно требовало времени, а приказ командира надо выполнять немедленно. Поэтому после обеда Виктору пришлось нести патрульную службу. Это было маленькой компенсацией за несправедливое лишение законного праздника. Выбирать не приходилось, и Виктор с радостью прохаживался по узким улочкам, переулкам и тихим скверам, с нескрываемым интересом разглядывая гражданские лица, по которым уже откровенно соскучился. Он даже не пытался объяснить себе странное нервное возбуждение, словно инстинктивно знал, что сегодня ему непременно встретится что-то или кто-то, ибо его с утра томило нестерпимое желание перевоплотиться, дать пищу игре воображения, утолить невыносимое любопытство. Быстрее бы, подгонял время Славный, новичок в таких делах.

Высоченный, тонкий и гибкий, как хлыст, ефрейтор Малышкин вышагивал рядом, а чуть впереди – степенный майор Русинов.

Во время инструктажа он прямо сказал своим помощникам, что его фамилия состоит из двух слов: «Руси» и «нов», что означает «новая».

– Так что, бойцы, я – представитель новой Руси, новой России! Гордитесь!

Первогодки приняли к сведению и неотступно следовали за коренастым майором с такой благозвучной и патриотичной фамилией. Он же напоминал гусака и с важным видом обходил вверенный ему участок. Как и положено, солдаты отдавали честь суровым военным и улыбались всем без исключения девушкам. К вечеру их любезные челюсти уже устали реагировать даже на самых симпатичных. Утомившись от нелегкой патрульной службы, Славный мечтал об отдыхе.

«Эх, прижаться бы сейчас к горячей батарее или упасть в свою кровать и тут же потерять сознание под теплым одеялом».

Словно уловив его желание, майор с заговорщицким видом полушепотом приказал:

– Бойцы, слушай мою команду: продолжать нести службу у этого дома. Никуда не уходить до моего возвращения.

Указание показалось странным. Дом как дом – пятиэтажная силикатная коробка с темным подъездом, куда спешно нырнул их командир. Чего его охранять? Но приказ есть приказ, и добросовестные патрульные то бдительно вышагивали, то томительно скучали и нервозно топтались на сквозняке в арке.

– Как думаешь, наш майор, он же «гордость» России, в одной из тайных квартир чем занимается? – поинтересовался Славный, чтобы найти подтверждение своим несложным умозаключениям.

– Да он уже на седьмом небе – в райских кущах наслаждается. А мы топчись тут, вытирай сопли на ветру, – сокрушался недовольный ефрейтор, зябко поеживаясь.

– Ничего, Дим, вернемся домой, отведем душеньку, – попытался успокоить его Виктор и почему-то вспомнил Лизу. И так горько стало на душе…

 

* * *

 

Лиза действительно развлекалась в дорогом казино. И мысли ее были заняты приятными планами и меркантильными интересами. В сверкающих залах, где господствует опьяняющий азарт, она забылась, отвлеклась от всего земного и отдыхала от лекций, учебников и конспектов. «Возвышенная душа» требовала соответствующего внимания и изысканного отношения к себе. И Лиза с помощью своего кавалера пыталась ублажить ее.

«Миша хоть и не в состоянии до конца понять и оценить тонкую женскую натуру – зато  богат! Поэтому скудость ума и бедность чувств он компенсирует деньгами. Он их не тратит, он ими сорит – жаль только, что не в моем доме».

Лиза уже смирилась с его откровенной пошлостью, узостью взглядов и интересов,  дерзкой прямолинейностью.

– А где твой жених? – ехидно спросил крутой ухажер после очередного сального анекдота.

– В армию укатил.

– Ну и лох! Что, отмазаться не мог? Нищета?!

– Еще какая! Начинающий спортсмен! – Предательски ухмыльнулась Лиза, стерев в своей памяти свежие эпизоды, когда она восхищалась его телом и мощью. – Говорят, добровольцем пошел. Да ну его. Ему уже все мозги на ринге отшибли. К тому же правильно ты подметил – беспросветная нищета! – надменно усмехнулась она и выразительно закатила глаза к сверкающему люстрами потолку. – Да еще скупой до безобразия – ни тебе подарков, ни цветов… Не то что ты, Мишенька.

– Тогда пользуйся. Мне для Лизунчика ничего не жалко. Признайся, что тебе во мне больше всего нравится? – он указал на себя и артистично провел рукой сверху донизу.

В одном месте его кисть демонстративно задержалась. Лиза поняла, на чем он акцентирует ее внимание, и совсем неожиданно для него ответила с улыбкой:

– Твой классный джип.

– Он тоже цену имеет. И немалую! – не растерялся Миша-жлоб.

 

* * *

 

Прыгая на месте, Малышкин потирал закоченевшие руки.

– А я, наверно, никогда не женюсь. Наградил же меня Бог «подарочком»! Раньше я вместе с мужиками парился – теперь вся деревня знает. Парни завидуют и восхищаются, а девчонки дивятся и боятся, – посетовал он. – Так ни одна и не решилась со мной дружить. Вот что значит – деревенские слухи!

– А деревня-то ваша большая? – спросил Виктор.

– Дворов сорок осталось… – и после короткой паузы шарахнул: – А когда-то насчитывалось около двухсот! Вымираем понемногу… Как все!

Говорить на эту тему уже не хотелось, пришлось срочно переключаться.

– Чем больше я тебя узнаю, тем больше ты мне нравишься, товарищ ефрейтор, – Виктор еще раз взглянул на него, ужасно длинного и худого, и на лице мелькнула хитринка: – Значит, твое мужское достоинство является народным достоянием? Тогда оно и служить должно не только армии. Говоришь, не любят тебя девки?

– Да разве их поймешь? Иногда думаешь, какого им еще рожна надо? – преодолевая смущение, махнул он.

– Плохо стараешься. Лаской их надо брать: добрыми поступками и словами. И тогда – только держись! Подарками – тоже можно, но где столько денег взять, да к тому же девчонки к ним быстро привыкают и плохо отвыкают. Избалованные пошли…

Вдруг из темноты двора донесся слабый женский крик и приглушенная возня. Затем отчаянный возглас: «Помогите!» Ефрейтор бросился на помощь, Виктор заметался – а как же пост?! Затем рванул следом. В темноте мелькнули человеческие силуэты.

– Пусти, – послышался задыхающийся женский голос.

Присмотревшись, Виктор увидел, как неизвестный прижал к забору женщину: она отчаянно сопротивлялась, и тогда тот ударил ее.

– Ты что делаешь? – возмутился Виктор и ринулся на обидчика.

Тот перевел свой гнев на него. Виктор интуитивно защищался от обрушившихся ударов. Единоборство напоминало поединок с тенью. Когда сошлись вплотную, завязался ближний бой. Мозг работал четко, а руки автоматически отбивали все атаки агрессивного соперника. По серии жестких отработанных ударов: прямой слева, боковой  справа и резкий хук – Виктор сразу понял, что имеет дело не с новичком, а с боксером. Только в самый последний момент успел подставить руку – удар рикошетом пришелся в лоб. От боли Виктор стиснул зубы, отступил и принял стойку. Неизвестный метнулся к стене и растворился в темноте. Виктор хотел устремиться за ним, но снова услышал женский стон. В два прыжка он оказался около девушки.

– Как вы? – с беспокойством спросил он, приподнимая пострадавшей голову.

– Терпимо, – с трудом ответила она. – Там солдатик, – указала она рукой на дом.

Виктор подскочил туда и стал тормошить Малышкина. Ефрейтор резко дернулся и сразу сморщился от боли. В этот момент подбежал перепуганный майор.

– Что случилось? Что с ним? – нервно допытывался он.

Виктор растерялся, он не знал, как точнее объяснить.

– Это я во всем виновата, – первой ответила миловидная девушка. Она чуть привела себя в порядок и склонилась над ефрейтором. – На меня набросился пьяный, вон оттуда выскочил… Маньяк какой-то… Когда я закричала, солдаты поспешили на помощь. Он ударил вашего, а тот головой об стену. Пьяный снова ко мне, я закричала, а тут подоспел вот он, – она кивнула на Виктора; ее слепил уличный фонарь, она отчаянно моргала, но видела только разноцветные кристаллики и яркие звездочки.

– Ну и дела! – Майор тяжело вздохнул и сдвинул шапку на затылок.

А взволнованная девушка торопливо продолжала:

– Хулиган ударил меня и набросился на вашего… Потом убежал. Если б не они, он убил бы меня – он как зверь… – голос девушки дрогнул, глаза испуганно метнулись в сторону и спрятались за опущенными веками. – Я боюсь, меня всю трясет.

Малышкина осторожно перенесли на свет. Глядя на него, девушка всхлипнула.

– Ясно, гражданочка. Успокойтесь, с нами никого не бойтесь. Вы далеко живете?

Она коротко качнула головой.

– Товарищ майор, у ефрейтора Малышкина, видимо, сотрясение мозга, – предположил Виктор.

– Я тоже так думаю. Сейчас вызову «скорую», а вы пока – ни с места. Потом проводите девушку домой.

– Есть, товарищ майор! – выкрикнул Славный и снова склонился над пострадавшим. – Тебя тошнит? Ничего, Дим, мы еще с тобой погуляем, ох как погуляем!

Ждать пришлось минут десять. Ефрейтора осмотрели и на носилках погрузили в карету «скорой помощи». Майор уехал с ним, а Виктор, считая, что ему повезло больше всех, с гордостью пошел провожать прелестную незнакомку.

«Что-то необычное таится в этой миловидной, доверчивой девушке», – подсказало ему сердце. В нем уже проснулось любопытство: что же?

Эта мысль внушала Славному одновременно робость и притягательность. По дороге он собрался с духом – они познакомились. Оказалось, что симпатичную девушку с выразительными глазами зовут Ниной. Сначала она показалась ему застенчивой – видно, еще не пришла в себя, потому и держались за крепкую руку Виктора. Крошечная женская ладошка напоминала ледышку. Персональному телохранителю захотелось унять в ней легкую дрожь, согреть, приласкать. Он быстро поднес тонкую кисть ко рту и щедро обдал своим теплом. Нина тут же подставила и другую руку. Виктор дышал с усердием, всей грудью. Согревшись, девушка немного успокоилась: не сколько от его горячего дыхания, сколько от проявления душевной заботы и простого человеческого внимания.

Благородный рыцарь это почувствовал и представился. Нина удивилась:

– Какая редкая фамилия! – она впервые открыто взглянула ему в лицо. Ее глаза казались  лучистыми, добрыми и нежными.

– Из казаков мы. Моих дальних предков судьба забросила на Дальний Восток, в Приморский край. Так и осели там. Отца после окончания Московского института по распределению направили в Горький, где он женился и окончательно пустил корни. Там и я на свет появился.

Нина увлеклась рассказом Виктора. А когда услышала, как Безденежных встретил его в военкомате, впервые улыбнулась. Теперь она не торопилась домой. Виктор уверенной и гордой походкой шел рядом, ощущая блаженную легкость и спокойствие. Того, что творилось вокруг, он не видел: ни людей, ни домов, ни фонарей, ни дорог… В мире остались только он и она! В душе что-то встрепенулось и запело, но его внутренний беззвучный голос тонул в слаженном хоре таежной тишины. Глаза устремились вверх. Черно-фиолетовое небо показалось бесконечной  уснувшей пустыней: безмолвной и безразлично холодной. В то же время оно притягивало неповторимой красотой, усыпанной несметным богатством – серебряными монетами разной величины. Эта картина вызвала у Виктора двоякое чувство: она таила в себе не только необъятность, но и пугающую неизвестность. Нет, всё же лучше не улетать так далеко.

Снова перевел взгляд на Нину: хотя она находилась рядом – до нее можно даже дотронуться, но, как и вся Вселенная, эта необыкновенная девушка тоже хранила в себе много таинственного, загадочного и прекрасного! Им было сказочно хорошо вдвоем. Они наслаждались ласковой, не характерной для этого времени года доброй и теплой погодой и восхищались звездной россыпью. Вдруг мелькнула серебряная слезинка падающей звезды. Пока судьбоносная комета неслась по черному таинственному небосводу, они одновременно загадали желание и радостно рассмеялись в предчувствии ожидавшего их в скором времени счастья.

Но любая дорога рано или поздно заканчивается. Люди уходят из дома, чтобы обязательно вернуться. Для Нины день выдался трудный – насыщенный контрастными волнительными впечатлениями. И вот теперь он завершался, и она, как уставшая от длительного перелета птица, возвращалась в свое гнездышко.

Чем ближе подходила, тем душа становилась более взволнованной, а шаги невольно делались короче и медленнее. Расставаться с Виктором ей не хотелось: будто догадывалась, что сразу потеряет обретенное спокойствие. Поборов волнение и неловкость, девушка пригласила своего спасителя в гости. Он растерялся и неожиданно для себя решительно отказался.

– Ну пожалуйста, ненадолго – всего на минуточку. Чашечка чая или кофе вам не повредит, – настойчиво уговаривала Нина. В ней присутствовали нежная почтительность и тайное восхищение.

И Славный не устоял перед обворожительной улыбкой. С волнением перешагивая порог, Славный подумал:

«Здесь даже петли дверные заманчиво поют».

Вспыхнул ослепительный многоструйный свет, и Виктора встретил согревающий в любую погоду запах семейного уюта, который почти полностью выветрился из его короткой памяти.

«Как же быстро, – с досадой признал новобранец. – И как разительно он отличается от  казарменного!»

Чистота в комнате показалась праздничной. Виктор с жадностью вдохнул полной грудью – как же он соскучился по этому тихому благостному состоянию и незабываемой домашней обстановке! Испытав блаженное чувство успокоения, он сразу расслабился, под ложечкой приятно защемило. Да и сама хозяйка, вызвавшая пьяняще-радостное чувство и какую-то необъяснимую взволнованность, лишила его привычного равновесия.

Нина быстро сняла пальто, меховую шапку и сапоги, словно боялась, что Виктор передумает, поэтому спешила… Но привести себя в порядок – это святое! Когда расчесывала свои пышные волнистые волосы, заметила, что застывший как в почетном карауле гость пристально разглядывает ее.

Он действительно как завороженный наблюдал за ней и откровенно любовался. Распущенные золотистые волосы, ярко-красный костюм с белым воротником и манжетами придавали ей торжественный вид.

«Держится с достоинством, однако просто и мило», – признал Славный, боясь пропустить любое ее движение или жест.

Вдруг уловил мягкий запах нежных духов и ненасытно, хотя и незаметно, наслаждался им. При сочном освещении со всех сторон Нина словно зажглась изнутри и теперь казалась мифологической богиней! Завороженный Виктор не мог оторвать от нее своего восхищенного взора. Только чуть распухшая губа и застывшая на ней кровь мельком напоминали о случившемся инциденте, но он настолько увлекся, что совершенно не замечал их.

Поймав на себе очередной восхищенный взгляд, хозяйка спросила:

– Почему ты так жадно смотришь?

Виктор смутился и на мгновение опустил голову: яркий румянец залил его щеки и шею.

– Потому что нельзя…

– Что нельзя? – уточнила Нина мягким голосом.

В его сердце зазвучала мелодия популярной песни: «…Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой!..»

Но произнести это Виктор не решился. Нина настаивать не стала  и заботливо предложила снять шинель. Он подчинился, хотя сделал это как-то неуклюже, по-медвежьи. Но она этого не заметила. Представ совсем в другом виде, гость приковал ее внимание. Нине почудилось, что внезапно распахнулась невидимая дверь и бодрый озорной ветерок из другого мира, пронизывающий и волнующий до дрожи, ворвался в душную квартиру и освежил ее. Из оцепенения ее вывел голос Виктора:

– У вас кровь, – участливо произнес он. – Надо приложить  что-то холодное, а то будет синяк.

Нина машинально облизнула губу и почувствовала припухлость. «Заживет», – уверенно ответила она улыбкой и за руку повела дорогого гостя в ванную.

– Мойте руки. Вот полотенце.

«Как он красив! Сколько в нем завораживающей мощи и притягательной энергии!» Застыв в изумлении, она с удовольствием разглядывала его, словно пыталась запомнить каждую деталь: густые волосы, строгие черты овального лица, внимательные серые глаза, чуть приплюснутый нос и массивный подбородок. А какие мускулистые и жилистые кисти!

– Я рада, что мы познакомились. Вы такой бесстрашный! – Нина вздохнула и насупилась. – Обидеть хрупкую одинокую девушку легко, но очень нелегко успокоить ее душу и унять засевшую боль. Спасибо, что защитили меня, – вдруг осеклась и смущенно  опустила голову. А когда подняла, в глазах мелькнула недавняя тревога.

Но Виктор уже озаботился другим. Приложив мокрое полотенце к ее губе, он замер в  каком-то таинственном ожидании: как будто вот-вот должно свершится чудо! Тронутая такой заботой Нина невольно прислонилась щекой к солдатской  груди и сразу уловила взволнованный стук незнакомого сердца – настолько мощный, что, казалось, он слышен даже на улице. Нина еще сильнее прижалась, желая вобрать в себя его мощь, уверенность и силу духа. Ей уже хотелось проникнуть в него всем своим существом. С ним творилось что-то невероятное. Погрузившись в совершенно новые, неведомые ранее ощущения, она еще никогда не чувствовала себя в такой безопасности.

– Сейчас на душе так легко и спокойно, – призналась она, подняв на него искрящиеся глаза. – Вот так бы стояла и стояла… целую вечность! – взволнованно произнесла она, глубоко переведя дыхание.

А неподвижный Виктор не слышал ударов своего сердца, продолжая вдыхать ароматный запах ее роскошных волос. Случайно заметив на полке земляничное мыло, понял, что они пахнут именно этой лесной ягодой!

«Земляничка!» – ласково окрестил он ее и от радости крепко обнял, ощутив налитые молодостью груди, упругий живот, тугие бедра. Он едва удерживал себя, чтобы не прижаться к ней губами, не уступить безумному порыву. Однако внутри что-то с трепетом вспыхнуло и обдало возбуждающим жаром. Давно он не испытывал подобных чувств и был счастлив, не замечая ни времени, ни пространства, ничего… Если бы не нелепый случай, не держал бы он сейчас в руках горячее девичье тело, не испытывал бы почти невесомого состояния. Виктор боялся даже пошевелиться, выдать затаившееся ощущение блаженства; а его взволнованное сердце продолжало не просто стучать – оно клокотало, напоминая звон колокола в праздничные дни. Вскоре оно подстроилось и громыхало в лад другому, хоть и менее мощному, но вмиг ставшему желанным и близким. Синхронное биение придавало только что родившемуся дуэту особую красоту и чарующую гармонию.

Хотелось перевести дух, что-то говорить и шептать о возвышенном, однако, испытывая неловкость и волнение, Виктор забыл все нежные слова, да и нужны ли они в подобных ситуациях? Он только беспрерывно пригубливал благородные лесные ароматы. Его сердце сказало больше, чем все вместе взятые любовные оды, поэмы и серенады. Нина уже тонула в его ритмичной поэтике чувств и не могла оторваться от пьянящих до сладостного безумия ощущений; жаждой ласки горела ее трепетная душа и требовала ответного всплеска и действий.

И в этот самый неподходящий момент о себе напомнил безжалостный разум, с его чопорной пунктуальностью и уже доведенной до автоматизма дисциплинированностью. Напомнив о времени, о долге и обязанностях, он не сжалился над молодыми вольными сердцами, обретшими одну любовную тональность, не пощадил только что родившуюся и звучавшую в их исполнении песню. Приподнятые до небывалой высоты мысли Виктора тут же приземлились, частично растворились и постепенно вытеснились уже другими: обыденными. Перед глазами, совсем некстати, вдруг мелькнуло строгое лицо майора, который своим озабоченным видом придал ему уверенности и помог укротить взыгравшую страсть. Славный словно очнулся, ему удалось усмирить в своем сердце набат и заставить его биться ровнее.

– Мне пора, – неуверенно прошептал он, боясь потревожить прильнувшую к его груди Нину.

Она встрепенулась, словно ошпаренная, кровь горячей струей растеклась по всему телу – он увидел ее пылающее лицо, а глаза выдали тревогу. Для нее это «пора» прозвучало так неожиданно, что она вновь испугалась, только на этот раз на нее не напали, а хотят разлучить со своим мужественным спасителем. 

– Как? – не поверила своим ушам Нина. Ею уже владели беспокойство и растерянность. – А как же чай, кофе? Нет, не отпущу, – решительно запротестовала она и намертво вцепилась в дорогого гостя.

Нина чувствовала на своих волосах горячее, прерывистое дыхание, ощущала его сильную руку на талии. Набегавшие волны блаженства подняли ее до уровня его губ. Это было какое-то чудное, сладостное забытьё – состояние, подобного которому она еще никогда не испытывала. Обхватив шею Виктора, она с жаром поцеловала его. Потом еще и еще… Сердцебиение ускорилось и зачастило, а руки сначала робко, потом всё смелее заскользили по его бронированной спине. Они пылко ласкали жесткие волосы, пунцовые щеки, чувствительные уши…

– Еще минуточку… – шептала она и продолжала так крепко целовать, что у него перехватило дыхание, а всё тело сотрясалось от упоительной внутренней бури.

 

* * *

 

А Лиза со своим богатым бойфрендом уже развлекалась в ночном клубе. Сверкающий разноцветными огнями теплоход-ресторан радушно встретил роскошную пару, предоставив им редкую возможность любоваться красавицей Окой и ее завораживающим рельефным берегом, украшенным освещенными церквями, старинными домами, бетонной набережной и Речным вокзалом. Лиза обольщалась сознанием собственной значимости, а ее ухажера пьянила иллюзия, что ему принадлежит всё и решающее слово всё же за ним.

Они брали от сказочного вечера всё: танцевали в неземном полумраке, баловали себя дорогими винами и беззастенчиво прилюдно целовались. Миша не скупился в расходах:

– Попробуй французское вино, сладострастная ты моя. А теперь знаменитое кахетинское… А уж такого ты точно не пила…

Лиза с удовольствием пробовала предложенные напитки и чувствовала, как сладко плывет в этом оживленном зале: то растворяясь в очаровательных мелодиях танго, то вновь возрождаясь в  медленных упоительных ритмах. Растворяясь в них, она терялась в массе себе подобных. Лиза утонула в веселье и беззаботности. Больше ее ничто не интересовало. А заботливый Миша снова и снова предлагал выпить, незаметно подливая водку в бокалы с шампанским и вином. Время уже перевалило  за полночь – Лиза заметно опьянела и, когда вышла на свежий воздух и поднялась на набережную, тут же оказалась в знакомом джипе. Теперь внимательный ухажер после такого великолепного и многообещающего вечера собрался так же красиво и эффектно доставить ее домой.

Расслабившись, она неосмотрительно уснула. Очарованный красотой своей пассии, обожатель решил насладиться чарующим воздухом соснового бора, который стал невольным свидетелем надвигающейся трагедии. Воспользовавшись беспомощностью своей подруги, Миша-жлоб торопливо раздевал Лизу. Она проснулась и, ничего не понимая, захлопала густо накрашенными ресницами. Увидев ухмыляющуюся самодовольную физиономию своего обольстителя, вскрикнула от охватившей вдруг ужасной догадки и стала отбиваться. Но Мишу это только раззадорило. Он разорвал платье и оголил молодые модельные груди.

– Как ты восхитительна! Ты соблазнительна как никогда! – восторженно оскалился он, продолжая тискать попавшую в капкан жертву. Делал он это с откровенной жестокостью, оставляя на ее нежном теле синяки. Она отчаянно сопротивлялась,  звала на помощь. Но это только еще больше возбуждало изощренного насильника. Даже не напрягая больную фантазию, он представлял, что оседлал необъезженную лошадку. От ощущения вседозволенности и безнаказанности он испытывал дикое удовольствие и яростно ржал.

Только сейчас до опьяневшего сознания Лизы дошло, что она имеет дело с настоящим садистом, и испытывала ненавистное отвращение к нему и всему, что связано с ним. Но, как в жизни часто бывает, отрезвление приходит слишком поздно.

– Давай, давай, громче кричи! – хрипел вошедший в раж богатый обольститель. – Ты мне такая больше нравишься. Ух ты мой Лизунчик! Ты мне за всё отработаешь, за каждую копейку! Никуда не денешься.

Когда она в отчаянии расцарапала ему лицо, он дал ей пощечину, вторую, третью…

Лиза какое-то время беспомощно сопротивлялась,  кричала… но силы таяли. Она снова вцепилась ему в щеку. Потерявший над собой контроль подонок взвыл и ударил в челюсть, после чего Лиза сразу сникла и жалобно заскулила, как жестоко наказанная домашняя собачонка, привыкшая только к ласке и роскоши.

– Ты думаешь, я просто так за тобой ухаживал? Кормил, поил, катал на джипе! Нет, дорогая! Кафе, рестораны, подарки, бензин… – всё это денег стоит. Пора платить по счетам... И не вздумай вякать – порву на запчасти, раздавлю, как самую последнюю суку…

 

Джип на большой скорости летел по предутренним дорогам Нижнего Новгорода. Насвистывая, довольный Миша выжимал из него всё. Лиза на заднем сиденье сжалась в комок и хлюпала. За квартал до ее дома он резко притормозил.

– Выметайся. Дальше шлепай пешком. Если захочешь еще покататься со мной, звони. Всегда буду рад обслужить, вместе развлечься.

Лиза выскочила из автомобиля – тот со свистом рванул с места.

Накинув шубу по самые уши, она двором побежала домой. Вспомнила о родителях:  что они скажут, когда увидят ее такой – платье разорвано, прическа растрепана, лицо заплаканное. А синяки?! Предки, наверное, всю ночь не спали – переживали за нее. Ничего, что-нибудь придумаю. Скажу, что меня ограбили неизвестные парни: хорошо еще, что отпустили, а то бы…

 

* * *

 

Земляничные  губы и чудодейственные руки Нины повелительно сковывали тело солдата и опьяняли его разум. Он сам не знал, что с ним происходит. И вдруг Виктор опомнился, освободился от пьянящих чар и замер в недоумении.

«Что же я делаю?» – спросил он себя, сопротивляясь через силу. Его будто отключили от реального мира и окунули в другой, где уже вовсю кипела всепоглощающая и испепеляющая страсть. Но что-то в нем включилось, и он, словно мгновенно протрезвев, не рискнул испытывать интригующую судьбу с неизвестным концом. Крепко сжав трепещущие ладошки Нины, он в упор уставился на нее. Глаза говорили за него: «Прости, я не могу… вот так сразу… Да ты и сама потом будешь жалеть… Не хочу в тебе разочароваться и себя разочаровать…»

Виктор, как бы извиняясь, нежно поцеловал ее и прошептал:

– Мне и вправду пора. А то Русинов в комендатуре уже икру мечет.

Она не нашлась, что ответить, в ней что-то оборвалось, разрушилось: теперь она ничего не видела, не слышала, не чувствовала, предоставляя воцарившемуся молчанию черной тучей тяготеть над ней. А он по-военному быстро привел форму в порядок и своей образцовой опрятностью показался еще более недосягаемым.

У Нины сдавило грудь тяжестью неразделенного чувства, она словно очутилась перед неодолимой, бессмысленной стеной, о которую беспомощно билась ее полыхающая страсть, она пыталась хоть что-то изменить, задержать его, но Виктор твердо стоял на своем. Одно ее утешало: понимание того, что в его душе происходит борьба сильной воли с не менее сильным противодействием.

А он, снимая с вешалки свою шинель, увидел другую, офицерскую. «Странно, а что же я раньше ее не заметил? – озадачился он. – Да шут с ней – сейчас не до нее».

Он поспешно выскочил на лестничную площадку и с жадностью хватанул свежего воздуха. Нина – следом, чтобы проститься. Виктор задержался, хотел что-то сказать, но предпочел ласково обнять удивительную девушку – он был искренен в признательности за ее почти бессознательный внезапный порыв, за проявление горячей пылкости. Одновременно он как бы извинялся за свою несуразную торопливость.

«Что же я наделал? – вдруг промелькнуло в сознании самокритичное осуждение, но тут же было раздавлено, задушено в зачатии. – Я сделал самое благоразумное, что можно было сделать в этой непростой ситуации: а именно – не сделал ничего!»

Ему казалось, что Нина всецело поглощена какой-то мыслью; взглянув на ее вздымающуюся при вздохе грудь, он усердно вслушивался, стремясь понять ее сердце и хоть как-то уменьшить и скрасить гнетущую тяжесть молчания. Его взгляд выражал чувство благодарности за то неожиданное счастье, подаренное ему – простому парню в погонах. Нина собралась и с приятно щемящей болью в душе хотела сказать что-то важное, но… услышала знакомые голоса подруг. Как некстати! Девушки устало поднимались по лестнице и чему-то  возмущались. Прятаться Славный не счел нужным. Да и поздно уже.

«Еще их не хватало… В самый неподходящий момент!» – подумала Нина, невольно нахмурив брови. Виктор тоже уставился на подошедшую парочку, устремившую на него изучающие взоры.

– Смотри-ка, она уже дома и почти в обнимку. А мы ее разыскиваем, – удивилась высокая и сухая девица с удлиненным лицом.

– Ты чего убежала? – спросила другая: полная, с ярким блеском ровных зубов и морковными губами.

Виктор присмотрелся к ней: крепкая, ладная, статная, с бархатными бровями, горячим сдобным румянцем на матовом округлом лице. «Не баба, а кровь с молоком!» – сказал бы его дед, по-доброму ухмыляясь в густые усы.

– А это кто? – обратилась она к немного растерявшемуся Виктору. Он решил промолчать и предоставил возможность ответить Нине.

– А это патруль, – как-то неуверенно выпалила она и взглянула на него, словно сама сомневалась.

– Да, да. Вот смотрите, – показал он повязку на рукаве.

– Не слепые. Но мы и кое-что другое видим, – полная с лукавой усмешкой посмотрела на Нину, и все поняли, что она имела в виду. Та в растерянности сразу прикрыла распухшую губу, которая от жарких поцелуев вновь кровоточила.

– Клянусь, это не я. – Виктор сделал испуганный вид и, играя пальцами, показал свои ладони. – Чистые, чистые, смотрите!

– Это еще надо проверить – экспертиза покажет. – Сухая нахмурила брови и с грозным видом вплотную приблизилась к Виктору. – Если что, ты меня знаешь…

– К сожалению, не имею чести, – откровенно признался Виктор, и не думая обижать ее.

– Как? Ты не знаешь меня? Эх, ё-моё!.. А честь где потерял? Надо найти… без нее нынче нельзя.

– Да что ты к нему пристала? Не выпячивай свою запятую – всё равно ей никогда не стать восклицательным знаком, – попыталась урезонить ее внушительная подруга, но та уже завелась.

– Он не знает! Да как ты смеешь?! Ну, ты даешь, солдат! – разочарованно удивилась она с серьезным видом.

– Я иногда действительно даю кое-кому, – признался Славный – он и здесь оставался  честным, но та не обратила внимание на двусмысленность его ответа.

– Я тоже, – мощная для устрашения показала ему здоровенный кулак.

– Только не это… – отступил он, подметив про себя: «В отличие от подруги она на “а“ наворачивает и говорит чуть медленнее».

– То-то, – с облегчением выдохнула пухлая, не скрывая на своем лице удовольствия. – Короче, ты меня понял?

Смущенная Нина как бы отошла на второй план. Она выразительно загрустила и  опустила длинные ресницы: казалось, еще мгновение – и она разревется. Но чудом сдержалась. Виктор смотрел на нее с нежностью и сожалением, что не может утешить, а она этого заслуживала.

– Да что вы пристали к человеку, – взорвалась она. – Напал совсем другой, а он, наоборот, защитил меня… А потом по приказу майора проводил домой.

– Ну, так бы сразу и сказала, – откровенно обрадовалась длинная, показав открытой улыбкой ровный ряд мелких зубов. – А то я уж собралась закатить кровопролитную драку – иначе я просто не умею. А потом выяснилось бы – пострадал совсем невинный боец, хороший человек! Позвольте представиться: гвардии сержант Морозова, – по-военному отчеканила она, не прикладывая к виску руку. – Можно просто Муза. А теперь поведай нам о себе, двух часов хватит?

Подражая ей, Виктор вытянулся и выпалил:

– Рядовой Славный.

Подруги многозначительно переглянулись и сразу повеселели.

– Как, как?! Ой, как всё романтично, – засияла озорная Муза: в ней присутствовала какая-то привлекательная хитринка, необузданная веселость и находчивость, что-то пронырливое, пробивное и бесшабашное. – А он и правду славный малый! – гнусавым голосом продолжила она и артистично изобразила томный любвеобильный взгляд, против которого, как ей казалось, ни один мужчина не в состоянии устоять.

– А я Дина Дронова, тоже сержант, – пробасила другая и крепко пожала Виктору руку, он смешно затряс ею и как-то по-детски скорчил лицо от боли.

– Ну и подруги у вас, того и гляди, все кости переломают. Огромное вам спасибо, Нина. Если б не вы, несдобровать бы мне.

Она скромно отмахнулась и как-то устало, но всё равно выразительно-ласково улыбнулась.

– Я вас покидаю, милые девушки, а то меня скоро в розыск объявят за дезертирство, – Виктор отдал честь, резко повернулся и собрался уходить, но его остановила сержант Дронова:

– Передайте своему майору, что мы объявили вам благодарность за то, что доставили нашу подругу в целости и сохранности.

– Есть! – четко ответил Виктор и подмигнул прижавшейся к холодному косяку Нине.

– А что мы здесь стоим? – нахмурилась Дина. – Сержант Скальнова, а ну прикажите нам войти в квартиру, а то мы с Музкой уж больно стеснительные.

Не успела хозяйка раскрыть рот, как бойкие подруги насильно втащили ее в прихожую.

 

Довольный Виктор, набирая скорость, спустился и вдруг замер у двери, словно не решаясь выйти. Собрав волю в кулак, всё же выскочил в морозную темень. «Хоть темнота и является покровительницей всех влюбленных, но только не лютая», – подумал он, поеживаясь, и улыбнулся приветливому небу, испещренному огненными звездами. В застывшей полуночной тишине беззаботно светила круглая луна. Виктор вдохнул полной грудью – вкус понравился. Поправив ремень и поглубже натянув шапку, он заспешил в комендатуру, в ушах звучало: «Мы парни бравые, бравые, бравые!..» Он шел и ритмично дышал: глубоко, уверенно, наполняя легкие сухим чистым воздухом.

Взволнованный майор поджидал его на улице. Он ходил взад-вперед и озабоченно посматривал по сторонам. Увидев запыхавшегося Виктора, сразу бросился к нему.

– Ну как? Всё в порядке?

– Да не совсем. Проводил до дома, а с ней истерика. Пришлось успокаивать. Поэтому и задержался. А как наш ефрейтор?

– Плохо дело. Похоже, и вправду сотрясение мозга. Госпитализировали. Слушай, а ты этого типа не запомнил?

– Да я его даже разглядеть-то не успел – темно было. К тому же, волчара, сразу убежал.

– Жаль. Найти бы его, – майор тяжело вздохнул и задумался, потом полушепотом добавил: – И еще. Я никуда не отлучался. Только вы чуть раньше подбежали. Ты всё понял?

– Так точно, – без выражения подтвердил Славный.

– Молодец! Хороший из тебя получится солдат. А теперь вперед, на линию огня.

Они вошли в комендатуру, в которой царило таинство многих судеб: одни здесь возвысились, нашли спасение, утешение, а другие лишились званий, перспектив и последних надежд. Виктору сразу бросилась в глаза женщина лет сорока пяти с ярко накрашенными губами, припухшими веками, одутловатыми щеками и обвисшими волосами. Из-за отсутствия в верхней челюсти  зуба она с характерным свистом объясняла помощнику военного коменданта:

– Он ударил мне ножом в левую грудь.

– И что, прямо в сердце? – спросил испуганный лейтенант и покраснел.

– Не-е. Попал чуть левее пупка, – успокоила она и на радостях с упоением громко икнула. – Хотите, покажу?

– Нет, нет… Ни в коем случае, – молодой офицер панически замахал руками. – Как же это случилось, Дробик? – недоумевал он, обращаясь к понурому прапорщику, сидевшему рядом с женщиной. На ее фоне он выглядел каким-то невзрачным и жалким.

– Зачем вы это сделали? Как вы могли?

– Она сама меня заманила. Бутылкой! Мы выпили, разговорились. Но когда я увидел ее голой, пардон, обнаженной… Извините, но я не мог вынести такого наглого безобразия! – презрительно указал он на нее. Рука сама потянулась.

– И какие выводы?

– Одной бутылки все-таки маловато! Как взглянул: то ли со страху, то ли в горячке сразу схватился за перочинный нож – честное слово, большего она не заслуживает.

На этот раз Славный с интересом разглядывал прапора со странной фамилией, затем снова переключился на пострадавшую: он так уверенно и проникновенно уставился на нее, что ей стало даже неловко за несвежее нижнее белье. Она не выдержала и отвернулась.

– Теперь-то, Дробик, вы осознали? Хоть какие-то выводы сделали?

– Еще какие! После одной чекушки я еще в состоянии что-то понимать в красоте! А дальше и больше – уже как в тумане. Чтоб я – и продался за одну бутылку!.. Да еще на двоих!

– Твою цену теперь определит трибунал. А пока быстро в холодную камеру – трезветь, трезветь и умнеть, – приказал лейтенант, затем деловито обратился к Славному:

– Ну, докладывай, боец, пока комендант не пришел. Так что же все-таки произошло?

Виктору пришлось не только обо всем рассказать, но потом и подробно описать, на что ушло минут сорок.

 

Для Копытова увольнение тоже оказалось памятным и богатым на события. К вечеру он зашел в местный Дом культуры – сожалел, что один. От соблазнительного женского «малинника» глаза сразу разбежались. Чтобы собрать их в кучу, он для храбрости «дернул» в буфете стопочку, затем стал присматриваться к девушкам, надеясь выбрать самую симпатичную. Ему глянулась привлекательная толстушка с обиженным на весь мир взглядом. Копытов решил вдохнуть в нее жизнь и тут же подрулил к ней.

– Как я вас понимаю… В мире столько несправедливости! Но мы должны держаться вместе и помогать друг другу в трудную минуту. Вот вам моя крепкая рука, разрешите представиться?

Она кинула  на него изучающий взор и презрительно фыркнула:

– Ф-фу! Да ты же косой! – скривила она соблазнительные губы, что означало: он померк в ее глазах.

– А может, я вам так глазки строю! – не растерялся Копытов и, используя остатки своего неотразимого обаяния, мило улыбнулся.

– Хм… Еще строителей мне не хватало, – ошпарила она его откровенным презрением и демонстративно отвернулась.

Но самоуверенный Копытов не унимался:

– Да не строитель я вовсе, а простой боец! Люблю простых – себе подобных.

– За просто так иди в другое место, – ухмыльнулась она, ее подруги оживленно захихикали.

И он пошел, поскольку догадывался о примерной сумме, а такими деньжищами скромный солдат явно не располагал. Вскоре Копытов подкатил к рыжей милашке с тощими плечами и бедрами, стараясь умаслить ее необыкновенными комплиментами, однако переросток-недоучка не только не поняла скользких намеков, но и не оценила его вымученных стараний. Незадачливого связиста снова послали, на этот раз еще дальше, где и заплутаться можно. Он сходил в два места и вскоре вернулся – не любил отступать: чему-то уже научили доблестные командиры. Придирчиво оглядев скучающие ряды вероятных поклонниц его редкого таланта, он пристал к третьей кандидатуре: шатенке средней комплекции с пухлыми губами. Но она оказалась с парнем, которого при выяснении жестких отношений поддержали дружки. В этот момент Копытов пожалел, что рядом с ним нет Виктора – они бы показали этим соплякам, что и двое (его одного оказалось явно маловато) – в поле воины!

Отвергнутый ухажер с горя добавил еще сто горячих грамм, потом еще… Остановило доблестного бойца только отсутствие финансовых возможностей. В расстроенных чувствах он поплелся к родным пенатам. Выбрал незнакомую дорогу и по известному закону наткнулся на земляную преграду, скрывавшую яму. В трезвом состоянии прошел бы и не заметил, но в хмельном мозгу взыграло неистребимое любопытство.

– Откуда она взялась? Утром, кажись, отсутствовала. И ограждения нет. Непорядок, – заскрежетало недовольство в его хмельных мозгах.

С ними не могли не согласиться его тело и конечности. Встретив полное единодушие внутренних органов, ноги обрели уверенность и ринулись штурмовать свежую глиняную кучу,  снизу которой валил густой специфический пар. Неустойчивые сапоги оказались к тому же еще и скользкими… и Копытов мигом скатился на дно. Приняв отрезвляющую горячую ванну и вдоволь искупавшись после неудачных попыток совершить дерзкий побег из плена, он не сдавался, посылая в адрес ремонтников нелицеприятные слова солдатской «благодарности». Только с четвертой попытки связист вылез из воронки. Но у него был такой вид – даже сам испугался. Хорошо еще, что его не видели командиры и патруль – инфарктом точно наградил бы! А мнения гражданских лиц в данный момент его совершенно не интересовали. Чтобы очиститься от глины и песка, Копытов резво повалялся в свежем снегу, сопровождая это приятное занятие диким ржанием.

Высохнуть времени не оставалось. На КПП он заявился мокрым, грязным и злым – и его можно понять. Но не всем это дано, особенно при исполнении служебных обязанностей. Помощник дежурного по части капитан Голяков сегодня отличался повышенной любознательностью и щепетильностью.

– Рядовой Копытов, почему возвращаетесь из увольнения с запахом?

– Не пахнут только покойники.

– Так от тебя разит!

– Значит, я неотразим! Поверьте, отбоя не было от девчонок. А от боя с их кавалерами я тоже получил «благодарность»… – сморщившись, он приложил ладонь к челюсти, – …и удовольствие.

– Заметно. Ты на гражданке не занимался фигурным катанием?

– Вы находите мое тело фигуристым?

– Да нет. При ходьбе ты выписываешь какие-то странные фигуры!

– Ох, и умеете же вы, товарищ капитан, фигурально выражаться, – икнул он и обдал офицера стойким запахом спиртного.

– То, что каламбуры любишь, – это замечательно. Но запомни, Копытов: в армии наказывают не тех, кто виновен, а тех, кто попался на глаза командиру. А голова тебе дана, чтобы соображать.

– Я соображал, товарищ капитан, честное слово соображал: сначала на двоих, потом – на троих, а закончил на одного.

– Поэтому и не повезло. А ну пройдись: шаг влево, шаг вправо – будет расцениваться как… результат опьянения.

– Скоко угодно. Но сначала научите маскироваться, так, чтобы никто ни-ни...

– Учить тебя будут в другом месте.

Капитан Голяков тут же доложил дежурному по части, и эту ночь неудачливый Копытов провел в комендатуре.

Следующий день не предвещал ему ничего хорошего. В казарму он вернулся утром: не просто помятым и разбитым, а вообще никаким! После «отдыха» в шумной камере военной комендатуры, которую он назвал печальным и бесприютным местом обитания, ни на что не хотелось смотреть. Делать – тем более. Контуженная голова трещала и гудела, будто обухом огретая. А тут еще Хохрячко вызвал к себе. Не поднимая глаз, старшина роты сухо указал на стул.

– Когда вы сядете, я расскажу вам, что такое настоящая служба, – приступил к воспитательной работе как никогда учтивый старший прапорщик, что вызывало дополнительное подозрение.

– Когда я «сяду», то на хрена мне твоя служба! – сознательно нарывался на неприятности Копытов – вид у него был сумрачный, настроение паршивое.

– Эх, дать бы тебе сейчас десять суток. Да, жаль, нашлись «умники» – отменили гауптвахту. Видимо, заранее о тебе заботу проявляли. Бог им судья! Но ты не радуйся –  скоро опять введут: специально для тебя и тебе подобных. А пока завтра же в наряд на кухню – нечищеная картошка любит таких, как ты. Ванная там большая! А столы и пол как чистоту любят! Если б ты только знал. – Хохрячко ехидно улыбнулся.

Раздался нетерпеливый троекратный стук в дверь. После ответного громкого приглашения в кабинет ворвался Виктор и четко, почти скороговоркой, доложил:

– Товарищ старший прапорщик, рядовой Славный по вашему приказанию прибыл.

– Вижу. Не окосел еще, как некоторые, – поглаживая растопыренные усы, Хохрячко покосился на Копытова. – К тому же тебя трудно не заметить. Ты выспался?

– Так точно, – признался Славный и, ничего не понимая, повел плечами.

– Вот видишь, Копытов, после того, что случилось, он еще умудрился уснуть. Не нервы, а провода двужильные! Да что там провода – кабели!

– Это точно. А что случилось-то? – недоумевал Виктор.

– Он еще спрашивает! Надо же – не догадывается! – разошелся Хохрячко. – Всех связистов опозорил – весь городок уже гудит и возмущается. Надо же – один гражданский мужичонка, вроде нашего Тихонина, легко расправился с тремя вояками! И какими – вооруженными! Ты только посмотри на этот шкаф: захочешь сдвинуть – придется трактор вызывать. А с ним доблестный ефрейтор, который на целую голову выше меня! Да, да, тот самый Малышкин, по прозвищу «Детский сад»! Но с ним я отдельно разберусь, когда у него с головой будет более-менее в порядке, – прапор тряхнул увесистым кулаком. – Майора мы  обсуждать не будем – он ракетчик, и этим всё сказано! Так вот какой-то мужичишка-замухрышка, невзирая на лица, дал всем по физиономии и спокойно скрылся. Радуйтесь, что еще ноги не вытер.

– А может, это были вы? Такой же прыткий – прямо как тот, – Виктор улыбнулся и демонстративно закатил глаза к потолку.

– Не льсти мне, Славный. У меня лишних денег нет и никогда не было… И времени, чтобы шастать по ресторанам.

– Вообще-то да. И внешне-то вы не очень похожи, – иронично заметил Копытов.

– А ты-то откуда знаешь? – Хохрячко подозрительно уставился на него.

– Так вы же сами сказали, что тот был в «гражданке». А вы с формой никогда не расстаетесь, даже ночью.

– Вот это уж точно: даже ночью я боец!.. А вы – самые настоящие лопухи! Одному на танцах пятак начистили из-за какой-то девахи. Другому, говорят, так врезали, что он головой стену проломил, а третий – с испугу в кустах отсиделся. Какой позор на мою бедную голову шестидесятого размера! Учти, Славный, тебя еще командир части вызовет. Он тебе быстро мозги вправит.

– А что, они уже наружу вывалились?

– Не остри, салага, а то они быстро затупятся от нарядов вне очереди.

– Да, но нас тоже можно понять: у меня это было первое увольнение, а у него – первый выход в люди. Отсюда и… – Копытов развел руками: мол, первый блин всегда комом.

Славный так и не посчитал нужным оправдываться, поэтому больше не проронил ни слова.

Когда вышли от Хохрячко, Виктор взглянул на кислую физиономию земляка.

– Тяжко?

– Не то слово, – Копытов качнул головой и в такой жуткой депрессии сморщился, что постарел лет на двадцать-тридцать. – Про буквы я уж молчу.

– А чего сцепился с ним? – Виктор кивнул на дверь. – Он же неплохой мужик, от него мало что зависит, хотя… и то, казалось бы, немногое – может кому-то испортить всю жизнь!

– Понимаю. На душе так паршиво. Вот и сорвался со злости. Нет, надо завязывать.

– Собрался исправиться – надень намордник на свой характер. А хочешь рычать на всех и на весь мир, то делай это в одиночестве – так безопаснее.

– Витек, ты меня останавливай, если что.

Глава 11 Подруги

Старые подруги – очень хорошо,

а новые и молодые – не хуже!

С Диной и Музой Нина познакомилась на курсах телеграфистов, где они вместе проучились целых шесть незабываемых месяцев. Подружились сразу, даже без предварительной разведки, проверок на верность, преданность и без тяжких испытаний. Почему именно с ними, она и сама толком не поняла. Наверное, потому, что они выделялись среди других и выглядели такими разными и привлекательными своей неподдельной открытостью. Муза Морозова – родом из Тамбова. За высокий рост, худобу и нескладность острые языки прозвали ее Оглоблей – конечно же, любя. Зато по характеру она была дипломатично гибкой, заводной, веселой и юморной, сокурсницы обожали ее за бодрость духа, оживленность и праздничную щедрость.

Дина Дронова внешне и по нраву принципиально отличалась от нее – иначе и быть не могло: они просто не сошлись бы, не сблизились, не подружились. В ней так и выпирали атлетичность и мощь: выше среднего роста, плотная, физически сильная, с уверенным и решительным взглядом. Коренная москвичка с легкой приветливой улыбкой на припухлых губах сразу выделялась своей нестандартной внешностью. Ранее она занималась дзюдо и самбо, поэтому в группе с ней справиться никто не мог. Дина  признавалась, что после того, как перестала активно заниматься спортом, немного «распухла», а снова стать стройной никак не удается: лень-матушка, да и времени нет.

– Но скоро я основательно возьмусь за себя, и тогда держитесь, жировые складки и лишние килограммы!

Дина также отличалась твердой походкой, резкостью в движениях и взрывным характером. Вероятно, поэтому или с учетом ее имени получила грозное прозвище Динамит.

Нина среди этих сроднившихся противоположностей по габаритам выглядела чем-то средним. Но в главном она их превосходила: выделялась завораживающей притягательностью, удивительной наивно-загадочной улыбкой и сразу бросающейся в глаза завидной красотой. «Аленький цветочек, да и только!» – воскликнула Дина при знакомстве. Стройная и грациозная Нина не ходила, а летала, будто боялась примять девственную траву и опавшую листву. Ее легкая плавная поступь и необычайно привлекательная внешность поражали даже девушек. Сокурсницы любили ее за неподдельную простоту, какое-то лучистое добродушие, верность и искреннюю отзывчивость.

Учеба давалась Нине тяжело, и подруги всячески помогали ей, особенно в изучении  аппарата. С трудом, но она всё же сдала выпускные экзамены и по-детски чистосердечно радовалась этой победе.

После распределения неразлучная тройка попала в одно подразделение. Произошло это благодаря настойчивости и упорству пробивной Дины, которая прямо заявила начальнику курсов:

– Поймите, вместе мы будем полезнее Отечеству. Короче, мы ведь не против трудностей. Наоборот, мы ищем их и успешно преодолеваем. Очень прошу нас не разлучать. Сообща мы – сила, мощный кулак, а по отдельности – разрозненные пальцы, так, мелочь.

– Лично про вас этого не скажешь, – улыбнулся подполковник, имея в виду последнее, явно опрометчивое слово. – Вы не «мелочь», а завидный «крупняк»! Это я вам как рыбак говорю! Ладно, пусть будет по-вашему.

– Вот это по-нашему! А большие люди мельчают от мелочей – заедает, засасывает.

– Надеюсь, вам это не грозит – не позволите друг другу.

Дина продемонстрировала внушительный кулак.

– А это на что? У меня не забалуешь!

 

Подруги почти никогда не разлучались: ни на службе, ни в быту. С Ниной особый случай – она теперь проживала отдельно. Заводилой обычно являлась Дина Дронова. Ей достаточно было командирским голосом авторитетно цыкнуть, и подчиненные сразу же и безоговорочно соглашались.

– Девчонки, сегодня у нас культурно-оздоровительное мероприятие. Никаких возражений, живо убрать с лиц недовольные маски и накинуть на себя улыбки.

Тут же назначалось время и место встречи, форма одежды и предполагаемые расходы. Неугомонная Дина водила подшефных подруг в кино, в театры, на концерты, осенью вытаскивала в чарующий безумной тишиной лес – пройтись по диким местам, подышать хвойным воздухом, забыться и расслабиться, а зимой – на звонкие и яркие лыжные прогулки. Однако в последнее время Нина всё чаще стала уклоняться от совместных выездов на природу, особенно от увеселительно-развлекательных «походов в люди», ссылаясь то на занятость, то на недомогание. И даже грозная Дина в такие моменты не могла положительно повлиять на нее.

 

В тот воскресный день они всей группой отмечали в ресторане окончание курсов. Счастливые девушки танцевали и резвились почти до упаду. Довольными остались все, кроме Нины, которой пришлось сбежать раньше времени. «За красоту иногда приходится страдать и чем-то жертвовать», – вспомнила она предупреждение своих преданных подруг, которым в этом плане ничто не угрожало. Зато они пришли к ней домой и требовали подробных объяснений. Чтобы хоть как-то загладить свою «вину», Нина налила им по стопочке. Они не отказались и залпом «махнули» – не каждый день даром наливают. Потом вопросительно уставились на недоумевающую хозяйку.

– А закусить? – одновременно выпалили игривые попрошайки, изобразив крайнее возмущение по поводу ее недогадливости.

– Неужто? Так вы же из ресторана. Там что, вас не поили, не кормили?

– Всё было, но очень мало. Народу-то сколько! – призналась Дина. – К тому же там деньги, оказывается, надо платить, а тут бесплатно угощают…

– А на халяву и уксус кажется сладким, – поддержала бойкая Муза. – Я думаю, в этом благородном доме, кроме выпивки и закусить, что-нибудь приличное найдется. Ничего лишнего не требую, только справедливости… Эх, ё-моё, куда ж так много? Нин, пощади – я не хочу лопнуть, – игриво осудила она щедрую хозяйку, доставшую из холодильника тарелки с закуской.

Снова аккуратно наполнив стопочки, Муза встала и картинно двумя пальчиками подняла свою.

– У меня тост: за наш нерушимый союз! Женский союз! Святую троицу! Я даже вижу нас в одном лице: я – это интеллект, рост, стройность и гибкость… ума и тела! – Важно показав на себя, она сверху поочередно не очень почтительно взглянула на сидящих подруг и продолжила перечень достоинств: – Дина – это воля и сила, а Нинок – конечно же, красота!

Нахмурив брови, Дина, естественно, возразила:

– Не слишком ли ты много взяла на себя?

Нина согласилась:

– Музочка, не занимайся приписками – это наказуемо. А что касается меня, то я и одному приятному слову рада. – Она улыбнулась и азартно добавила: – Пусть будет вечной красота, с ней нам не страшна сибирская мерзлота!

Вскоре почти всё привлекательное содержимое холодильника перекочевало в ненасытные желудки развеселившихся подруг.

– У меня теперь в нем как Мамай прошел! – призналась Нина, ломая голову, чем бы еще угостить их.

 – Да не расстраивайся – в моем давно уже мышь повесилась, так я теперь боюсь открывать и питаюсь у подруг. Как сегодня, например, – усмехнулась Муза.

 – И куда только в тебя лезет? – откровенно удивилась Нина. – Ну ладно Дина – она у нас мощная, ей знаешь, сколько надо, чтобы все мышцы прокормить? Складывается впечатление, Музочка, что у тебя пять желудков, из них три – давно прохудились.

Но Морозова не обращала внимания на дружеские упреки хозяйки и в этом виде «спорта» старалась не отставать от упитанной Дроновой. Когда прожорливые подруги достигли определенной кондиции и находились в состоянии, чтобы объективно оценить довольно-таки непростую ситуацию, Нина поделилась подробностями случившегося инцидента.

– Сама во всем виновата – согласилась танцевать с пьяным. Музыка гремит, от него разит, а он что-то бормочет. Я ничего не слышу. Еле дождалась окончания. На следующий танец он снова пригласил – пришлось вежливо отказать, сославшись на недомогание. А он опять и даже стал требовать. Я такого не люблю: быстро собралась – и на улицу. Только свернула за угол, а он тут как тут и нагло ухмыляется. Темно, вокруг никого, бежать некуда. А он прижал к забору и пoлез целоваться. Я закричала. Тут подбежал солдатик, а он ему как даст! Тот отлетел и сильно ударился о стену. Лежит, бедненький, и не шевелится. Мне бы бежать, а я за него перепугалась. А этот мужлан – снова ко мне. Я стала сопротивляться. А он мне кулачищем в лицо: хорошо еще, успела руку подставить, а то даже не знаю, что от меня осталось бы.

Нина подняла ладонь и, впервые увидев синяк, ужаснулась. Слегка дотронувшись,  почувствовала боль.

– Вот сволочь! – не удержалась Дина.

– И я говорю, козел! – добавила Муза. – Жаль, что меня не было с тобой. Я бы ему показала!

– Ты думаешь, он что-нибудь разглядел бы в темноте? – усмехнулась Дина. – Короче, надо его найти и проучить.

– Будем каждую субботу и воскресенье наведываться в этот ресторан. Он там обязательно засветится, – предложила Муза. – Чувствуется, завсегдатай! Я его запомнила.

– Согласна, но только за твой счет, – предупредила Дина.

– Ё-моё, как это? – удивилась та. – Слова сказать нельзя: сразу за горло и в кошелек. Да не в чужой, а в мой!

– Твоя идея – ты и платишь. Всё очень просто. Да плюнь ты на деньги. Зато мысль гениальная! И не чья-нибудь, а твоя! Гордись!

– Я еще и не на то способна, – разошлась Морозова после такой похвалы. – Но, думаю, не ошибусь, если интеллигентно промолчу.

– Вот видишь, тебе и камень в зубы… ой, карты в руки, – исправилась Дина. – В зубы ты всегда успеешь получить.

– Нет уж, не всё одной получать. Так что будем по очереди, – предложила раскрасневшаяся Муза и решительно стукнула по столу – невинная посуда от возмущения зазвенела.

– Оглобля, мебель-то не ломай – не дома. А впрочем, тебя бесполезно воспитывать: дерево, оно и есть дерево! Дуб называется! Короче, решено. А сейчас незаметно разбегаемся. У нас еще будет время обсудить эту операцию под кодовым названием «Поиск».

Муза встала и сладко, с хрустом в суставах потянулась.

– Ой, девчонки, если б вы знали, какую я испытываю легкость!

Дина тут же взяла ее под руку.

– Пошли домой, девушка облегченного поведения, а то завтра рано вставать.

– Облегченного, но не легкого. Я изучала алфавит жизни: от «А» до «Я», а они – с конца и остановились на «Б», на этом любимом слове и кончили. А в нем – очень глубокие и проникновенные мысли! И в большинстве своем с безрадостными последствиями. А они об этом не задумываются. Или стараются не думать – надеются, что  их-то как раз и пронесет. Но чуда не бывает.

Нина вспомнила документальный фильм про проституток и с грустью отметила про себя: «Живут одним днем, неделей, месяцем… Думают: вот заработают и бросят. Нет, не остановятся – так затягивает, что вырваться не могут из цепких лап и пут. Жаль девушек: ведь они продают не только свое тело, но и душу. А она рано или поздно отомстит. Даже тем, кому удастся выбраться из дерьма, никогда не смыть с себя клейма. С годами поумнеют: проститутки станут протестутками, но… за всё придется платить».

Глава 12 Новогодняя ночь

На стыке лет, десятилетий и веков рождаются великие и…прочие  мгновения.

От потрепанного временем старого года оставались считанные дни. А новый уже напоминал о себе с каждым часом. Более организованные «старики» суетились, не посвящая в свои секреты необстрелянную молодежь. Но вскоре желторотым новобранцам обнародовали свои замыслы: деньги на бочку – стол будет общим. За трое суток до праздника старшина роты на разводе объявил, что связисты не должны ударить лицом в грязь.

– А мое отношение к грязи вы знаете. Так что предстоит генеральная уборка. Командование же от нас ждет концерта.

Тут же нашлись энтузиасты, способные плясать, петь и читать стихи. Славный пообещал исполнить песню. С гитарой вопросов не возникло, и он два вечера имел возможность репетировать.

Последний день года внешне выглядел вроде бы как обычно, по распорядку, однако всё же чувствовалось приближение и дыхание Нового года. Виктор с волнением ждал вечера – кульминации не только суток, месяца, но и всего года. Начищая до блеска сапоги, он старался заглянуть чуть вперед. Как же всё будет выглядеть? В солдатском кругу, в условиях казармы, под строгим наблюдением командиров… Ощутит ли он праздник? Как-никак впервые вступает в новый год далеко от дома. А ведь ему еще предстоит выступать!

К шести часам ленинскую комнату – ее по-прежнему называли так – заботливо украсили еловыми ветками, игрушками и плакатами с тостами. Из столовой принесли термосы с продуктами, и выстроенные в две шеренги столы украсили скромными солдатскими яствами. Торжественную часть, включающую в себя объявление долгожданного приказа о поощрении отличившихся, свернули до тридцати минут, а потом начался концерт. Офицеры заранее заняли почетные места и с интересом наблюдали за доморощенными артистами. А таланты, как весенние цветы, охотно раскрывались и с блеском демонстрировали себя. Больше всех радовался подполковник Юрасов:

– Вот так школяры! До слез удивили. И кого только среди них нет – даже фокусники и пародисты! Ну, молодцы! Порадовали! – оживленно толкал он локтем своего заместителя.  

Настала очередь Виктора. Он бережно склонился над гитарой и начал свою «Прощальную». Большинство присутствующих уже не раз слышали ее, но всё же притихли и вслушивались в каждое слово:

 

Тебя я обнимаю,

Глотая грусть тиши.

Прощай, моя родная,

Боль в сердце заглуши.

 

Не плачь, прошу, не надо –

Я – Родины солдат,

Пройду дорогой ада

И возвращусь назад.

 

Припев связисты дружно подпевали с мест:

 

С тобой я крылья обретаю,

С губ пью пьянящий аромат,

А смерть придет – огнем встречаю:

Мне автомат – как друг и брат!

Мгновения в бою опасны,

Горячей кровью залит путь,

Но ты – мой ангел, образ ясный!

Мне согреваешь лаской грудь.

 

Закончив свое выступление, Виктор как-то неумело поклонился и пулей выскочил в коридор, где с облегчением выдохнул. «На ринге так не волнуешься, как на этой солдатской сцене…  Наверно потому, что там привычней», – признался он себе.

А на импровизируемый подиум уже выходили «топ-модели», которые отличались от зрителей минимумом женской одежды. Среди них, якобы специально проездом, оказались и «мировые звезды», – как же без них, – такие как Наоми Кэмпбел, Синди Кроуфорд и наши, пусть и менее известные, зато обладавшие всеми соблазнительными прелестями, хотя и не женского тела. Отечественные «супермодели» преподносили себя не хуже и с блеском подчеркивали не только свою стать, но и карикатурные округлые формы. Выглядели все настолько комично, что связисты хохотали от души. Однако приз зрительских симпатий пришлось поделить между экстравагантной Снегурочкой в исполнении Тихонина и несравненной «Клауди Шиффер», которую поклонники сразу узнали по ненавязчивой подсказке: Малышкин, чуть не заплетаясь в своих ногах, важно расхаживал с огромным листом шифера.

Вдруг на сцене появился Гусяков: прилизанный и в малиновом пиджаке. Сделав пальцы веером, он гнусавым голосом объявил:

– «Выхожу один я на дорогу». Автор неизвестен.

«Как неизвестен? – удивился про себя Виктор. – Даже ему это не простительно».

А напыщенный Гусь настроился и попытался придать своему внешнему виду обобщенный образ «нового» русского. Они, эти братки девяностых, для него и для всех остальных солдат казались уже историей. И вот один из них «явился» к ним на праздник из того «далекого» прошлого и захрипел:

 

Выхожу один я на дорогу

в новомодном красном пиджаке,

заглушаю водкой я тревогу,

как Россия в пьяном кабаке…

 

Выслушав песню до конца, Славный возмутился:

«Уж классику-то зачем поганить? Пользуется своей безнаказанностью, тем, что их разделяют века… А может, мне вместо Лермонтова вызвать на дуэль этого козла?»

В десятом часу офицеры разошлись по домам, оставив с солдатами старшего лейтенанта Хромова и старшего прапорщика Хохрячко. Последнего, видимо, в качестве наказания, поскольку ровно год назад он в этой же казарме проснулся разжалованным. Неизвестный шутник за заслуги перед Отечеством сделал его младшим прапорщиком. Последующее пристрастное расследование так и не выяснило, куда же делись заслуженные звезды с гвардейских погон.

После томительного и задевшего за душу боя курантов при первых звуках гимна солдаты дружно отметили рождение нового года троекратным «Ура!», и раздался дружный звон граненых стаканов и железных кружек, наполненных, к сожалению, не шампанским, а соком, лимонадом и минеральной водой. Но это было уже непринципиально. Главное – настал самый любимый праздник! Потом все радостно обнимались и поздравляли друг друга. Виктор отвечал без слов таким же красноречивым рукопожатием. Последовали тосты за Россию, за армию, за ракетные войска… и за мир на земле! За родителей и своих близких, за самое сокровенное каждый уже пил отдельно. В эти трогательные минуты в мыслях все улетели домой – независимо от срока службы. Чуть позже, глядя на своих сослуживцев, Виктор отметил про себя: «Как мы похожи. Наверняка, и думаем одинаково. Все равны, как братья. Всегда бы так». 

А потом начались новогодние концертные программы. Солдаты только успевали переключать каналы, и мнения каждый раз расходились. Пришлось вмешаться офицеру, который предпочел Первый канал. В армии самое демократичное решение – это волевое решение командира.

Уставившись на экран, Виктор часто отвлекался, вспоминал, как встречал Новый год с друзьями. Как же было трогательно и просто. Неужели то счастливое время и такое же состояние души безвозвратно потеряны? Еще год назад он веселился с Лизой в компании ее знакомых и студентов. А теперь он далеко от дома, его окружают совсем другие люди. Виктор ощутил себя посторонним, за чужим столом – словно не в своей тарелке, где всё казалось постным и невкусным. Снова мелькнуло сияющее лицо Лизы, он  услышал ее надменный голос и издевательский смех – просто так, для демонстрации наигранной резвости и радости. В лукавом взгляде вдруг просквозила замаскированная насмешка, и он с горечью подумал: «Уж она-то точно не вспомнит его, будет развлекаться со своим жлобом или в окружении новых поклонников. А я для нее – легкомысленное прошлое, так, мимолетное увлечение, которое тут же стерлось в короткой девичьей памяти».

Задумчивость Виктора нарушил Тихонин, который незаметно подсел рядом и прошептал:

– Выпить хочешь?

До Виктора донесся устойчивый запах водки, но он не подал виду.

– А что, наливают? Почему не здесь?

– В туалете, там никто не мешает, – предусмотрительный земляк снова зашепелявил на ухо и конспиративно кивнул на Хромова и Хохрячко. – Стакан – пятьдесят рублей, а за половину – тоже половина.

«И тут кто-то наживается», – возмутился Виктор и тихо спросил: – А если только понюхать, сколько сдерут? – Тихонин удивленно пожал плечами и покраснел. – А впрочем, мне и тебя достаточно, к тому же бесплатно.

У Виктора совсем не осталось денег – последние отдал при подготовке к Новому году. Но и потребности в спиртном не испытывал, да еще… в уборной. Тихонин уловил его замешательство:

– Там и в долг наливают.

– Нет, земляк, уволь. – На отчаянный протест Тихонин глупо заморгал. – А тебе советую закусить котлетой и запить какао.

– Ну ты чего? Я же тебе как другу.

Виктор заглянул в его слегка окосевшие, но добрые, искренние глаза – они напомнили жалобный взгляд бездомной собаки у дома Лизы. Тут же про себя отметил: «Они у него такие выразительные и невинные, требующие немедленной жалости, в противном случае они от обиды грозили ослепнуть, а сам Тихонин готов умереть мученической смертью – от одной только несправедливости. Неужели у кого-то рука поднимется обидеть его?»

– Нет, Харитоша, в таких делах я тебе не товарищ. Дуй в кроватку, пока не заметили твое колыхание.

Земляк в изумлении застыл с широко раскрытым ртом, придававшим его лицу идиотское выражение. Прекратив шипящий диалог, Виктор взглянул на Хромова и Хохрячко, – они словно специально сели впереди и уткнулись в телевизор, чтобы ничего не замечать. Тихонин, оправдывая свою фамилию, также незаметно ускользнул и больше в ленинской комнате не появлялся. На экране мелькали известные артисты, старательно шутили, веселились; звучали популярные и совсем новые песни. Сменяясь, они каждый раз уносили домой, в прежнюю жизнь, где Виктор ощущал себя абсолютно свободным и беззаботным. В груди больно защемило, и ему так захотелось вернуться туда, что он уже спокойно сидеть не мог. Всё-таки искусство – великая сила! Его бросило в жар, он вышел и заходил по коридору в безрассудной нерешительности. А в висках застучало, и осуждающий голос нудно повторял: «Что же я наделал?» Сейчас Славный впервые пожалел о своем скоропалительном поступке – глядишь, не метался бы здесь, как в клетке. Он вышел на улицу. Мороз и ветерок с жестким снегом ударили в лицо. Луну и звезды скрыла зловещая завывающая метель, а больше и взглянуть не на что.

Поеживаясь, Виктор вошел в казарму, добродушно впустив вместе с собой белые освежающие клубы. Тело еще не освободилось от знобящего холода, в голове еще не оттаяли леденящие мысли, а на душе так тошно, что Виктор от отчаяния решился залить ее сорокаградусным «бальзамом» в надежде утешиться и согреться. Но Харитоша как сквозь землю провалился: только что суетился под ногами и вдруг испарился. Даже в туалете – никого. Вспомнил про Копытова – он-то куда подевался? Заглянул в спальное помещение и увидел жуткую картину: Гусь со всего размаху ударил дужкой от кровати в грудь Тихонина. Тот, стиснув губы, застонал, а группа дембелей заржала. Виктор почувствовал, как у него сразу похолодели руки и по спине забегали мурашки. Он подскочил к обидчику:

– Ты что делаешь? Убьешь же.

Дружный хохот повторился.

– За дело, – оправдывался изрядно захмелевший Гусь. – Это ему за то, что накосячил и запалился. А может, ты хочешь попробовать?

– Давай наоборот.

– Мне не за что. Да и прав у тебя нет – не заслужил.

– Зато обязанности найдутся. – Виктор плюнул и возмущенно пробубнил: – Не казарма, а зона.

– А здесь и есть зона повышенной опасности… для некоторых умников, – неприятно ухмыльнулся Гусь. Вел он себя не только самоуверенно, но даже вызывающе нагло.

– Слушай, Гусь, не петушись, а то… козлом станешь. Хотя от тебя и так уже козлятиной несет.

За спиной раздался дружный смех. Гусь несколько смутился. А уверенный в себе Виктор добавил:

– Одних жизнь превращает в Ничто, а других – в НИЧТОжество! Что тебе ближе? – Тот замялся, зрачки бешено забегали. – Молчишь… Тебе виднее.

     Старослужащие загалдели, а Виктор отправился искать Копытова. Тот оказался в кровати и своим басовитым храпом будоражил весь угол спального помещения. «Этот храп у нас песней зовется!» Виктор наклонился над земляком, вдохнул и с отвращением прикинул примерную дозу выпитого – не меньше пол-литра! Хорошо еще, шарахаться по казарме не стал, а сразу в постель рухнул.

«А что же с Харитошей делать? Забьют парня», – размышлял он, укрывая «габаритное» тело земляка.

Однако не прошло и минуты, как Тихонин, свернувшись в комок, мирно посапывал в  своей кроватке, которая явно казалась ему великоватой. Виктор тоже решил не терзать душу и лег в постель. Одно его успокаивало: «Мне еще что, а вот другие – несут боевое дежурство, стоят на посту, а кто-то в дороге…» Встал Виктор только перед обедом – спасибо командирам, позволившим вдоволь отоспаться после праздничной ночи. А для кого-то бессонной и изнуряющей, отметил он и посочувствовал бедолагам.

      После вялого построения и короткой переклички выяснилось, что рота не досчиталась четверых бойцов, в том числе и земляков Виктора: Копытова и Тихонина. Оказалось, все они после обильной рвоты, не сговариваясь, примчались в медпункт – сработал инстинкт выживания. Жалобы одни: резь в животе. Дежурный лекарь младший сержант Печенкин, уставший после ночного «приема на впавшую грудь» неразведенного спирта, протирая мутные глаза, сразу поставил диагноз. Причем не на косой глазок, а по более надежному признаку – сногсшибательному перегарному запаху:

      – Печенкой чую – интоксикация! – уверенно продемонстрировал он дар Божий и указал на металлический стол, чем-то напоминавший операционный. Поэтому у пациентов он вызвал столько страху – на десятерых трусов хватило бы.

      И напрасно: операция оказалась несложной. Бывший сельский фельдшер был предельно лаконичен как на слова, так и на дела. Пострадавшим тут же промыли желудки и сделали капельницу. Для надежности еще и по уколу вкатили, двойную дозу – теперь они соглашались на всё, лишь бы быстрее встать в строй.

      А находившийся в строю Виктор благодарил судьбу, что опоздал вчера к раздаче спиртного. «Сами-то “старики“, видимо, пили более-менее доброкачественную водку и самогонку, а неопытный молодняк из экономии снабжался “паленкой“ местного розлива. Результат налицо, – размышлял Виктор, с сочувствием представляя мучения пострадавших. – Впредь наука будет, в том числе и ему: лучше совсем не пить, чем неизвестно что лопать. Так что век живи – век учись и всё равно не угадаешь, где найдешь, где потеряешь!»

После команды «Вольно! Разойдись» Хохрячко с широченной улыбкой плавно подошел к Виктору.

– Головушка – бо-бо?

Однако Славный разочаровал его:

– Никак нет.

– Хочешь сказать, что совсем не пил?

В ответ – категоричное отрицание головой. Но кто ж поверит на слово, тем более  хмельной солдатской голове, – в этом опытный Хохрячко не сомневался. Он приблизился вплотную и повел своим чутким носом.

– А если честно? Только между нами? – не унимался он разочарованным тоном.

– Даже не потягивало.

– Ну ты кремень! Ценю. Я за тебя спокоен.

 

Навестив Харитошу, дотошный Виктор выяснил, за что же он получил дугой в грудь.

– Хорош «подарочек» тебе в новогоднюю ночь! Ребра болят?

– Я даже не знаю, где хуже и опаснее, – поочередно он показал на грудь, на живот и на голову. – Правильно мне мама говорила: бедовый я. А еще – невезучий.

– Да уж, беды и неприятности дня прожить без тебя не могут. Вот ты и тянешь эту ношу: свою и чужую – «стариковскую». А они пользуются твоей слабостью и безропотностью. За что тебя Гусь огрел?

– Мне и еще одному молодому дали сорок рублей и велели принести «Медового пива» и две бутылки водки. Да еще сдачу вернуть. А где я им возьму, если нахожусь за колючей проволокой… И денег у меня нет, – насупился он по-детски.

– Ну и приколы у них… дурацкие.

– Ты знаешь, я так испугался…

– Я тоже за тебя, – признался Виктор и представил озверевшие глаза Гусякова.

– А я за тебя – думал, сейчас драться полезут. Они же были «замазанные».

– А чего мне бояться, когда ты был рядом. Чай, заступился бы? Вдвоем как-нибудь отмахнулись бы, – Виктор улыбнулся и пожелал наивному земляку выздоровления.

      Того же пожелал и Копытову, но толстяк не торопился выписываться: солдат спит – служба идет. «И к спирту поближе», – признался он и щелкнул пальцем по небритому подбородку.

 

     Уверенно шагнув в новый год, Виктор не заглядывал слишком далеко – и без него есть кому позаботиться о его личных планах и служебных перспективах. Его молодая по возрасту и сроку службы жизнь уже взяла стартовый разбег и торопливо продолжалась, хотя и с новыми заботами, тревогами и переживаниями.

«Во как завертело, закружило. Даже передохнуть некогда», – Иногда задумывался Славный в полной уверенности, что совсем скоро полегчает. Одновременно он жил непонятной интригующей надеждой, что в ближайшие дни или месяцы произойдет что-то очень важное, поворотное. Ради этого стоит терпеть и ждать.

Постепенно он втянулся в скоростную, как авторалли, службу, расписанную по минутам, так что времени для хандры совершенно не оставалось. Но все жизненные штормы и ураганы чередуются со штилями и короткими перерывами. Однако даже размеренность и монотонность казарменной жизни Виктор воспринимал как норму и старался искать в ней личный интерес и пользу. Понимал, что после затишья жди бурю.

Глава 13 Методы воспитания

Жизнь уделяет нам знаки внимания, но почему-то все они только вопросительные!

Солдаты по-своему любили старшину роты Хохрячко и одновременно боялись его, особенно когда он слишком рьяно выполнял свои непосредственные обязанности. О них, а также о своих законных и уставных правах он не забывал никогда, даже когда храпел на всю казарму. Но и днем его зычный голос был слышен всюду – чтоб подчиненные его не забывали и заранее трепетали. Но это еще цветочки. Если утро Хохрячко встречал в плохом настроении – всем без разбора доставалось: и оптом, и в розницу. Попадавшихся на глаза солдат прапорщик одаривал со всей пролетарской щедростью. Его воспитательно-профилактическая «речь» слышалась с улицы. В казарме все тут же прятались по углам, но далеко не всем удавалось надежно укрыться и избежать нелицеприятной порции восклицательных знаков.

– Кругом грязь! Здесь что, свиньи прошли и наложили, как коровы? – орал Хохрячко на дневальных. – А что тут остальные делают? Марш на занятия!

Даже привычные ко всему стены иногда не выдерживали и трескались от «изысканной» словесности, когда прапорщик сочно распекал провинившихся. Каждый знал, что старшина роты обладает редким даром придраться даже к идеальному, а раз так – с командирской правдой не поспоришь.

Такие методы воспитания и поддержания строжайшей дисциплины стали привычным явлением. Бывали и более благоприятные дни, когда Хохмачко становился самим собой и привычно блистал остроумием.

Но понедельники, как всегда, окрашивались в сплошной черный цвет. Только что вошедший в казарму старший лейтенант Хромов услышал, как Хохрячко, не стесняясь в выражениях, прививал любовь к службе молодым неотесанным солдатам.

– Товарищ старший прапорщик, вы почему материтесь?

– По долгу службы. Чтоб бойцы лучше воспринимали.

– И часто вы вспоминаете свою мать?

– Свою – нет, а вот солдатских – постоянно, – честно ответил старшина роты.

– Мне кажется, вы допрыгались: подполковник Юрасов срочно вас вызывает.

– Зачем? – прапорщик не сумел скрыть беспокойства и на всякий случай одернул китель.

– Вероятно, хочет, чтобы вы поделились своим богатым опытом общения с подчиненными.

Не прошло и минуты, как Хохрячко вытянулся перед командиром части и доложил о прибытии.

– Вместо того чтобы проявлять строгость и поддерживать дисциплину, вы либеральничаете, заигрываете с подчиненными. Юморите, шуткуете с ними. Не слишком ли часто используете ненормативные шуточки с прибауточками?

– А как же иначе, товарищ подполковник? Вы нас как учили – к каждому иметь индивидуальный подход… Вот я и подхожу к каждому с его мерой допустимости – к кому поближе, к кому издалека.

– И только? – усомнился Юрасов.

– Еще к кому с утюжком, а  к кому – с матерком.

– Очень интересно. И помогает народный метод?

– Насчет помощи не знаю, а довольны все. Кому же хочется через сутки чистить туалеты…

– О твоем опыте мы еще поговорим после учения, но уже более предметно и подробно.

– Что-то я не пойму, товарищ подполковник. То вы меня раньше ругали, что я слишком строг. Я подумал-подумал и согласился: действительно, очень несправедлив к новобранцам. Ведь они еще совсем мальчишки! А мы их ругаем, пинаем, шпыняем за каждую провинность! Вот и решил: где надо – заслуженно пожурить и даже наказать, а если не за что, то вместе с ними пошутить, посмеяться и расслабиться.

– Не слишком ли часто?

– Не. В самый раз – я же чувствую их настроение. Так что моя рука всегда на пульсе роты.

– Мне доложили, что ваши «выразительные средства» абсолютно ничего не выражают.

Удивленный Хохрячко вытаращил глаза.

– Да что вы, такое мог сказать только близорукий человек, а я – дальнозоркий!

– Зрение у всех военных одинаковое, а вот точки зрения почему-то разные.

– Ну, это и бездарю понятно: даже у половой тряпки есть собственное мнение… хотя бы относительно грязной обуви. – Подполковник усмехнулся, качнув головой. – Так что в правильности моих методов не сомневайтесь: проверено – мин нет!

– Ну смотри – тебе виднее. И перегибать палку не следует, и дисциплину поддерживать надо. Иначе чуть упустишь – всё, жди беды.

– Годами испытано. Впору докторскую защищать.

 

Дни летели, как счетчик в спешащем такси, и складывались в недели, отмеряя отрезки армейских будней. В солдатской памяти откладываются только воскресные и праздничные дни, получение крохотных денег – тем они ценнее – и редкие увольнения. А служба в скоростном режиме, к радости Виктора, наматывала и развивала обороты.

Тем не менее он часто вспоминал Нину. Хотя служба беспощадно съедала почти всё свободное время, он умудрялся думать о своей «Земляничке», когда бегал, умывался, обливался, находился в строю, на плацу, в клубе и даже на практических занятиях. После трудного дня он, лежа в постели, с чувственной приятностью восстанавливал в памяти каждый эпизод тех трогательных минут, когда они были вместе. И всякий раз ругал себя за непростительную торопливость при расставании.

Нина тоже не забывала Виктора – он будто впечатался в ее память. В минуты откровений она вновь и вновь переживала те волнующие мгновения, когда она впилась в его губы страстным, продолжительным поцелуем. Даже время не в состоянии было облагоразумить и успокоить ее: при одном воспоминании о нем горячая кровь приливала к голове, ей становилось жарко и душно… А перед глазами со страшной быстротой вертелись громадные огненные круги, и ею овладевало какое-то полное фантастических грез забытьё, похожее на гипнотическое состояние. Порой Нина стыдилась своего поведения и проявления необузданной страсти. Ей хотелось открыться и извиниться, но она не знала, где найти своего мужественного спасителя. Он ей сразу понравился: в глазах – характер, щеки горят… А дома совсем потеряла голову. Его притягательные губы, открытый взволнованный взгляд, некая смущенность в крепких руках – свидетельство безусловной скромности… Всё в нем подкупало и завораживающе привлекало. Да и вся внешность не только таила в себе, но и щедро источала силу, твердость духа и уверенность. Рядом с ним она сначала ощутила  спокойствие, а затем резкое неукротимое возбуждение.

Нина решила отыскать своего «принца» через пострадавшего ефрейтора. Накупив продуктов, она направилась в госпиталь. Волнуясь, обратилась в приемный покой.

– К вам доставили одного ефрейтора. Скорее всего, с сотрясением мозга. В какой он палате?

– А вы кто ему будете? – поинтересовалась пожилая медсестра с усталым видом.

– Знакомая, – не сразу ответила Нина, – смущение сразу выдало ее. Опытная женщина только улыбнулась.

– Фамилия?

– Не знаю.

– Ну и как же я вам его найду?

– Он высокий! – показала она рукой выше своей головы, а сама силилась вспомнить его фамилию или хотя бы имя.

На этот раз медсестра неодобрительно покачала головой.

– У меня ни рост, ни вес не указаны. А только фамилия, имя и отчество. Да температура еще, если хотите.

– Ничего не знаю, бабуль. Он меня защитил, а сам пострадал.

– И как же мы его искать будем? Знаешь, сколько у нас народу лежит? И все защитники!

– Мне только один нужен.

– Ничем не могу помочь. Розыск не по моей части.

Нина растерянно пожала плечами, потом деликатно извинилась и с горькой щемящей тоской вышла на улицу. Ведь она настроилась, рассчитывала… И вдруг! Неудача больно царапнула сердце – сразу выступили слезы. Нина еле успевала вытирать их и медленно брела по дырявому асфальту вдоль заржавевшей металлической ограды, облезлого забора. В душе что-то надломилось, но она никак не могла понять, что именно.

Невольно ноги привели девушку к ресторану. Она подняла голову и вздрогнула. Резко оглянулась – никого! Это ее не обрадовало, но и не остановило: чем сильнее было ее душевное оцепенение, тем больше тянуло туда… С опаской прошла во двор – и сразу вспомнила звериный взгляд напавшего. По телу пробежал трусливый холодок. Нина пугливо съежилась, словно ожидая очередного удара судьбы или встречи с пьяным негодяем. Ей бы бежать… Но,  как и тогда, в этом предвкушении опасности таилось для нее какое-то соблазнительное безрассудство. Для нее, только что окунувшейся в новый мир, который она с интересом начала изучать, он внезапно изменился и показался страшным и чуждым. Нина вспомнила напутственный голос отца: «Доверяй своему сердцу, но никогда не забывай о том, что вокруг тебя люди!» Как всегда, папа прав.

Нина с трудом успокоила себя и нежно провела ладонью по кирпичной стене, о которую ударился ефрейтор. На мгновение огорчилась, что не нашла его в госпитале, но почему-то обрела уверенность, что с ним всё будет в порядке. Тут же вспомнила о Викторе, и на сердце стало трепетно и тепло. Теперь у нее есть защитник, пусть мнимый, но самый настоящий рыцарь! В этом она нисколько не сомневалась и не жалела, что судьба свела их в тот роковой и памятный вечер.

 

Из госпиталя Малышкина выписали через двадцать один день. В части он объявился в субботу – как раз в банный день. Ему хотелось быстрее избавиться от противного больничного зуда, вонючего пота и запаха лекарств, поэтому сразу направился в баню. На Виктора в тот день возложили наиважнейшую обязанность: выдавать солдатам чистое белье, а грязное строго по счету складывать в мешки. Рота связистов уже помылась, настала пора и самому понежить свое тело, оно не просто соскучилось, а  жаждало хорошего пара. Только он вместе со штатным истопником и каптерщиком разделся и собрался заскочить в парную, как появился улыбающийся ефрейтор.

Виктор, не скрывая радости, крепко обнял его. Тот осмотрелся и заметил телевизор.

– А он тут зачем?

– Да ты что, не знаешь? Старшина сегодня всем «задал баню», а потом, естественно, послал всех в нее. И не в простую, а с телеком.

– Почему? – недоумевал ефрейтор, видимо, в госпитале отвыкший от солдатского юмора. А может, после травмы его голова еще не научилась догонять чужие мысли.

– Для ускоренного промывания мозгов – физического и интеллектуального одновременно. А если серьезно, то скоро прапоры придут париться, вот и принесли – им же комфорт нужен! Да ты что стоишь? Раздевайся и присоединяйся, уж я тебе задам такую баню! – предложил Виктор и убежал.

Прошло несколько жарких минут. Волжский парильщик уже отхлестал себя густым  березовым веником, а Дима всё не появлялся. «Странно, чего тянет?» Раскрасневшийся Славный с криками выскочил и нашел ефрейтора в душе.

– Ты чего? – удивился он, осматривая на худой спине ефрейтора четко выделяющиеся позвонки.

– Мне нельзя париться, – ответил тот с сожалением и повернулся. Взгляд Славного застыл  на его впалом животе, где красовались четыре белых рубца.

– Что это? Ты не говорил.

Однако тот среагировал спокойно.

– Да так – следы вил.

– Не понял. Расскажи подробнее, – Виктор усадил смущенного ефрейтора на скамейку, сам присел рядом.

Нерешительный Малышкин почесал затылок и начал:

– Два года назад мы всей семьей поехали в соседний район к родственникам на свадьбу. Идем по деревне. День теплый, народу на улице!.. Подходим к одному дому, а там местные с интересом наблюдают, как пьяный мужик дубасит свою жену. Мне, дураку, и невдомек, что он своими кулачищами прилюдно воспитывает ее после бани. Она в крови, а он ей хлесть, хлесть… да приговаривает: «Я тебе покажу…» Представляешь, и никто не вступится! А она, бедная, упала, так он ее ногами. Она верещит, а собравшиеся – только ржут. Так меня это взбесило! Ну я и вмешался – оттолкнул его, помог ей встать, отряхнуться… А этот мужик вылетает из ворот с вилами – я и не видел! Оборачиваюсь – тут он и вонзил мне. Мать от ужаса в обморок, отец – на него, а я схватился за живот и истекаю кровью.

      Виктор стиснул зубы и пожалел, что его там не оказалось. А ефрейтор спокойно продолжал:

      – Хорошо в деревне медсестра на месте оказалась – тут же обработала раны и быстро отправила в райцентр, в больницу. Вовремя успели – кишки мне прочистили, заштопали… Хирург сказал: повезло тебе, парень!

– А что с тем уродом?

– Заявление в милицию я не писал, но его всё равно посадили. Когда мне сообщили об этом, жалко его стало. Я тогда сильно переживал.

– Вот русская душа – его чуть не убили, а он «переживал»! Да я бы этого козла… – Виктор осекся. – Свадьбу молодым, наверно, испортил. Ничего – пусть сидит, там ему самое место! Да и жена этого алкаша, поди, вздохнула свободно. Ладно. Шут с ним. Но ведь тебя в армию не должны были призвать.

– А я сам напросился. Точнее, мы с отцом так решили. Во-первых, я хотел служить, да и в деревне нашей делать уже нечего – всё разворовали, развалили, работы нет. Правда, мамка всячески противилась, а папа настаивал – ему самому знаешь, сколько из-за этого хлебнуть пришлось! Это нынче считается нормальным «отмазаться» от армии, а раньше – позор, если тебя забраковали по здоровью. Вся деревня смеялась, а девчонки дружить отказывались, не говоря уж о замужестве. Отец немного заикается, да еще у него плоскостопие, а злые языки про него такое брехали! Так и уехал из родной деревни. Долго не женился. Это у вас в городе народу много, а на селе – все на виду.

Виктор кивнул и с уважением посмотрел на своего соратника по убеждениям. А тот пояснил:

– Вот батяня и не захотел мне такой же участи. «Хватит того, что я пережил». Если на селе хлесткое прозвище приляпают, так правнукам не отмыть. Мамка ему: «Очнись, время-то ныне совсем другое. И армия другая». А он – свое: «Времена-то меняются, а совесть и долг остаются».

– Мудрый у тебя батяня. У меня тоже!

– Он сам поехал в райвоенкомат – в тот призыв как раз страшный недобор был. Да еще он земляка там «хорошо» встретил: после того как они «уговорили» бутылку, тот уже не сопротивлялся. И вот я здесь.

– А сейчас не жалеешь?

– Нет. Хотя, если честно, скучаю по своей деревне, даже по той неухоженности, бедности, непролазным  дорогам, разным перекосам… Я с этим вырос, впитал, да и воспитан так. И себя менять надо – набираться опыта, расти…

– Да куда уж тебе расти, – усмехнулся Виктор и провел рукой по его жесткому ежику. – Пойдем, немного погреемся, а потом я тебе спину натру – поди, соскучился по деревенской мочалке?

Глава 14 Лиза

Что заложено в детстве, обязательно проявит себя и даст плоды.

В Нижнем зима в этот год выдалась теплой и слякотной. В воздухе уже ощущалось свежее дыхание долгожданной весны. Импульсивный Глеб после очередной тренировки ощущал усталость в руках и в ногах, но на душе было легко и благодатно. На перекрестке неожиданно встретил Лизу. Она была, как всегда, элегантна и эффектна.

– Здравствуй, Глеб. Хорошо, что я тебя встретила. – Ее ухоженное лицо, к удивлению Мухи, выражало искреннюю приветливость.

– Давно поджидаешь? Похоже, соскучилась, Модель ты наша ненаглядная?

– Еще как, но не по тебе, – лицо ее стало серьезным. – Хотя и тебя рада видеть.

– И на том спасибо, Лиза-Лиза-Лизавета...

– Как служится нашему чемпиону? Ты с ним переписываешься?

– А как же! – широко улыбнулся Муха. Его абсолютно не смущало, что идущая рядом изящная девушка на голову выше.

– И что пишет?

– Не знает, что делать – сразу жениться или подождать? В него, как ни странно, влюбилась дочка генерала – такая красавица, такая умница! Слов нет – картинка!

Лицо Лизы внезапно переменилось – даже насыщенный макияж не смог скрыть ее возмущения. Но все женщины актрисы.

– И что же тогда он теряется? – как можно спокойнее, с напускным безразличием поинтересовалась она.

– А вдруг потом дочка маршала встретится?! А он уже связан по рукам и ногам.

– И что же ты ему посоветовал? – на этот раз Лиза с нескрываемым любопытством уставилась на Глеба.

Тот не торопился с ответом, заставляя ее нервничать.

– Я думал, сомневался, даже поставил себя на его место…

– И напрасно. Тебе никогда не быть на его месте, – представив их рядом, Лиза злобно усмехнулась.

– Это почему же? – Глеб нахмурил свой лоб.

– Да потому, что он в армии. А ты – дома.

– Значит, мудрей, раз моим мнением интересуются умные и большие люди. Короче, я ему посоветовал немедленно жениться. Во-первых, для дочек маршалов есть сыновья маршалов – они порасторопней нашего брата. А во-вторых, у этого генерала тоже есть шанс стать маршалом.

– Стало быть, скоро на свадьбе будешь гулять?

– Естественно. Ради такого случая нарушу спортивный режим – напьюсь с будущим маршалом. Эх, что же я не спросил: а может, у него и для меня дочка найдется?

– А ты малый не промах! – усмехнулась Лиза и надменно похлопала его по плечу, как мальчишку.

– Кто ж сомневался. А ты как живешь?  Что-то бледная не по годам. Уж не…

– А чему радоваться? Я же не невеста и замуж не собираюсь. Во всяком случае в ближайшее время.

– Значит, не хочешь? А как же твой супермен на джипе?

– Так ведь всем одного надо. Он не исключение, – Лиза зло насупилась и разом подурнела. – Так что наших отношений хватило только до ближайшего перекрестка…

Глеб почесал за ухом и с любопытством заглянул в ее глаза.

– Так стоило ли: на машине и так недалеко?!

– Зато на какой! Теперь впечатлений осталось – на всю жизнь! – как-то нерадостно усмехнулась она.

– Так ведь сама выбрала. Избравшие осла не думали, что породили льва! – на этот раз он взглянул на нее серьезно, в его глазах мелькнуло сочувствие. – Похоже, это общение тебе на пользу пошло: ты повзрослела и поумнела.

– Поумнела, – в задумчивости повторила Лиза и добавила: – Только вот не знаю, куда ум  применить, с кем поделиться своим опытом. Все куда-то идут, спешат, отдаляются… А мне так и вообще не к кому.

Глеб понял: плохо ей. Решил приободрить:

– Мы еще тогда хотели твоему ухажёру колотух накидать, чтоб не отбивал чужих баб, да Витек запретил.

– Я знаю, у него доброе сердце. Дай его адрес, ну пожалуйста, – она как-то жалобно посмотрела на Глеба, и тот заколебался.

Он действительно не знал, как ему поступить, но потом сдался:

– Ладно. Рискну выдать страшную военную тайну. Ты не знаешь, за это сколько сейчас дают?

– Благодарность в виде поцелуя в щечку.

– Тогда я каждый день изменять буду… но только не Родине, – вовремя спохватился он и указал на щеку.

– Всё шутишь.

– Хорошая шутка – признак ума, а без него – не до шуток. Я тебе позвоню вечерком.

 

* * *

 

23 февраля Виктор неожиданно для себя получил от Лизы открытку с поздравлением по случаю Дня защитника Отечества и письмо. «Что это она вдруг? Должно быть, что-то случилось?» – подумал он, торопливо вскрывая конверт.

«Дорогой Витя! Извини, что не писала тебе. Но ты уехал даже не попрощавшись, да и я не знала, куда отправить свою весточку. К счастью, случайно встретила Глеба Громова: он и дал мне твой адрес. Ты уж его не ругай.

После нашей разлуки я многое поняла и стала совсем другой – мудрее лет на двадцать! За это время я очень скучала по тебе и сожалею, что так нелепо и глупо всё вышло. Ведь нас связывает много общего: чистого, светлого и радостного. И всё это куда-то мгновенно улетело. Как же легкомысленно мы расстаемся со своим самым ценным и дорогим, а потом жалеем…»

По казарме эхом пронеслась команда дневального:

– Выходи строиться!

Виктор на ходу успел торопливо прочитать еще несколько строчек:

«…Но бесследно не пропало – я помню всё до мелочей. И благодарна тебе за это. К сожалению, всё хорошее мы начинаем ценить только тогда, когда теряем. Вот и я…»

Пока рота спешила в столовую, Виктор размышлял: «Очнулась, когда я уже далеко. Со временем мы все умнеем… и чаще всего тогда, когда изменить уже ничего нельзя».

Вернувшись в казарму, Виктор продолжил чтение письма:

«…Вот и я поняла эту истину слишком поздно. На меня что-то нашло – вероятно, у всех наступает период, когда надо перебеситься. Со мной творилось что-то непонятное. Виновата во всем я сама, чего простить себе не могу. Миша-жлоб, как его прозвали, оказался самым настоящим подонком. Другое дело ты – честный, порядочный и благородный! Люди, их поступки и дела лучше всего оцениваются на расстоянии. Самым верным испытателем на прочность является время! Так вот, разлука меня многому научила, позволила разобраться в себе и в своих чувствах. Теперь я поняла, что любила и люблю только тебя. Я не стыжусь признаться в этом и готова пойти на всё, лишь бы вернуть прошлое, когда мы были вместе. На смену холодной зиме уже спешит весна. Присмотрись, и ты ее ощутишь. А значит, могут проснуться и чувства, забыться обиды. Не будь бессердечным: не держи на меня зла и ответь мне… хотя бы несколько строк. Очень прошу – я нуждаюсь в них. Крепко целую и обнимаю. Твоя Лиза».

Перечитав еще раз письмо, Виктор задумался: «А что если и вправду любит? И у нас может всё наладиться? Как прежде…»

Теперь уже прошлое не казалось ему таким далеким, безрадостным и не состояло из разрозненных лоскутов, осколков и жалких лохмотьев.

«А как же Нина? А где уверенность, что она?.. Вроде бы рядом – и одновременно так далеко, что не достать! Журавль в небе! Все мы боимся утратить то, что имеем, но еще больше то, чего не имеем. Да, да, зачем требовать от жизни большего и нереального? Но я еще не боролся… – тут же осудил он себя. – Не знаю, ох, не знаю… Время покажет».

Виктор долго колебался, отвечать Лизе или нет. Но когда он получил третье письмо, решил написать.

«Дорогая Лиза! – начал он очередную, уже пятую за вечер попытку, и каждый раз первое слово зачеркивал, словно стеснялся его. – Спасибо тебе за поздравление и добрые, очень теплые весточки, которые ты посылаешь мне. Честно признаюсь, приятно осознавать, что тебя не забыли и желают всяческих успехов. А они  сейчас не помешали бы. Пишут мне редко – в этом, видимо, сам виноват – не люблю излагать свои мысли на бумаге (к тому же нас так приучили: лучше, да и гораздо легче, позвонить, чем писать и ждать ответа). Да и времени совсем нет. Ведь солдатская жизнь течет по заранее определенному командирами руслу: ни вправо, ни влево – ни-ни! Всё строем, хором и вместе, чтобы все и каждый были на виду. Но получать письма с родины, особенно с добрыми известиями, конечно же, очень радостно. Это придает силы и окрыляет… – Только теперь, после первых вымученных строк, когда Виктор, как бы разогнавшись с горки, получил некоторую уверенность, он перешел к главному: – Поэтому ты пиши. Твои письма помогают и вспомнить прошлое, и подумать о настоящем, и заглянуть – пусть и не так далеко – в будущее. Время лечит и даже обиды уменьшает до микроскопических. Мне кажется, я не держу на тебя зла, тем более это было так давно – еще в той, далекой доармейской жизни! Сейчас я на многие вещи смотрю трезво и совсем другими глазами, словно кто-то – непременно добрый и мудрый человек – надел на них розовые очки…»

Потом пришли еще два письма. Виктор скупо ответил одним, ни к чему не обязывающим по содержанию. Лиза почувствовала его сдержанность и некоторую холодность. А ей требовалось совсем другого, и немедленно!

После серьезных скоропалительных раздумий обеспокоенная Лиза собралась ехать в дальние края. Она понимала, что может потерять Виктора, поэтому спешила. Родители возражали, обвиняя беспринципную дочь в том, что у нее нет ни характера, ни элементарной девичьей гордости. Папа в этом вопросе был лаконичен и более-менее деликатен, но мама, как всегда, проявляла чрезмерную активность и бескомпромиссную настойчивость. Она не стеснялась в выражениях и требовала убедительных доводов, толкающих безрассудную дочь, современную декабристку, на совершение почти героического поступка. Эльвира Мироновна, всю жизнь питавшая необъяснимое пристрастие к различным экзотическим безделушкам и воспитывавшая в Лизочке такие качества, как почитание и уважение людей с достатком и положением, одного не могла понять: зачем ей сломя голову мчаться к человеку, который бросил ее, даже не простился? В крайнем случае можно написать, позвонить. Но ехать! В такую даль! И в качестве кого она приедет к этому неотесанному солдафону?

– Да в конце-то концов, кто он тебе, этот несчастный боксер и, судя по всему, неудачник по жизни? Что ты в нем нашла? Я с самого начала говорила: не пара он тебе. Другое дело – Миша! Да и других кандидатов полно. Только выбирай. Ты такая умная, красивая! Я тебя не понимаю. Да и не только я – все наши друзья тоже…

– Кто, кто? Ах, друзья! Мама, да нет у нас друзей. А те, кто собирается по праздникам, приходят только напиться, нажраться до отвала и посплетничать. Да, да… хобби у них такое – всем знакомым косточки перемолоть. Неужели тебе не противно?

– Как ты смеешь? Это же интеллигентные, культурные люди! – возмутилась Эльвира Мироновна. – Они все с положением! А значит, уважаемые люди! Без них сейчас нельзя.

– Да, да. Нельзя, – как попугай вторил папа из-за спины супруги.

– Интеллигентные, говорите… Уважаемые… Да знали бы вы, какие они на общедоступном русском языке шлют проклятия, которые не требуют перевода, в адрес тех, кто просто-напросто не согласен с их «высочайшим» мнением! Ах, не слышали. Да вы у нас глухие. А мне часто приходилось даже затыкать уши. Мама, присмотрись, кто тебя окружает! Завистники, склочники и прихлебатели. Уверена, никто из них в беде не только не поможет – пальцем не пошевелит! Сначала с сочувственным видом будут охать, ахать и вздыхать, а потом начнут прятаться и шарахаться от вас… А за глаза осуждать и обливать грязью. Неужели ты до сих пор их не раскусила?

От таких обличительных откровений дочери Эльвире Мироновне стало плохо. Она закатила глаза и, схватившись за сердце, плюхнулась на белоснежный диван. Отец бросился к ней, а перепуганная Лиза – к телефону, чтобы вызвать «скорую».

Это обстоятельство сказалось на решении Лизы: она передумала ехать, ограничившись длинным письмом, в котором излила свою терзаемую сомнениями и переживаниями душу в надежде получить от Виктора искренний ответ.

 

* * *

 

Армейская жизнь имеет свои особенности и проходит по-разному, с резкими перепадами: одни дни едва ползут, а другие денечки с радостью летят, оставляя приятные впечатления.

Удобно развалившись на стуле, Виктор отвлеченно присутствовал на занятиях. Он снова и снова вспоминал голубоглазую Нину, в ушах стоял тихий ласковый голос, умоляющий задержаться.

Но резкий выкрик сержанта прервал упоительные грезы:

– Рядовой Славный, хватит мечтать о «гражданке»! Лучше покажите, как вы освоили оружие.

Виктор быстро и точно продемонстрировал свою сноровку – неполную разборку и сборку автомата он выполнил раньше установленного нормативами срока, а счет шел на секунды. Потом тщательно смазал и протер оружие. Сегодня он делал это без особой радости, но служба есть служба.

Каждый день Виктор обещал себе обязательно навестить милую хозяйку скромненькой и уютной квартиры. Время, как ему казалось, тянулось бесконечно. Увольнение в город упорно не давали, но Виктор целый месяц упрямо тешил себя радужной надеждой. Иногда вспоминал и терялся в догадках: чья это шинель с погонами старшего лейтенанта висела в прихожей?..

«Неужели мужа? Да нет, не может быть – Нина еще молода. А может, брата или отца? Тогда почему она ничего не говорила про них? Да она вообще ничего о себе не рассказывала. Не успела, – успокаивал он себя. – А вдруг это ее шинель? Вот было бы здорово! Ну, размечтался, – сразу осек он себя. – Тогда к ней не только не подойдешь – на танке не подъедешь».

 

После обеда помощник дневального вручил Виктору письмо, но сделал это как-то пасмурно, без привычной в таких случаях радости. Это насторожило, Виктор тут же взглянул на обратный адрес. От бати, обрадовался он и уединился в бытовой комнате. Отцовские послания требовали внимательного чтения, тишины и серьезных раздумий. Однако, распечатав конверт, удивился: письмо сразу насторожило своей краткостью. 

Отец торопливым почерком сообщил, что умерла тетя Вера – рак желудка. Виктор не мог смириться с этим и представил ее цветущую и величаво роскошную. Теперь ему не хотелось продолжать чтение, но он заставил себя. «Она никогда никому не жаловалась – отличалась гордой независимостью, а сама уже несколько лет болела».

Она снова возникла перед глазами Виктора, почему-то вспомнился откровенный разговор с ней на лестничной площадке. Наверное, потому, что он оказался последним! Тогда в его даже самые смелые мысли не могли закрасться хотя бы малейшие подозрения или полунамек на неизлечимую болезнь.

А скорбный отцовский голос продолжать звучать на бумаге:

«На операцию долго не решалась. Не знаю, что ее сдерживало: боялась или денег не было. А может, не надеялась на выздоровление. А когда согласилась – оказалось поздно! Вскрыли – и сразу зашили. Никто и проститься с ней не успел: скончалась в больнице – тихо и незаметно. Если бы всё вовремя!.. Ну почему мы всегда легкомысленно опаздываем?.. Только в зрелые годы понимаешь, как много исчезает с уходом каждого дорогого человека. Потому что всё родное и неповторимое день ото дня становится всё драгоценнее в нашем обреченном на одиночество мире».

Далее почерк отца заметно изменился, снова стал привычным и ровным. Видимо, чтобы подготовить к другому важному событию.

«…Мы с мамой решили взять Игоряшку к себе, – прочитал Виктор и нисколько не удивился. – Теперь у нас появился еще один сын. Я благодарен за это маме – у нее благородное и доброе сердце. Правда, другая сестра и брат настаивали, чтобы он жил у них… Они не скрывают – им нужна квартира. Но решающую роль сыграло решение Игоряшки…»

Виктора меньше всего интересовал квартирный вопрос и другие подробности, он снова представил худое симпатичное лицо тети Веры и ее последние напутственные слова. Выходит, она уже знала или догадывалась о своей приближающейся смерти? Как рано оборвалась ее жизнь – всего-то в сорок один год! Но каково сейчас Игоряшке – совсем еще мальчишка!

Виктор решил не тянуть с ответом и тут же взялся за ручку – надо поддержать отца, чтобы не раскисал.

Глава 15 Дина

Злые языки – страшнее пистолета.

Незаметно подкралась последняя суббота января. По жребию вечно невезучей Музе выпало первой идти в ресторан и высматривать там обидчика Нины. Она надела на себя всё самое лучшее, чтобы выглядеть эффектно, полагая, что ее жертва сразу будет убита наповал… в крайнем случае очарована до беспамятства. Инструктаж авторитетной Дины был коротким:

– Разведка – дело серьезное! Требует мускул в мозгах и в теле. Ты у нас девушка из глубинки, поэтому должна зрить глубоко, прямо в корень!

– А ты тогда кто? – не удержалась Муза.

– А я столичная! Тебе до меня далеко, отсюда не видать.

Муза обошла ее кругом и критически заметила:

– Но далеко не отличная – лишнего в тебе многовато. – Она с суровым взглядом хирурга угрожающе взялась за кухонный нож. – Придется кое-что урезать.

– Что, что? На святое посягнула?! – Дина нахмурилась, что означало: автору этих слов сейчас не поздоровится. Подруга, почуяв реальную опасность, быстро ретировалась:

– Местами… И то незначительно. В форме даже совсем не заметно.

– То-то. Вот такую деликатную критику принимаю.

Чтобы сгладить обстановку, в разговор вступила Нина:

– А я – дочь леса. 

– Не расстраивайся – в городах тоже зверей хватает. Время сейчас такое – люди звереют! «Озверин» принимают, – «успокоила» ее Дина и снова взглянула на Музу.

– А ты гляди в оба, а не коси по сторонам. Может, достойного человека встретишь, – а они на дороге не валяются.

– Верно – они в канаве отлеживаются. А мне надо крепко стоящего и стόящего! – Муза показала правый кулак, а левой рукой отмерила, какого размера. Ее запросы в полной мере соответствовали росту.

– Вот тебе на всякий случай мобильник, я у одного офицера под честное слово одолжила. Головой отвечаешь. Я и вторым обзавелась. Только не потеряй. А мы с Ниной будем ждать.

Вскоре «разведчица» скрылась за дверью. Дина расположилась в кресле рядом с телефонами, готовая в любую секунду бежать на помощь. Нахохлившись, она выглядела  грозной и напряженной.

Нина загремела на кухне посудой и ритмично застучала по разделочной доске ножом. Приготавливая ужин, она вспоминала всё, что знала о Дине Дроновой – этой сильной, решительной москвичке, поначалу удивлявшей Нину сочетанием воли, серьезности, уверенности в себе и одновременно чувством юмора, постоянным подтруниванием не только над окружающими, но и над собой.

Дина перекусить не отказалась, так как любила побаловать себя. А готовить Нина умела, что не раз отмечалось ее благодарными подругами.

– Как там она, бедненькая? Наверное, трясется со страху! – переживала Дина, с аппетитом уплетая салат.

– Ещё как! Одна ведь! – Нина участливо покачала головой, представив ее за одиноким скудно накрытым столом.

– Сочувствую Оглобле. Как казанская сирота, сидит в этом мужицком кабаке со своими сержантскими копейками и целый час, как Устав караульной службы, усердно изучает меню, а сама с горечью облизывается, в уме считает и пересчитывает, как бы ей не опозориться. Я даже вижу ее с вытаращенными глазищами… Нет, пожалуй, больше не со страху, а от голода и ресторанных цен! Притаилась, бедненькая, и невольно заглядывает в чужие тарелки с деликатесами, – с полным ртом бубнила Дина, мысленно рисуя прокуренный зал и свою нескладную подругу. Красочно-эмоциональные переживания не мешали ей лихо управляться с последним куском отбивной.

Нина тоже представила за соседними столиками шумные компании молодых, но не безбедных людей, которые с эффектом огнетушителей одну за другой открывают шампанское и громко кричат. А Муза только облизывается и клянет всё на свете.

– Я так волнуюсь, аж вся трясусь, – призналась Нина. – У нее, наверно, уже схватки медвежьей болезни начались, а она терпит – всё-таки на задании. Как же все-таки трудно быть настоящей разведчицей.

– Так то разведчицы – их готовят. А тут экспромт! Но ты не беспокойся, наша несгибаемая Оглобля нигде не пропадет. Ну, в крайнем случае наломают ей дров… Ой, кажется, я тоже не то сморозила: не дров, а костей, хотя для нее это одно и то же. Ничего – срастутся, – успокаивала себя и Нину раскрасневшаяся и вспотевшая, будто  разгрузила целый вагон, отпыхивающаяся Дина. – Ой, кажется, я сегодня увлеклась. Вот так всегда: толстяки жертвуют собой ради худых, тощих и завистливых. А как насчет компота?

– Могу предложить чай или кофе.

– Не, лучше пиво с воблой.

– Чего нет, того нет. – Нина виновато развела руками.

– Значит, так: вот закончим эту операцию и вместе сходим в бар.

– Надо еще до получки дожить, – озабоченно и с некоторым напряжением в голосе сокрушалась Нина и после короткого колебания решилась: – Ты извини, Дин, я никогда не спрашивала, – как-то неуверенно начала она – чувствовалось, что испытывает смущение и неловкость. – Интересно, а почему ты заключила контракт?

Та опустила голову и задумалась. Потом доброжелательно взглянула на подругу.

– Это ведь ты здесь оказалась по любви. Мы все завидовали тебе… А многих сюда занесла  несчастная любовь… А кто-то до сих пор находится в поиске.

В глазах Нины мелькнуло удивление, а на персиковых щеках образовались привлекательные ямочки: «Как это?»

– Хоть и не люблю я об этом распространяться, но тебе, пожалуй, расскажу. Ты все-таки подруга, поэтому секретов от тебя не должно быть. Да и времени уже достаточно прошло, чтобы вспоминать об этом более-менее спокойно.

Нине не терпелось услышать подробности, она подсела к Дине и притихла. Тревога ожидания делала ее еще более привлекательной.

– В то время, когда многие мои сверстницы впустую растрачивали свое девичье очарование и незрелый еще ум среди мирской сумятицы и дешевой мишуры, я серьезно занималась спортом. У меня всё было по расписанию. Подумать только: еще девять месяцев назад я считала себя самым счастливым человеком на свете. Я любила сама, и мне казалось, что меня тоже искренне любят. С Андреем познакомилась случайно: он подвез меня после тренировки.

Нина внимательно слушала и четко представляла события, излагаемые подругой: Андрей мчится на иномарке, а у обочины голосует измученная Дина. Увидев красивую спортивного вида девушку, он резко останавливается и предлагает подвезти. Его доброжелательный тон и ослепительная улыбка произвели на Дину сильное впечатление, и она согласилась. Они летели по вечерней Москве, Дина уже забыла и про усталость, и про плохое настроение, она улыбалась теплому приятному ветерку и добродушному водителю. Быстро познакомились и разговорились. Он – студент МГУ, будущий экономист, она – рядовая спортсменка. Правда, Андрей оказался человеком, совершенно не приспособленным к жизни. Типичный тепличный интеллигент: наивный, мягкий, скованный, впечатлительный. В то же время – настойчивый, исполнительный, усердный, но эти качества относились только к учебе. Он родился для науки и не представлял себя без нее.

Дина, наоборот, отличалась простотой и хладнокровием, по характеру волевая, решительная, в зависимости от ситуации проявляла не только твердость, но и жесткость. Они как бы дополняли друг друга. Андрей испытывал легкость в общении с ней и чувствовал себя как за каменной стеной. К тому же он оказался влюбчивым человеком и вскоре признался:

– Диночка, я хочу сделать тебе предложение, – краснея, он вручил ей огромный букет. – До тебя у меня не было никого. Мама говорит: я однолюб. Мне кажется, она права. Ты у меня первая и единственная любовь. Я без тебя уже не могу.

– Если любишь, то женись, – бросила она, еще не веря в серьезность его намерений.

На следующий день они в тайне от родителей подали заявление в загс. Андрей почему-то торопился и за деньги договорился, чтобы регистрацию назначили уже через месяц. Они решили: до поры до времени – родителям ни слова, чтобы поставить перед фактом. За несколько дней до свадьбы Дина впервые оказалась у них в квартире. Счастливый Андрюша представил ее маме и папе, наивно полагая, что невеста обязательно понравится – иначе и быть не могло, поскольку такая девушка просто не может не покорить сердце любого человека, тем более его добрых и отзывчивых родителей. Однако они сначала с удивлением, а потом с нескрываемым холодком восприняли избранницу сына. А весть о предстоящей женитьбе просто ошарашила их, и только интеллигентская сдержанность не позволила закатить истерику.

Дина сразу почувствовала, что эта новость особой радости у них не вызвала. Она как сирота стояла посреди профессорского кабинета и, чтобы хоть как-то отвлечься, бесцельно пробегала глазами ряды солидных книг – жизни не хватило бы их прочитать. Дина вдруг увидела  почтенных авторов живыми, они выстроились перед ней и жадно раздевали ее пристальными глазами-буравчиками. Простая девушка из рабочей семьи ощущала себя неловко перед собравшимися поглазеть на нее инженерами человеческих душ и смущенно робела от одних только фамилий. От волнения она почувствовала себя как в бане: раскраснелась, вспотела. Но те, что с мировыми именами, без единого вопроса, одними проницательными взглядами оценив ее внутреннее богатство и внешние достоинства, с сожалением отметили: зря не обратили на нее внимания ранее и не сделали главной героиней своего лучшего романа, повести или рассказа. А если она и опоздала родиться, то они должны были придумать такую же – на то они и гении.

Зато хозяева этих томов оказались не столь проницательными и дальновидными – видимо, не всё поняли из прочитанного. Поддерживая статус культурных людей, они только вежливо улыбались и не спешили с серьезными расспросами. Но жажда знать всё и сейчас была сильнее. При общении с пассией сына деликатного папу интересовало: какое у нее образование и не намерена ли она дальше учиться? О какой специальности и профессии мечтает? Что умеет и как собирается жить? Более практичную маму беспокоило: с кем ее будущая невестка проживает? Кто родители? Что ее привлекло в их сыне, который еще абсолютно не готов к семейной жизни…

Дина старалась держаться свободно и естественно, но всё же испытывала некоторое волнение и беспокойство. Еще бы, впервые в жизни ей пришлось предстать в качестве допрашиваемой, и перед кем – перед этими с виду милыми и гостеприимными людьми, будущими свекром и свекровью.

Уже на следующий день родители Андрея поехали по адресу своей будущей невестки. У подъезда сидела пожилая женщина с детской коляской. Она, как надзирательница, пристально разглядела нерешительную парочку:  им так и не удалось скрыть волнение. Еще бы – ведь не каждый день сын женится! Да еще в срочном порядке. Торопливый профессор уже проскочил мимо, но опытная жена чутко уловила ситуацию и притормозила. «Кажется, это то, что нам надо», – решила она и вернула мужа.

– Поликарп, давай присядем, – кивнула она на скамейку, где сидела сурового вида полная женщина с двумя увесистыми подбородками. Та, в свою очередь, тоже с интересом изучала их: в этой паре явно главенствует женское начало. И не ошиблась, так как муж подчинился и скромно присел на краешек длинной скамейки.

– Вы не знаете, в какой квартире проживает Дина? – приступила к расспросам предусмотрительная мама.

– На седьмом этаже, в двадцать восьмой, – полушепотом, чтобы не разбудить внучку, «прострочила» бабуля и, судя по загоревшимся глазкам, сразу оживилась. – Их там четверо в трехкомнатной квартире. У Динки еще младшая сестра есть. Ох и девка растет: оторви и брось!

– Это вы про кого? – вмешался папа.

– Про младшую, конечно, Зинку. Ох и бестия!

– А старшая? – спросила мама и артистично изобразила невинно-доброжелательную улыбку.

– Вся изгулялась. Каждый день с новыми парнями, а иногда и с несколькими. Совсем стыд потеряла.

– Вы хотите сказать, что она легкого поведения? – уточнил папа.

– Не то слово… Такая же вертихвостка, как и младшая сестра. Вот ведь как бывает: родители – простые, работящие, а дети – избалованные и грубые. Одно наказание с ними. И главное – слово нельзя сказать: пришибут и глазом не моргнут – вон какие здоровые кобылы!

– Судя по всему, досталось вам от них? – поинтересовался папа и от волнения стал протирать запотевшие очки.

– Не то слово! Раньше, бывало, сделаю замечание, а они: «Не твое дело, займись лучше своими внуками». А младшая мне прямо заявила: «Не суй свой нос дальше своей квартиры, а то прищемят». Ишь, соплюшка, а уже угрожает! Сейчас я плюнула на всё и даже не обращаю на них внимания. Но вчерась заметила Динку с одним пучеглазым недоноском. И чего, думаю, она нашла в нем? А потом поняла: два сапога – пара!

Родители сразу смутились и внутренне даже возмутились, но ограничились немыми выразительными взглядами. Однако женщина этого не заметила и продолжала докладывать – остановить ее в этот момент было невозможно.

– Вы зайдите в любую квартиру, и вам такое скажут о них! Обязательно наведайтесь в двадцать седьмую – там подружка моя, Клавка, живет. Она по-соседски вам всё выложит, как на блюдечке. Скажите только, что от меня, а то она немного трусоватая… но правдивая, как стеклышко.

Удовлетворенные опросом родители встали и собрались было распрощаться, но словоохотливая женщина остановила их жестом.

– Постойте, я еще не всё… Куда вы?

– Клавдию проведать, – ответила мама и под ручку увлекла мужа в подъезд.

Вдогонку они услышали:

– Товарищи следователи, а что они натворили? За что их привлекать-то будут?

– Не вздумай сказать – это «следственная тайна», – усмехаясь, шепотом предупредила довольная предварительными результатами мама. – Иначе вся наша разведывательная операция сорвется.

Сухощавая Клавдия долго молча разглядывала непрошеных гостей в щель дверного проема. Их интеллигентный вид и вежливый тон вызвали доверие. «Должно быть, из милиции», – решила она, и парочка с удовольствием подтвердила ее «прозорливую» догадку. К тому же сработала рекомендация подруги. Говорила женщина много, но в основном то, что супругам уже было известно. А им хотелось услышать новые факты, на которые они заранее настроились. И Клава частично оправдала их надежды:

– Обе сестры непутные.

А когда чего-то очень ждешь и хочешь, то обязательно получишь. Вот и на этот раз, уловив скользкие намеки, родители Андрея с удовлетворением приняли их за желаемое. Но мама решила уточнить – больше не для себя, а для мужа.

– Вы хотите сказать: распутные?!

– А для меня едино: как скажете, так и понимайте. Младшая постоянно в подъезде с подростками отирается и пугает мою болонку, когда та по утрам начинает лаять или писать. А старшая – с детства всё куда-то со спортивной сумкой бегает. А кавалеров у нее – хоть пруд пруди. И куда родители смотрят? Да и парни-то все как на подбор: здоровые как боровы, рослые – слово нельзя сказать против.

Этого оказалось вполне достаточно, теперь они уже нисколько не сомневались в своих смелых предположениях. Да и документально всё зафиксировано, с удовлетворением отметила мама, выключив диктофон.

 

Вечером следующего дня Андрей не встретил Дину после тренировки. До свадьбы оставалось всего три дня. И тогда взволнованная Дина сама позвонила. Трубку взяла его предусмотрительная мама и пообещала позвать очень занятого сына. Невольно возникла незапланированная семейным сценарием пауза. Дина отчетливо слышала в трубке ее приглушенный голос: она давала сыну самые последние наставления. Судя по репликам, диалог между ними разгорелся довольно оживленный, после чего Андрей всё же решился подойти к телефону.

– Ты извини, но свадьбы не будет…

– Почему? – спросила уже готовая ко всему Дина.

– Я передумал.

– Ну-у, это меняет дело! А то, мне показалось, мама не разрешила, – съязвила Дина от злости и уже хотела бросить трубку, но всё же решила выслушать отрепетированные объяснения.

– Я многого не знал, – начал мямлить Андрей. – Ты меня обманула. Я думал, что буду у тебя первым и единственным… А сто первым не хочу…

Дина с трудом слушала его сбивчивый лепет. Но после этой оскорбительной фразы она не сдержалась:

– Не обольщайся… открыть вторую сотню. Мой счет давно перевалил за тысячу!

– Вот видишь, ты и сама созналась, – продолжил он, после чего Дина услышала в трубке радостный женский голос: «Правильно, сыночек. Молодец! Будь мужчиной».

– Ладно, маменькин сыночек, поищи себе другую, более достойную. Будь здоров, мужчинка, не кашляй.

Дина в гневе бросила трубку. Перед глазами сначала всё поплыло, потом потемнело. Наверное, потому, что весь мир показался ей вывернутым наизнанку и враз почерневшим. С трудом она дошла до своей комнаты и рухнула в постель. Из груди вырвался крик омерзения, негодования и отчаяния. А в ответ – ничего, ни единого отзвука!

Пылающая Дина не видела, как ее притихшие родители переглянулись: в их глазах застыло  столько доброты, жалости и обиды, что они с готовностью разделили бы ее горе! Однако мать не решилась войти в комнату дочери, а отец сел на кровать и провел по ее мягким волосам мозолистой рабочей рукой.

– Не плачь. В жизни еще не такое бывает. Так что лучше прибереги слезы. А свадьбу мы тебе такую отгрохаем, что эти интеллигенты подавятся от зависти. Погоди, дай только срок – всё уляжется, утрясется.

Дина сильно переживала: она даже предположить не могла, что в жизни такое может произойти – и не с кем-то, а именно с ней! В эти дни она многое передумала. Самым обидным оказалось несправедливое обвинение в распутстве. Дома сидеть не хотелось, и она бесцельно бродила, но ее уже не радовали ни широкие проспекты, ни узкие улочки и дворы старой части города, ни открытые лица москвичей. В тяжелую от раздумий голову приходили только мрачные и самые нелепые мысли. И после долгих мучительных размышлений Дина решила скрыться, исчезнуть из черствой столицы, где ее так больно обидели злые языки и не нашлось ни одного человека, кроме родителей, кто заступился бы за нее.

«Прочь отсюда, прочь от самой себя – подавленной и обиженной на весь мир. Как бы вернуться к прежней жизни, моей жизни! Однако хватит нюни распускать», – приказала Дина сама себе трезвым голосом и ринулась в военкомат. Пока проходила медкомиссию, собирала необходимые справки, немного пришла в себя, обрела прежнюю уверенность. Затем начались томительные дни ожидания вызова. К счастью, ждать пришлось недолго.

Задушевное повествование то приводило эмоциональную Нину в тихую ярость, то она впадала в элегическое настроение. Когда Дина покончила с тягостными воспоминаниями, подруги нежно взглянули друг на друга и тепло обнялись.

– Как сюжет?.. – воскликнула Дина, потом задумалась и добавила: – …для небольшого рассказа?

Нина не согласилась:

– Даже на роман тянет. Да, да, о тебе целый роман писать можно. Я бы его назвала «Злые языки». Нет, лучше «Не верь злым языкам, а только любящему сердцу». А твой Андрюша хорош: поверил, и кому?!

– Как говорится, любить он мастер, а жениться – кандидат… Так что я останусь в его памяти только легким случайным приключением, безымянной минутной прихотью, бесследно исчезнувшей из его жизни по настоянию матери. Но я его не виню. Сама во всем виновата. Осторожней надо быть и не давать ни малейшего повода для ядовитых языков. У них одна цель – разрушить чужое счастье. А оно такое хрупкое!

– Правильно говорят: береги честь смолоду, а за репутацией присматривай всю жизнь! – Нина услужливо налила подруге крепкого чаю, теперь она смотрела на нее совсем другими глазами.

– Всем слухам надо вовремя давать отпор, а не ждать. Из-за них сколько разрушилось человеческих судеб!.. Сколько семей распалось!..

– А сколько так и не создалось! – Нина обняла Дину и поцеловала. – Всё у тебя будет замечательно. Только всему свое время!

 

С задания Муза вернулась в половине двенадцатого. В глазах горела голодная злость. По ее колючему взгляду подруги поняли: вечер прошел впустую, а самое главное – общие деньги выброшены на ветер. Только плотный ужин, уже за счет пострадавшей Нины, частично успокоил разведчицу-неудачницу.

Глава 16 Соблазны

Нас жизнь испытывает, соблазняет… Зачем? – сама того не знает.

Лиза оказалась настойчивой и писала регулярно. Виктор же не часто баловал ее ответами. Однажды поймал себя на мысли, что не только привык к ее письмам, но и ждет теплых, ласковых и приятных для солдатской души посланий, пахнущих дорогими духами. Он всё чаще заглядывал в ее приветливые глаза на цветной фотографии, а улыбчивое лицо на фоне красных роз напоминало ему о счастливом прошлом.

Но была еще призрачная Нина… Хотя иногда казалось, что она давно забыла своего спасителя и при случайной встрече даже не узнает.

Служба продолжалась, и Виктору приходилось познавать не только азы, но и важные особенности армейской жизни. Помощников в этом далеко не легком для него деле было предостаточно. И каждый, с учетом способностей, вносил свою лепту. Среди них выделялся всегда предельно доходчивый из-за простоты выражений неиссякаемый источник хорошего настроения старший прапорщик Хохрячко, он же Хохмачко, как его называли за глаза. По мнению Виктора, он был просто неподражаем, среди подчиненных пользовался уважением за искрометный юмор, за веселый нрав и доступность. Но должность старшины роты ко многому обязывала, поэтому Хохрячко всегда знал, где, когда и с кем пошутить. И к самым, казалось бы, несерьезным вопросам подходил очень серьезно и обдуманно. Но жизнь – непредсказуемая штука, поэтому иногда вынуждала выдавать и экспромты.

– Вы хоть знаете, что такое солдат? Это головная боль для сержантского состава и сердечная – для офицерского. Поэтому вы должны всей душой болеть за них, чтоб самим не заболеть  заразной болезнью.

– Товарищ старший прапорщик, мы готовы в полном составе лечь за них в санчасть, так и передайте им, – выразил всеобщее мнение Славный.

– А вот этого как раз и не надо – кто ж тогда служить-то будет? Так что болеть-то за них болейте, но сами всегда оставайтесь здоровыми и в строю. Поскольку все познается в сравнении, запомните: сержант – это щука, солдат же – карась…

– А прапорщик? – заинтересовался Виктор, стараясь запомнить каждое слово.

– Акула! – Хохрячко демонстративно задрал нос.

– А офицер тогда кто же?

– Профессиональный рыбак! Кого поймает – держись! Так отчехвостит, что только на уху и сгодишься. Все и всё уяснили?

Раздалось дружное «Так точно!»

– О, братцы, гляжу, ничего-то вы так и не поняли. Прежде всего вам придется иметь дело со мной. Так вот, запишите в свои черепные компьютеры: сержант хитер, но старшина-хохол хитрее даже офицера!

Тут он сморщился и громко чихнул. В строю – тишина, поскольку в сказанном и без чиха никто не сомневался. Однако Хохрячко это заело.

– Всякий чихнет, да не каждый здоровья пожелает.

– Будьте здоровы! – эхом пронеслось по казарме.

– Вольно! Разойдись.

 

Однажды вечером к Виктору подошел Копытов и прошептал:

– Земляк, порубать хочешь?

– Спрашиваешь!

– Тогда стой около меня и жди.

Они встали около тумбочки дневального и сделали вид, будто о чем-то разговаривают. Ровно в 21.30 раздался телефонный звонок, и дневальный побежал за Хохрячко.

– Да, да… Ну конечно. Раз обещал, сделаю, – любезно улыбался прапорщик трубке, будто его видели на том конце провода. – Сейчас же пришлю. И про меня не забудьте. За мной не заржавеет.

Положив трубку, он нахмурил брови и сразу бросил суровый взгляд на Копытова. Тот, якобы ничего не подозревая, продолжал что-то объяснять Славному.

– Рядовой Копытов, опять без дела болтаешься? У тебя сколько нарядов вне очереди?

– Два.

– Не два, а три, – поправил Хохрячко, заглянув в записную книжку. – Ты офицерскую столовую знаешь? Так вот, живо туда – там надо холодильники передвинуть.

– Да, но…

– «Но» – это отличная мысль! Хорошо, что напомнил: двоих же надо. Рядовой Славный, ты парень здоровый: поможешь своему рыхлому земляку. А заодно пару котлет мне принесешь, а то я этого Копытова знаю – по дороге всё слопает, прожора ненасытный. А я без них плохо засыпаю.

Виктор приятно удивился четкому претворению замысла Копытова.

– Запомни, Витек, солдатская смекалка – залог успеха! А уж на такие дела я всегда мастак был: еще в детском саду отмечались мои исключительные способности.

В столовой их уже поджидала прелестная кладовщица Зоя – на вид около тридцати, с  модной стрижкой и серыми удивленными глазами. Виктор отметил про себя, что она не просто приглядывает за своей аппетитной внешностью, а пристально следит за ней. А как же иначе – где работает! Застыв перед зеркалом, она слегка поправила и без того аккуратную прическу. В ее неторопливых отточенных действиях бросалась в глаза уверенность. Зоя специально обращала на себя внимание и думала: пусть, мол, облизываются; что они видят на своей службе?

Наблюдательный Виктор сразу признал, что одета кладовщица явно не по-будничному: длинная темная юбка с разрезом до бедра и черная с блестками, напоминавшими позолоченную рыбью чешую, кофточка сидели на ней не столько безукоризненно, сколько соблазнительно. Но главной особенностью празднично-выходного наряда, без всяких сомнений, считалось глубокое декольте, обнажавшее упитанные и сочные груди. Про себя Виктор честно признал: справная женщина!

Гостеприимно раскинув руки, она так и засветилась выразительными глазами, обрамленными густыми ресницами и чуть подведенными веками. А спелые, густо накрашенные губы, запах ароматных духов и вкусных блюд возбудили в связистах волчий аппетит. Похоже, добродушную хозяйку только это и заботило. Широко улыбнувшись, предусмотрительная Зоя игриво уставилась на Виктора, – он даже смутился.

– А у меня подруга есть, – перевела она вопрошающий взгляд на Копытова.

Тот сразу оживился:

– А чё, я не против.

Теперь слово оставалось за симпатичным гостем, и она устремила на него почти гипнотический взор. Но он выстоял этот натиск и неуверенно возразил покачиванием головы.

– А зря. Уж такая красавица! Молодая, умная… Все от нее в восторге! Сейчас только звякну – так она мигом…

– Не беспокойтесь, поздно уже, – остановил ее Виктор, удовлетворившись ее ослепительным присутствием.

– Ну, как знаешь, – надула она губы и подмигнула пожавшему плечами Копытову.

Радушная хозяйка не стала испытывать их терпения и усадила за стол. Как в цирке, скатерть вспорхнула белой птицей, и приготовленные заботливыми руками яства предстали перед глотавшими слюнки солдатами. Не успели они взять вилки, как праздник украсила бутылка сухого вина.

– А может, чего покрепче? – скривился Копытов, будто его только что страшно напугали. – А то опять эта кислятина.

– Можно и самогоночки, – обрадовалась Зоя. Похоже, в этот вечер она исполняла роль волшебницы или фокусницы, так как в ее руках тут же оказалась бутылка с мутной жидкостью. Когда она нагнулась, чтобы поставить пузырек перед сияющим Копытовым, Виктор признал: вырез на ее ослепительной кофточке – до самых последних границ приличия!

Очаровательная Зоя была откровенна не только в одежде и в поведении.

– Обожаю голодных солдат и всегда стараюсь им угодить. Офицеры и прапорщики совсем не такие – они избалованы, слишком требовательны – окончательно испорченные люди. А вот рядовые – совсем другое дело! Им ведь что: внимание, забота и ласка нужны, а они лучше воспринимаются на полный желудок. И тогда солдаты охотно отвечают взаимностью. Как говорится, услуга за услугу, и сам обижен не будешь.

Копытов уставился на кладовщицу со всей присущей ему силой безотчетной страстности. Она вся задрожала и чуть было не расплескала содержимое стакана. Они как-то чувственно чокнулись и одновременно выпили, Виктор наотрез отказался, хотя поначалу мелькнула шальная мысль: а может, рискнуть в конце-то концов,  мужик я или не мужик! Но разум оказался сильнее сиюминутного порыва. Зоя и земляк повторили, а он продолжал уплетать предложенные блюда.

– Как, вкусно? – безадресно поинтересовалась добродушная хозяйка.

За обоих ответил хищно облизнувшийся Копытов:

– О вкусах не спорят, а сразу убивают или уничтожают соблазнительные яства. – Во взгляде земляка он уловил откровенный укор относительно обжорства и попытался оправдаться: – Ну что я виноват, если в моем животе никогда не услышишь гулкое эхо. Он у меня всегда забит, в нем постоянно что-то урчит и булькает.

Рот у Виктора был забит, он щедрым кивком то ли согласился со сказанным, то ли поблагодарил привлекательную работницу пищеблока. Когда изрядно потяжелевший Копытов с нескрываемым удовольствием похлопал себя по животу, Зоя предложила:

– А теперь можно и делом заняться.

Виктор подумал, что пришла пора поработать. Он молча встал из-за стола и задвинул стул.

– Ты куда? – удивилась Зоя.

– Холодильники двигать.

Зоя и Копытов переглянулись и заразительно расхохотались – до слез. Славный оказался в неловком замешательстве: ему потребовались разъяснения, и он получил их.

– Да ничего двигать не надо. Я всё придумала, надо же было как-то правдоподобно запудрить мозги вашему старшине, – пояснила она, деликатно прикладывая платочек к глазам. – Вот они чем хороши, простые солдаты: мальчишеской наивностью, непосредственностью и исполнительностью. Обожаю таких.

– Да и я совсем другое имел в виду. Ну, что, – Копытов игриво взглянул на раскрасневшуюся от спиртного Зою, – пойдем?

Они даже не заметили его смятения и скрылись в кладовке. Вскоре скучающий Виктор услышал сладострастные вздохи и чувственные стоны. Он испытывал жуткую неловкость – словно специально подслушивал или подглядывал, чтобы узнать чужую тайну. Но и осуждать или как-то повлиять на происходящее за стенкой он не имел права и не мог, поэтому терпел в легкой дрожи и возбуждении. В ожидании земляка и гостеприимной кладовщицы, а главное, чтобы отвлечься, Виктор продолжал методично уничтожать вкусные закуски и котлеты, существенно отличающиеся от тех, что в солдатской столовой. Наконец-то вышел довольный Копытов, подсел к Виктору и прошептал:

– А зря ты отказался… от подруги. Эх, благодать-то какая! – Поглаживая живот, он с умилением сомкнул веки, затем торопливо распахнул, – я теперь совсем другими глазами смотрю на мир, на этот стол. – Он даже не притронулся. – А ты моей понравился – не просто так она проявила заботу о тебе.

Виктор представил в глазах насторожившейся Нины упрек и удивился: почему именно ее, а не Лизы? И откровенно обрадовался неосознанному выбору. Почему-то ему не хотелось огорчать Нину, да и своим жизненным принципам он не собирался изменять.

С усмешкой взглянув на Копытова, Виктор дружески хлопнул его по плечу. 

– Нет уж, уволь. Я так не могу. Это у тебя всё просто, а у меня – всё так сложно и запутано… что лучше воздержаться.

Вскоре появилась сияющая Зоя и пристально уставилась на Виктора, от смущения он опустил голову: видно, осуждает, а зря. От ее не то испытывающего, не то упрекающего взгляда он почувствовал себя без вины виноватым и скованным. А она с легкой веселостью разрядила обстановку:

– Не переживай, служивый, в следующий раз познакомлю тебя с Ниной. Она тебе сразу глянется: не успеешь опомниться, как влюбишься…

– Как с Ниной? С какой? – вырвалось у растерявшегося Виктора.

– Вот видишь, уже заинтересовался… То ли еще будет! – громко хлопнула она пухлыми ладонями. Копытов радостным возгласом поддержал ее настрой.

А у Виктора в голове засуетились безрадостные мысли: неужели это она? В ушах зазвучал рекламно-восхваляющий голос Зои: «Красавица! Все от нее в восторге… Но она не с каждым…»

Вмешался Копытов:

– А через одного.

– Меня она уважает, я ей только звякну… – сразу прилетит».

Но почему же это известие и напоминание о Нине на этот раз не обрадовало его? Правда, и не оставило равнодушным? Выходит, она такая же? Нет, не может быть. Мало ли Нин в дивизии… Есть, но и не так уж много. Красивых! Так что… Всё, бессердечные сомнения прочно овладели его душой и теперь не давали покоя. А он и спросить не мог, уточнить – боялся разочароваться.

А Копытов на дорожку выпил еще одну стопку и любезно по-купечески расцеловал Зою. Высвободившись из его объятий, она положила в глубокую тарелку две котлеты с хлебом и накрыла салфеткой. Показалось мало – не поскупилась и на фольгу.

– Несите, мальчики, несите. Передайте огромное спасибо вашему Хохрячко. До свидания, милый, – она так душевно поцеловала пылающего Копытова, что запыхалась. – Я на днях позвоню. Будь готов!

Он поднял голову и вытянулся.

– Рядовой Копытов всегда готов! Особенно для вас, моя несравненная генеральша!

По дороге серьезный Копытов смиренным тоном пробасил:

– Ты ее не осуждай. Зоя добрая, заботливая и очень внимательная женщина: понимает, что солдату надо. 

Но мысли Виктора были о другом – его душу разбередили сомнения и подозрения. А он любил ясность.

– Слушай, что это за Нина, о которой упомянула Зоя?

– Да откуда я знаю – даже в глаза не видел, – признался Копытов и продолжил свои откровения:

– Я за это ей благодарен. Да и на внешний марафет не смотри – несчастная она: муж пьет, из армии уволили, ребенок – инвалид, не ходит… А ему уже восемь! На лечение денег нет. Куда она с больным сыном? Ни квартиры, ни образования… Да и домой нельзя – там старики сами-то бедствуют… Пенсия – кот наплакал.

Виктор только тяжело вздохнул. В глазах внезапно раскрывшего душу Копытова застыли сердечная искренность и доброта – как у домашнего котенка. «Никогда бы не подумал, что этот неизлечимый хохмач и балагур способен на сентиментальные чувства», – отметил про себя Виктор, а тот продолжал: 

– Мы-то с тобой отслужим и улетим, а она обречена всю жизнь обитать в этом военном городке. Полная бесперспективность. Я бы так не смог.

Виктор еще раз представил милое добродушное лицо Зои. Но ее улыбка и веселость оказались наигранными – просто-напросто она храбрилась на людях или хотела понравиться. Потом мелькнул неизвестный плачущий мальчик в инвалидной коляске. У Виктора от жалости неприятно заныло в груди, будто он тоже виноват. 

– Ты уж не обижай ее, раз так получилось… – дрогнувшим голосом попросил Виктор. – Она к тебе со всей душой.

– Да разве ж я позволю… Наоборот, я для нее… за ее душевность… Она мне как старшая сестра!

Виктор не стал придираться и объяснять, что с сестрами, мол, так не поступают, но сейчас не это являлось главным, а то, что Копытов проявил искренность и ему хотелось верить. Когда подошли к уснувшей казарме, друзья договорились: Копытов – сразу спать, а трезвый Славный – вручает котлеты.

Подкравшись на цыпочках, Виктор тихо постучал. «Входи», – раздался заспанный голос. Поставив тарелку на стол, Виктор зевнул и собрался уже быстренько ускользнуть от сверхбдительного Хохрячко.

– Разрешите идти?

Но тот даже в это время суток оказался начеку:

– Слушай, – прапор привстал с кровати и сморщил свой длинный нос. – Что-то не пойму: водкой или самогонкой несет? Уж не дернул ли ты с устатку стаканчик-другой? Мой носопырник, как барометр на погоду и спиртомер на алкоголь, остро реагирует.

– Ошибаетесь. Во-первых, никто не предлагал, а во-вторых, я бы всё равно отказался. Вы уже в который раз  безосновательно подозреваете меня.

Но Хохрячко перестал бы себя уважать, если бы не довел дело до конца. Он подошел вплотную и принюхался: вроде нет.

– Не пойму я тебя, Славный. Как ты умудряешься пить и не пахнуть? Поделись опытом.

– Элементарно. Самый лучший способ – даже и не пробовать.

– А ты случайно картину не гонишь? А дружок твой где?

– В туалете. От нагрузки что-то у него с животом. Да там еще краской воняет – вот, наверно, и нанюхался.

– Может, поэтому и пахнет? – усомнился в своих подозрениях Хохрячко, из его прокуренных легких вырвался дикий безостановочный кашель, будто он специально решил разбудить притихшую казарму. – Ты с ним поговори… по-хорошему, по-товарищески. А то у него в голове – ветер.

– Ветер в голове – это еще что, а вот сквозняк!..

– Это ты верно заметил.

– Да я не о нем, а в принципе.

– Ладно уж, иди спать, а то все уже седьмые сны видят. А я никак первый не поймаю – может, котлеты помогут. Но уж краску-то от водки я еще в состоянии отличить… – последнюю фразу Виктор услышал за дверью.

 

За пьянство в увольнении Копытова понизили – из водителей перевели в механики. Сначала он очень сожалел о случившемся и не раз делился с Виктором горькими переживаниями. Славный ему обычно говорил:

– Сам во всем виноват. Отныне ты – не выездной. Будем надеяться, ненадолго – шоферов же не хватает.

Тот делал удивленное лицо.

– Водителей или у водителей не хватает?

– И то и другое. А если б у них в голове хватало, они не бились бы на дорогах. Каждый год десятки тысяч погибают!

 

Расстроенный Копытов теперь действительно не имел возможности покидать расположение части, занимаясь, как ему казалось, скучным делом – ремонтом автомобилей. А главное – всегда был под неусыпным контролем сержантов и прапорщиков.

В субботу, в свободный от дежурства день, Виктор занимался со штангой. Вдруг дневальный позвал его к телефону. Звонил Копытов.

– Витек, в город хочешь?

Неожиданный вопрос вызвал временное замешательство.

– Ну чё молчишь? Телись быстрее. Мы на генеральской машине сейчас рванем… Да не бойся – якобы на обкатку, заодно проверим тормоза. Решайся: прокатимся с ветерком… всего на часик – никто и не хватится.

«Вот здорово! Нину навещу», – мелькнула радостная мысль.

Но сработал внутренний тормоз: зная авантюрный характер земляка, осторожный Виктор решил не искушать судьбу и отказался. Мало того – попытался убедить Копытова не делать глупостей, но разве его остановишь. И в этот момент в груди приятно потеплело, и донесся отдаленный, призывный голос Нины: «Ну что же ты? Я жду тебя».

– Ладно, ладно, уговорил. Уже бегу, – изменил он свое решение.

Издалека увидев генеральскую «Волгу», солдат на КПП автоматически открыл ворота. Вскоре земляки и молодой водитель летели по центральной улице. Казалось, весь городок улыбается им. Виктору не терпелось увидеть Нину. А Копытов опустил боковое стекло – под оглушительные звуки ритмичной музыки его обдувал теплый приветливый ветерок.

– Стой! – неожиданно крикнул он, увидев у винного магазина двух знакомых девиц. «Волга» со свистом затормозила, чем обратила на себя внимание прохожих, и резко сдала назад.

– Девочки, вас не подвезти? – ласковым заискивающим тоном спросил довольный  встречей Копытов. Они сразу узнали того напористого и прямолинейного, как лом, солдата, который навязчиво приставал к ним на танцах. После такого заманчивого предложения девушки переглянулись и без раздумий запрыгнули в сверкающую от рекламных огней машину. Они только что затарились «горючей» продукцией, поэтому предпочли выбраться на природу.

Виктору с ними было не по пути – он вышел.

     – А где площадь Победы? – спросил он, немного волнуясь.

     – Ты куда? – удивились отчаянные девчата.

– У него ответственное задание – завтра об этом все газеты напишут. Вы думаете, мы просто так здесь? Нет, подруги мои боевые, мы очень серьезные люди и пустяками не занимаемся. Удачи вам, товарищ майор, – с важным видом пожелал Копытов.

– И вам, капитан, – откровенно улыбнулся Славный, оценив находчивость земляка. – При возвращении на базу используйте запасной вариант. Пароль не забыли?

Копытов многозначительно надул губы и кивнул, что означало: о чем речь!

– А на форму вы не смотрите – она для конспирации, затеряться легче. Вперед, лейтенант, – приказал он.

Мгновенно повышенный в звании водитель так же мгновенно дал по газам, и вскоре желание девушек с легкостью исполнилось. Выпив на четверых бутылку водки, перешли на сухое. Теплое и кислое до тошнотворности вино противно и долго лилось в горло Копытова и медленно растекалось по всему сморщенному от неприятных ощущений телу. Хоть и без удовольствия, но пить все-таки надо – не пропадать же добру. Когда в два круга опустошили и эту кислятину под мерзким названием «вырви глаз», споенному коллективу показалось мало. Решили еще раз сгонять в магазин. Темная глушь позднего вечера – черная и отчужденная – зависла над ними. Вдруг неожиданно вынырнула белой краюхой луна, придавшая всем уверенности и бодрости духа. За руль сел более опытный Копытов, врубил приемник и во всю глотку подпевал «Машине времени»:

 

…Вот, новый поворот,

И мотор ревет,

Что он нам несет?

Пропасть или взлет,

Омут или брод…

И не разберешь,

Пока не повернешь…

 

Его поддержали другие, кричали – кто громче… И в этот момент на крутом повороте лихач не справился с управлением и на большой скорости врезался в столб. К счастью, никто, кроме автомобиля, не пострадал… Раздались крики, стоны, ругань, проклятия.

Копытов вылез первым и взглянул на помятую машину.

– Вот так спели! Извините, видно, наш квартет не успел еще спеться. Поэтому и вышла такая неудача.

 

Нужная площадь оказалось в двух шагах, здесь Виктор уже ориентировался и свернул на знакомую улицу. Он готов был бежать, лишь бы быстрее увидеть Нину.

«Неужели напрасно? Только бы оказалась дома… Только бы не нарваться на патруль».

Но он всегда в нужном, а чаще в ненужном месте. Повязки Виктор заметил издалека. Офицер и солдаты медленно направлялись в его сторону.

«Ну вот, накаркал. – Славный торопливо завертел головой в поисках укромного уголка, а грозная тройка приближалась. Хотел в магазин, но испугался: а вдруг они туда зайдут. – Здрасьте! Не ждали?»

Тогда Виктор забежал в ближайший подъезд и прикрыл дверь. В образовавшуюся щель он осматривал часть площади. Но патруль выпал из поля его зрения. Невольно вспомнился эпизод, когда он вот так же наблюдал из подъезда, как целовалась Лиза. Тут же осудил себя.

«Как же давно это было! Даже не в юности, а, наверно, в детстве… Куда же они девались? Ведь сюда же шли. Быстрее бы увидеть их приятные… нет, не лица, а спины, и тогда я рвану к своей Нине».

Отяжелевшие вдруг секунды начали вести отсчет времени намного медленнее его пульса. Но Виктор терпеливо ждал. Только увидев долгожданную офицерскую шинель с майорским погоном, а за ним еще две солдатские, он расслабился. Но в этот момент дверь резко открылась, свет ударил ему в глаза, раздался испуганный крик, похожий на вздох.

– Ой! – вместе с протяжным выдохом женщина в черном платке и платье медленно отошла от охватившего ее страха.

Далее они действовали почти одновременно: Виктор автоматически прижал палец к губам, а она машинально прикрыла дверь. За ней послышался любопытный вопрос – видимо, майора:

– Что с вами, женщина?

Виктор замер: судьба его находилась в руках этой женщины.

«А может, рвануть наверх, на чердак, на крышу… Нет. Будь что будет!»

И он услышал спасительную фразу:

– Да нет, ничего. Просто дверь не удержала одной рукой. Сумки… Да не надо, я сама.

Виктор метнулся к другой стене и прижался. Дверь распахнулась, впустив вместе со светом женщину в черном, в руках – полные сумки. Когда снова стало темно, Виктор услышал два тяжелых вздоха, на свой же, облегченный, он даже не обратил внимания. Он шагнул к ней из темноты, однако на этот раз не испугал.

– Давайте я вам помогу. На какой этаж?

– Ты кто? Что здесь делаешь? – последовали упреждающие вопросы.

– Да я к девушке бегу, а тут патруль… вот я и спрятался. Спасибо вам: спасли меня. Да вы не беспокойтесь, пока мы поднимаемся, патруль уйдет, и я дальше… 

– Ну тогда помоги. На третий.

По дороге Виктор колебался, но всё же решился:

– А у вас что, траур? Может, помочь чем? Вы только скажите…

– Мне уже ничем не поможешь. Завтра сорок дней, как погиб мой внук. – Держась за сердце, она опять с болью вздохнула: – И ему ты не поможешь: старое, больное…

Она сказала это с такой безысходностью, что расстроенный Виктор больше не рискнул задавать ей мучительные вопросы. Но и сострадания на своем лице он не в силах был скрыть.

 

Из подъезда-укрытия Славный высунулся осторожно, осмотрелся по сторонам, а потом уверенно помчался по многолюдной улице. А вот и двор. Виктор спешил и не сводил пристального взгляда со знакомого дома. Но сегодня он ему показался унылым и жалким. Виктор пробежал глазами по окнам.

«Которое же ее? По-моему, вон то, с цветами и со шторами. А может, вообще не на этой стороне? Сейчас прикину. Да что гадать, сейчас всё узнаю… Только бы…»

Вдруг услышал незнакомый голос:

– Боец!

Славного словно ранили в спину, он застыл: внутри всё опустилось и неприятно застонало. А на лице отразилось страшное недовольство.

«Патруль! И тут достал!»

Он нехотя повернулся на голос и увидел старшего лейтенанта – тот подзывал его рукой. Виктор перевел дух, бодро подбежал и доложил. Офицер даже не дослушал.

– Помоги, пожалуйста. По мелочам всё перетаскал, а со шкафом одному не управиться. И как назло – никого!

Виктор взглянул на соседний подъезд, у которого сиротливо застыл шкаф.

«Нин, ты подожди – я мигом», – мысленно прошептал он с уверенностью, что она услышит его и обязательно поймет.

Затем от воображаемой Нины снова вернулся к реальному старшему лейтенанту:

– Конечно, какие разговоры! Квартиру получили? – по гражданской привычке спросил он.

Тот ответил с нескрываемой радостью:

– Комнату.

Виктор догадался: он и ею доволен. Нести пришлось на четвертый этаж. Когда громоздкий шкаф плотно прижали к стене, Виктор огляделся  и признал:

– А с мебелью-то – не густо! Да и то – всё старое. Наверное, передается из поколения в поколение: одни уезжают, другие приезжают… А служба идет.

Сразу вспомнил о Нине и заторопился:

– Извините, товарищ старший лейтенант, мне пора.

– Спасибо тебе. Тебя как зовут?

– Рядовой Славный!

Офицер доброжелательно улыбнулся:

– Да я не фамилию, а имя спрашиваю.

– Виктор!

– Вот, совсем другое дело. «Победитель», значит?! А я Николай – «победитель народов!» Почти тезки. Ну что ж, удачи тебе и побед!

Он протянул руку. Пожимая ее, Виктор порывался спросить, но передумал. Только переступив порог, он повернулся и всё же удовлетворил свое любопытство.

– А вы, судя по всему, только что с «гражданки»?

– Да. А как ты догадался?

– Да сразу видно – не обтесались еще и не избавились от простоты общения.

Офицер удивленно пожал плечами и остался у открытой двери, а Виктор заспешил по звонким ступенькам. На улице вдохнул свежий воздух и нырнул в соседний подъезд. Снова ступеньки, но на этот раз они влекли его вверх. Виктор позвонил и замер в ожидании…

«Мне бы только увидеть, только поздороваться», – твердил он, оправдывая столь неожиданный визит. Секунды замедлили ход, а он, как злостный дезертир, за которым уже гонятся, притаился у спасительной двери и с нетерпением ждал малейшего шороха. Но за ней – полное безмолвие. Тогда приник ухом и снова с надеждой прислушался.

«Как противна всё же неопределенная тишина», – подумал он и снова нажал. Звонок оказался таким резким – разбудил бы спящего. Вновь застыл – его сердце так колотилось, что даже глухой мог услышать за дверью. Однако новая попытка тоже не увенчалась успехом. Спускался медленно и неохотно – в душе еще надеялся, что его вот-вот окликнет радостный женский голос. Только внизу он понял авантюрность своего безрассудного поступка.

«Вот и увидел, вот и напомнил о себе…»

Выскочил на улицу и, озираясь, бросился бежать. Мысли об одном: только бы не нарваться на вездесущий патруль. Он испытывал примерно такое же состоянии, что и настоящий преступник, за которым сыщики гонятся по горячим следам или который давно уже находится в розыске. Только в случае задержания последствия им грозили разные. До КПП домчался быстро, там ему тоже повезло: офицер отлучился в штаб, а солдаты – народ понятливый.

Но злополучная «Волга» еще не вернулась, а по времени давно пора. Виктор поджидал земляка и мучительно переживал, но до отбоя так и не дождался. В казарме Копытов не появился даже к утру, так как ночевать загулявшему лихачу вновь пришлось в комендатуре.

Однако командованию дивизии еще одного ЧП никак не хотелось, поэтому аварию списали на неисправные тормоза. Но и оставлять этот поступок безнаказанным тоже никто не собирался. До возвращения генерала из Москвы оставалось трое суток, поэтому днем Копытов и водитель занимались ремонтом «Волги», а вечером отправлялись в «камеры» лазарета.

Конечно, Виктор сожалел о случившемся. В то же время был рад, что не соблазнился тогда прокатиться с ветерком и пообщаться с привлекательными девушками – еще неизвестно, как бы всё обернулось для него.

Тем не менее солдатская жизнь продолжалась, подбрасывая иногда приятные сюрпризы, на которые просто нельзя не соблазниться. Перед вечерней поверкой дневальный позвал Виктора к телефону. Удивившись, он взял трубку и услышал хоть и измененный, но сразу узнаваемый голос Малышкина:

– Рядовой Славный? Это начальник штаба полковник Кулаков.

«Эх, ефрейтор, куда тебя занесло?! Так высоко да так резко! – усмехнулся про себя Виктор, сразу узнав его по специфическим интонациям. – Не слишком ли круто?»

Не успел он разоблачить друга, как тот сам открылся:

– Ну ты чего, оглох? Или тебя столбняк хватил? Слушай сюда: хавать хочешь?

Наивный вопрос – какой же солдат откажется?

– Так точно! – громко выкрикнул он и вытянулся, а сам плотно прижал трубку к уху, чтобы любопытные уши дневального не услышали ни слова.

– Я из бани. Прапоры сегодня быстро смотались – у кого-то день рождения. Столько жрачки осталось! Подваливай, – тараторил радостный Малышкин, а Виктор в это время обдумывал, как ему вырваться из казармы. Решение нашлось как бы само собой.

– Понял, товарищ майор, – конспиративно зашептал Виктор. – Сразу после отбоя – к вам. Не заплутаюсь. Не беспокойтесь, никто не узнает – ни одна собака… Хотя собаки всё равно не говорят. А вот «крысы» у нас водятся. Приказ понятен: будем давить и морить. – Последнюю фразу он сознательно произнес громко, чтобы наконец-то удовлетворить любопытство дневального, который вплотную приблизился к нему красным от азарта ухом. Хоть Виктор и поднес к его носу внушительный кулак, но нисколько не сомневался, что первым обо всем узнает самый бдительный из всех прапорщиков старшина роты. Но вряд ли он побежит или позвонит в военную контрразведку, чтобы перепроверить.

     Утомительная вечерняя поверка затянулась. Хохрячко в очередной раз на ночь глядя воспитывал подчиненных.

– Дисциплина не только разболталась, но и развинтилась. Вы что, хотите, чтобы я достал свой гаечный ключ? Так я могу и это устроить!

Завинчивания гаек никто не хотел, поэтому солдаты смиренно молчали и внимали нравоучениям взрывоопасного «сантехника» в звании старшего прапорщика.

– Вы знаете, что в полку произошла драка? Чего уж там они не поделили, я не знаю, но у себя я этого не допущу. Только попробуйте – затопчу. – Он грозно топнул внушительным сапогом – выглядело впечатляюще. – А что у нас? По-прежнему продолжаются самовольные отлучки из части.

Виктор забеспокоился: «Неужели это про меня? Пронюхал всё-таки!»

– Я этого не потерплю. Дембеля, вы поторапливайтесь со своими «аккордами». Принимать буду строго. И попробуйте мне только использовать молодых солдат…

Наконец-то раздалась спасительная команда:

– Отбой!

Приготовив постель, Виктор сделал вид, что готов нырнуть под одеяло, а сам незаметно выскочил из казармы. Малышкин не обманул его ожиданий и сразу указал на стол.

– Прошу, мой лучший друг!

– Ничего себе! Такое впечатление, будто стол накрыли, а гостей забыли пригласить, – Оживился он, радостно потирая руки. – Диман, у вас что, свадьба сегодня не состоялась?

– Да, закуски хватает. А вот с выпивкой плоховато, насчет этого прапорщики – народ скуповатый.

Виктор не жалел свой желудок – и на ночь глядя попробовал всего понемногу, но всё равно получилось прилично. Облизнувшись, он даже позволил себе полфужера шампанского – больше прапорщики не оставили. Зато от пива, заботливо слитого по каплям с батареи бутылок, отказался, ефрейтор – тоже.

– Не, мне с утра за руль.

Банное застолье длилось около двух часов. Виктор трижды с веником заскакивал в парилку, после чего обливался бодрящей холодной водой. В целом ужин оказался отменным. Прощаясь, Виктор поблагодарил:

– Спасибо, брат, за праздник: получилось от души и для души!

Возвращаясь, Виктор отметил, что Малышкин совсем по-другому стал говорить.

«Вот что значит общение с начальством. Но характер его всё же не изменился – такой же добродушный и отзывчивый. Это радует».

Как ни пытался Славный проскочить мимо дневального незамеченным, не вышло – тот сразу отправил его к Хохрячко. Сразу вспомнилась фраза о противоположных впечатлениях при входе и выходе из кабинета командира. С тяжелым сердцем он переступил порог – за удовольствие надо платить! Но тот, на удивление, встретил его радушно:

– Ну как? Опять трясли? Да ты не удивляйся – я всё знаю.

– Ой, и не спрашивайте – я весь в мыле от волнения.

– Да сам вижу – как рак! И потный весь.

– Мне бы поспать – завтра очень напряженный день… И ответственный!

– Что-то намечается? Да, да, понимаю. Иди, отоспись. Потом доложишь.

Вышел Виктор уже совсем с другим настроением: «С Хохмачко жить – поневоле будешь хохмить… или хохмачить. Даже не знаю, как правильно и лучше выразиться о нем».

Но следующий день выдался обычным. Ну хоть бы что-нибудь произошло, но как назло – ничего существенного. Вечером Хохрячко вызвал Виктора – и сразу вопрос:

– Что скажешь? Удалось? Я что-то ничего не заметил.

Виктор открыто улыбнулся:

– Наша служба незаметна… хоть опасна и трудна…

– Про то и ежу понятно. Но что же всё-таки…

Но подчиненный прижал палец к губам и осадил его:

– Скоро узнаете: обязательно произойдет. А если не терпится, то все вопросы к майору. А я прямо с ног валюсь – весь день в таком напряжении.

Его внешний вид соответствовал действительности – наблюдательный Хохрячко не мог не заметить усталости Виктора, поэтому раньше времени отправил его отсыпаться. Лучшего и не придумаешь!

Глава 17 Встреча с Ниной

Чем больше жаждешь встречи, тем ближе ты к заветной цели.

Со дня призыва прошло почти четыре напряженных и богатых событиями месяца, показавшихся Виктору годами. К счастью, монотонно-утомительное обучение подходило к концу. 2 марта у будущего телеграфиста начиналась более живая и богатая новыми впечатлениями стажировка.

На утренней поверке старшина роты поздравил Виктора и пожелал ему удачи. Кто же будет возражать против нее, тем более после того, что пережито.

Завтрак Виктору показался не только вкусным, но и праздничным. И вот Славный впервые оказался там, где круглосуточно несется боевое дежурство, и сразу ощутил специфический запах аппаратной: стойкие женские духи, бумажная пыль, клей, машинное масло и многое другое, что в отдельности так и не мог распознать его любопытный нос. Во всем ему виделась таинственность и секретность. Отсюда и вполне объяснимое волнение. Где бы Виктор в то утро ни побывал, что бы ему ни показывали, он с интересом разглядывал и пытался запомнить, чтобы потом не переспрашивать. А записывать нельзя – это  вам не школа и не институт, так что придется обходиться без конспектов и шпаргалок.

Как он полагал, здесь нет ничего лишнего, нет и мелочей, так как все они в совокупности составляют не только военную, но и государственную тайну! Язык сразу пришлось прикусить. Но куда деть глаза, когда вокруг столько красивых девушек?!

Он внимательно наблюдал за работой опытных телеграфисток, изучал приказы и инструкции, а в душе гордился тем, что находится в самом штабе дивизии и по роду службы одним из первых мог узнать о начале ядерной войны и, следовательно, повлиять на ее исход – ведь всё решают секунды!

Охваченный жаждой познания, он ненасытно вбирал в себя всё полезное, что может пригодиться ему в дальнейшем. Прошло несколько часов, почти полдня томительных ожиданий – впечатлений вроде бы много, а никаких тебе ЧП, ни одного важного события! Обыденность службы и его личное бездействие утомили Славного. Ведь он наивно полагал, что на боевом дежурстве каждую минуту обязательно должно что-то происходить и от солдат требуется молниеносная реакция и решительные действия. Мысленно он готовился к этому! А тут – обыденность, прозаичность и внешняя неторопливость. Ничего, это только начало, скоро как грянет – и тогда только успевай! Затишье всегда обманчиво... перед бурей. К тому же как-то непривычно ощущать себя глубоко под землей – все-таки не метро!

От непривычки Виктор испытывал некий дискомфорт. Ему казалось, что на него давят железобетон и тонны земли. Да и кислорода, видимо, не хватает – постоянно хочется спать.

Перед обедом он решил чуть пораньше выйти на улицу и вдохнуть свежего таежного воздуха. Всё его утомленное существо жаждало взбодриться. Только он подошел к входной двери, как она вдруг резко распахнулась, яркий свет ослепил его – и на Виктора налетела споткнувшаяся о порог девушка. Если б не Славный, она упала бы, но сработала боксерская реакция, и он легко поймал незадачливую связистку. Уткнувшись лицом в широкую грудь солдата, она замерла, чтобы перевести дух. Время словно остановилось. Они не спешили расставаться. Неожиданно его сердце обожгло, затем в нем зародилось и ожило приятное предчувствие.

– Так и убиться можно, – с уверенной веселостью начал он. Ему не терпелось взглянуть на незнакомку.

Она даже не шелохнулась. Виктор сверху разглядел сержантские погоны, шапку, из-под которой выбились золотистые локоны. Они показались ему знакомыми… И тут его словно прострелило. А когда он уловил знакомый запах духов, трепетное сердце забило барабанную дробь. Виктор бережно взял девушку за плечи и оторвал от себя. Точно! Это  же она – Нина!

– Вы? – вырвался из его души радостный возглас.

– Я, – несколько смущенно улыбнулась она и машинально поправила шапку, под которой утонули завлекающие кудряшки.

Сколько раз он представлял приветливую улыбку Нины, но сейчас она виделась ему  совсем другой: еще более заманчивой и симпатичной! Второй такой улыбки больше не могло быть на всем белом свете!

– Так вот где вы скрываетесь?! Как хорошо, что мы снова встретились, – призналась она, сияя. Этот мужественный красавец, о мимолетной встрече с которым Нина вспоминала как о волшебном и самом прекрасном сне, снова по воле случая встретился ей.

– С сегодняшнего дня я здесь стажируюсь. А вы как сюда попали, товарищ сержант? – с искоркой в глазах спросил Виктор. Его сердце стучало, как полковой барабан.

– Пришла навестить своего спасителя. Но он, как мне кажется, даже не рад? – ее бровь игриво подпрыгнула и замерла в изумлении. Виктор не сводил с нее радостного взора: круглое личико с ямочками на щеках раскраснелось, как спелый персик, а чуть приоткрытый рот словно застыл в ожидании поцелуя. Но Славный так и не отважился, даже перейти на «ты» не решился – ведь столько времени прошло! А оно может хранить в себе всякое, в том числе и обиду.

– Да что вы! Я часто вспоминал вас, я хотел навестить, но… А что мы здесь стоим? Пойдемте наверх, на свежий воздух!

Взявшись за руки, молодые люди бодро побежали по нескончаемым ступенькам; им показалось, что они взмыли над мрачной тусклой лестницей и, как сказочные герои, вырвались из подземного «заточения». Их встретило и ослепило бодрое мартовское солнце. Они зажмурились, на радостных лицах заиграли улыбки. Обоим показалось, что они, опередив время, ворвались в раннюю, приветливую весну! Да, им казалось, что веселая проказница весна вдруг бурно возвестила о своем приходе – только им – и несла на своих белых крыльях не только чарующие запахи, но и сверкающее золотом счастье.

– Как я люблю эту пору! – Нина вдохнула полной грудью и вскинула руки. – Как я люблю эту жизнь!

В этот миг любая погода показалась бы Виктору великолепной. Наконец-то он встретил Нину, и она не отстранилась, не оттолкнула его. Более того, она ему рада! Ведь он опять ее спас! Теперь он всегда будет ее защищать и спасать, пусть она знает об этом.

А Нина торопливо рассказывала, как искала его, как ходила в госпиталь, чтобы навестить пострадавшего ефрейтора, но неудачно. Виктор слушал: теперь он много узнал о ней и ее верных подругах. Он восхищался своей загадочной знакомой, которая в первый же день крепко зацепила солдатское сердце и не давала ему покоя.

«Как же она красива! Первая красавица Российской армии!» – уверенно признал Славный, любуясь солнечными зайчиками в ее зрачках.

Разлучило их только построение – пришла пора отправляться на обед. Есть Виктор не хотел. Он желал только одного – общаться с милой связисткой, которую сегодня случайно поймал, как приносящую счастье Жар-птицу!

«Ну вот и случилось. Сколько я мечтал, вспоминал и ждал… Ура! Она объявилась – мы снова пересеклись. А она всё же искала меня – значит, не забыла».

Глава 18 Муза

Возвышенная любовь подобна птице, но жизнь ей крылья подрезает, и сразу чувства увядают.

Два раза в неделю в роте проводились занятия по физической подготовке. Прапорщик Сумароков был назначен ответственным за женское подразделение и с большим удовольствием гонял девушек без жалости и скидок на их принадлежность к прекрасному полу. Вот и на этот раз он чинно расхаживал перед строем и как бы размышлял вслух:

– Глядя на вас, милые барышни, и ваши сапоги, делаю вывод, что вы уже осолдатились, накопытились, накирзачились…

Прапорщик продолжал упражняться в умышленном издевательстве над русским языком, а душа Нины, кроме внутреннего возмущения, требовала немедленных действий. «Надо же, как он изувечил слова! Безнаказанно». Но в строю не решилась перечить командиру: как-нибудь потом, в другой ситуации. А он продолжал:

– Пора за вас браться по-настоящему. Для меня все равны. И я добьюсь, чтобы вы стали не какими-нибудь белоручками, а настоящими солдатками Российской армии. Неумех и на «гражданке» хватает, а у нас вы должны всё уметь. Кроме того, я позабочусь, чтобы из вас получились настоящие матери. А вам останется только рожать здоровых солдат… а еще лучше – прапорщиков.

– Насчет этого вы тоже позаботитесь? – поинтересовалась Муза.

– А как же, – не понял подвоха Сумароков. – За помощью обращайтесь в любое время.

– А может, все-таки по графику, а то вдруг в один день захотят сразу все? Что тогда делать будете? Только оконфузитесь.

– О конфузе, сержант Морозова, давайте не будем.

– Ну вот, ё-моё, то будем, то не будем, а я-то настроилась.

– А я что, какой-то намек дал? – пожал он крутыми плечами.

Все дружно ответили:

– Так точно!

– Значит, опять я  что-то не то сморозил.

– Ну вот, как что, так сразу Морозову вспоминаете. Неравнодушны, что ли? Так бы сразу и признались. Кстати, вне службы вы предпочитаете форму или гражданку?

– Конечно, гражданку, особенно если эта гражданка симпатичная. А что касается тебя, Морозова, – отдельно шепну. А пока все нале-во, бегом марш!

Отделению предстояло пробежать целый километр: половину дистанции вниз по бетонке, а потом обратно. В основном девушки оказались подготовлены неплохо, кроме Морозовой. Ей тяжело давались эти изнуряющие пробежки, и после недолгих раздумий она нашла выход, чтобы хоть как-то облегчить свои мучения. Случайно обнаружив в кустах у обочины корыто с проволокой, она использовала его в качестве санок. Разгоняясь, на ходу прыгала в ржавый транспорт и на большой скорости с визгом от удовольствия летела вниз, обгоняя даже самых спортивных подруг.

– А ну, живее, девчонки! Что ползете, как сонные мухи! – насмешливо подгоняла она их, копируя голос прапорщика Сумарокова.

Связистки провожали ее завистливыми взглядами, но скоростное корыто оказалось  только одноместным. Половину дистанции предприимчивая Морозова преодолевала всегда первой. Зато в гору ей приходилось тащить не только свое долговязое тело, но и допотопные спортивные «сани», чтобы использовать в следующий раз. Поскольку неповоротливая Муза была тяжела на подъем, к финишу ее догоняли остальные, и все вместе прибегали к поджидавшему их прапорщику. Глядя на сержанта Морозову, он с удовлетворением отмечал:

– Молодец! Я говорил, что ты будешь бегать не хуже других, и, как видишь, не ошибся. А скоро будешь всех обгонять – попомни мое слово.

– Обязательно, – отвечала вспотевшая и раскрасневшаяся Муза, с ужасом представляя, что она будет делать поздней весной, летом и осенью.

В «черный» злополучный день Муза привычно села в свои любимые «саночки-каталочки», качнулась и стала разгоняться. Когда ее допотопная неуправляемая техника набрала максимальную скорость, она увидела летящий навстречу КрАЗ. От испуга заерзала в своем корыте и невольно стала дергать проволоку, но та выполнить функцию руля напрочь отказывалась. Расстояние между ними таяло с каждой секундой. Наблюдавшие за этим перепуганные девушки застыли в ужасе. Нина со страху даже отвернулась. И одна лишь Дина не растерялась: она выбежала на дорогу и, размахивая руками, громко кричала:

– Стой! Стой! Куда тебя черт несет?

Когда до машины оставалось всего несколько метров, Муза закрыла глаза и упала на дно корыта. Как только оно скрылось под КрАЗом, он сразу остановился. Задранные ноги Музы уперлись в передний мост и застыли – их свело. Девушки бросились к месту аварии: они еще не видели последствий, но предполагали, что произошло что-то жуткое. Раньше всех подскочила Дина. Первое, что она увидела, – торчащую из-под бампера голову Музы. Она не двигалась, глаза наглухо закрыты.

– Живая? – бросилась к ней Дина и стала тормошить.

– Кажись, да, – захлопала та выпученными глазищами.

– О, как тебя засосало! А ты чего сидишь? – обратилась она к водителю. – Вылезай и помогай.

Побледневший солдат чуть пришел в себя, из кабины вылез очень медленно, словно боялся увидеть страшную картину. Когда он посмотрел на пострадавшую, не только растерялся, а ужаснулся:

– А что, одна голова только? – еле выговорил он подавленным голосом и отвернулся.

– Не, еще ноги. Зайди с той стороны – там должны валяться, – подшучивала Дина над высоченным парнем с мутными глазами.

Пока ефрейтор послушно обходил автомобиль, Дина пнула ногой корыто, и Муза скрылась под машиной. Водитель под кузовом действительно увидел только ноги. Дина дернула проволоку на себя, и подруга оказалась на прежнем месте.

Когда бедный ефрейтор подошел к сержанту Дроновой, та с траурным лицом стояла над подругой и спрашивала:

– Как же ты теперь без ног-то? Кто-то ведь должен носить тебя на руках? А впрочем, ответ сам напрашивается: ефрейтор, придется тебе жениться и всю жизнь ухаживать за ней. Иначе тебя посадят. Короче, выбирай, а лучше сразу соглашайся.

Водитель нервно захлопал веками и побледнел. Подбежали другие девушки.

– Ну что?

– Как она?

– Неужто?

А Дина продолжала:

– Тебя как хоть зовут-то? – она толкнула плечом окаменевшего солдата.

– Ефрейтор Малышкин, – тихо ответил он, уставившись на свои сапоги.

– А что так пасмурно? Ведь мы тебе не что-нибудь предлагаем, а свадьбу. Всё по совести, по закону... Правда, без любви. Какая может быть любовь без ног. Ну, чего решил-то?

– Как без ног? – переполошились связистки. – Какая еще любовь?

Морозовой надоело лежать в таком неудобном положении, и она взмолилась:

– Ё-моё, ну кто-нибудь меня вытащит наконец?

Все поняли очередной розыгрыш Дины и бросились вытаскивать Музу из-под машины. Когда она встала и сильно топнула сапогами по заснеженной бетонке, пораженного ефрейтора чуть качнуло. Он неуверенно, с опаской подошел к ней, и его бледные губы неестественно дернулись и удлинились. Широкая улыбка показалась глуповатой, поэтому Муза ответила тем же. Он в долгу не остался и хихикнул. А она не сдержалась и заразительно расхохоталась. Среди присутствующих равнодушных не оказалось.

Когда все досыта насмеялись, Нина спросила у Музы:

– Как голова? Не болит? А то ты слишком много смеешься.

– А чего с ней будет, – ответила за нее Дина. – Машина быстрее пострадает, чем наша Оглобля. Знаешь, какая она у нас живучая?! А длиннющая, как ефрейтор, да они два сапога пара!

У Музы вдруг резко изменилось настроение, и она уставилась на конопатого водителя.

– А ты чего, собственно, ржешь? Ну ты и раздолбай! Ты же меня чуть не угробил. Твой трактор едва не раздавил мое красивое хрупкое тело.

– Честное слово, я тормозил, а там горка, лед...

– Ё-моё, так ты чё, не видел, что я еду? Ты чё, не мог свернуть? Ведь у меня руля-то нет – его еще для корыта не придумали!

– Виноват, товарищ сержант.

– Твое счастье, что со мной ничего не случилось. А то я не знаю, что с тобой сделала бы. Так, корыто в кузов, а сам – в машину: повезешь инвалида в гору. Пока, девочки...

После этого случая дружная троица быстро взяла в оборот незадачливого Малышкина: сначала девушки из обыкновенной жалости взяли шефство над ним, а затем постепенно подружились с этим душевным и неизбалованным жизненными радостями ефрейтором.

– Ой, без слез не взглянешь, – вздыхала Дина, глядя на его худобу.

– А со слезами толком не разглядишь – как в тумане, – уточняла Муза.

Но Нина оставалась при своем мнении:

– Это несущественно. Главное, чтобы человек был хороший! А в этом я не сомневаюсь.

Чтобы он хоть чуточку поправился, они регулярно навещали его в гараже и подкармливали домашними обедами. Он не стеснялся, но надежды девушек не оправдывал. Однако за заботу платил вниманием и искренней благодарностью. Да и по хозяйству пригодился – дважды посетил квартиры Музы и Дины: одной повесил полку, а другой – гардины. Теперь девушки признали, что у него золотые руки! Но им, этим драгоценным рукам, просто необходимо женское руководство.

Но энергичной Музе этого показалось мало. После дежурств она решала и другие задачи: каждый день умудрялась пополнять свою и без того богатую коллекцию знакомых. Нина не одобряла подобное занятие, а Дина старалась не вмешиваться в ее личную жизнь. Этим и пользовалась заводная Муза.

Но совместная операция «Поиск» – превыше всего! В воскресенье в ресторан предстояло идти Дине. Закрытое совещание сократили до минимума, так как инструктаж ей не требовался.

Дина еще раз взглянула на себя в зеркало: новые туфли, выходное строгое платье, на груди бусы, на голове старательно уложенная прическа – творение старательной Нины.

Вскочив с дивана, Муза воскликнула:

– Неотразима! Просто восхитительна! Моя школа!

Уверенная в себе Дина расправила плечи, вытянула руки по швам и с решительной уставной почтительностью обратилась к люстре: по страсти не меньше, чем к генералу.

– Старший сержант Дронова к выполнению задания готова, – доложила она неизвестному командиру. – Разрешите идти? Есть!

Дина резко повернулась и почти строевым чеканным шагом вышла. Ошарашенная Муза застыла в изумлении: только ее испуганные глаза панически шарахались от двери к люстре. И было чему удивляться: ведь голос командира она так и не услышала – неужели временно оглохла? Или ее специально проигнорировали? Мол, не положено всё знать. Конспирация!

А вот Нина поведение подруги восприняла нормально и поспешила прикрыть за ней распахнутую настежь дверь. Спустя семь минут Дронова уверенной походкой подошла к пожилому швейцару, который, вытянувшись, по-военному четко отдал ей честь.

– Всё. Я уже при исполнении. Включаю свое внимание и обаяние.

Она улыбнулась швейцару и протянула пухлую ладонь, картинно оттопырив мизинец – тот уже начал нагибаться, чтобы приложиться губами… В этот момент ее словно обожгло, и она отняла руку – ее и правда будто ошпарило. Внутренний голос Дины возмутился: «Что же я делаю? Ведь передо мной, скорее всего, офицер! Ну и что, что отставной и пожилой? Но он – русский офицер! И наверно, не от хорошей жизни  вынужден  стоять здесь, улыбаться и унижаться. А кто мне дал право вести себя с ним так по-хамски?»

Дине вдруг стало стыдно за себя. Она решила исправиться: снова улыбнулась, но на этот раз искренне и по-доброму, затем приветливо протянула руку, чтобы поздороваться. Он сделал это с удовольствием.

– Честь имею, дочка. Проходи, пожалуйста.

Рукопожатие приободрило ее.

– Народу много?

Она спросила на всякий случай – ответ ее вовсе не интересовал. Ведь независимо от него она всё равно пойдет. Самое главное, чтобы объект поиска оказался здесь! И тогда она с учетом ситуации включит свое обаяние, шарм и прочие женские хитрости.

Муза на конспиративной квартире уже отошла от шока. Но внутренне она тоже ощущала себя на боевом посту, правда, более безопасном. А чтобы скрыть обуявшее волнение, она торопливо уплетала только что испеченные Ниной  румяные, с пылу с жару пироги.

– Еще Сократ говорил: «Хорошие люди едят для того, чтобы жить, а худые живут для того, чтобы есть», – заметила Нина

– Это он про меня – ну умница! Нинок, всё очень вкусно! Так вкусно, что я даже нисколько не волнуюсь за свою фигуру.

– А за Дину?

– А чего за нее беспокоиться? Динамит свое дело четко знает – она нигде не пропадет. А уж если взорвется!.. Так я, в случае чего, тут как тут – быстро милицию или военный патруль вызову. И тогда никому несдобровать – после пирогов я такое могу сотворить, что всем тошно станет.

Нина молча улыбалась и в знак согласия только кивала.

– Ну, ты ж меня знаешь. Я за подруг готова на всё. Правда, у меня ничего нет… – она вдруг помрачнела. Изменившись в лице, Муза закусила губу и уставилась на пугающее чернотой окно.

– Знаешь, вот я всё суечусь, изо всех сил стараюсь понравиться людям и жизни, но они словно не замечают меня, – подвела Муза трагическую черту.

– Заметят, обязательно обратят внимание. Ты же у нас такая видная, – успокаивала Нина. – Ты только дождись своего времени.

– Ты думаешь?

– Главное, чтоб ты любила. И люди, и жизнь ответят тебе взаимностью.

– Надеюсь. А теперь мой любимый тост:

 

Красивыми мы были,

Приятными остались,

Пластичны до сих пор

Движенья наших тел.      

Но нас недолюбили,

И черствыми мы стали –

С мужчинами ведем мы спор,

Кто больше о любви радел.

Пусть сохнут трус и жмот,                 

Кому мы не достались.        

Пусть в муках сдохнет тот,

Кто нас не захотел.

 

      Нина уже второй раз слышала этот тост, отдающий какой-то безысходностью и злобой.

«Что-то с подругой происходит», – подумала она. Но чем помочь, не знала. А Муза продолжала тараторить, словно пытаясь доказать, что ее нищенство – от прожорливости, что аппетит – ее любимая болезнь… Нина почувствовала, что подруга сегодня не в своей тарелке, считает себя обиженной и ограбленной несправедливой судьбой. Не поднимая глаз, Нина ласково спросила:

– Муз, скажи, как ты здесь оказалась?

Та смутилась, наморщила узкий лоб, брови загадочно изогнулись. Затем, отложив надкушенный пирог, настороженно взглянула на хозяйку квартиры:

– А что такое? Почему ты спрашиваешь? – не получив ответа, она сменила игривый тон на серьезный. – А сама-то как думаешь?

– Как поется в одной песне: «…во всем любовь виновата…»

– Ты права. Только есть одно маленькое уточнение: несчастная любовь!

– Ну, естественно. От счастливой не бегут, – сосредоточенное лицо Нины покрылось тенью задумчивости.

– Никому я об этом не рассказывала, а тебе, Нинок, – как на духу. Казалось бы, всё происходило совсем недавно – летом… И в то же время – так давно! Будто целая жизнь прошла, которую я уже похоронила… Но не забыла.

Рассказывая, Муза переживала заново то, что произошло с ней восемь-девять месяцев назад. Жаркий день. Она на загородном пляже. Вот боязливо заходит в воду и постепенно уходит от берега всё дальше и дальше. Ей уже по грудь, но она решает сделать еще один шаг, а затем плыть обратно. Но как раз на этом месте оказалась яма, и перепуганная Муза с головой уходит под воду. Плавать она не умеет, поэтому начинает отчаянно барахтаться. Когда ее голова оказалась на поверхности, она истерично крикнула. Ближе всех к ней оказался молодой парень, который бесцеремонно схватил ее за волосы и потянул к себе. Не открывая глаз, Муза продолжала активно работать руками, поэтому спасителю вместо благодарности прилично досталось – она беспощадно хлестала его по груди, плечам и лицу. Он только успевал отмахиваться от обезумевшей со страху девушки. Когда это ему надоело, он попытался угомонить ее:

– Всё, всё, угомонись и успокойся… Можешь вставать. Видишь, я стою.

Но она не верила и вслепую продолжала лупить его. И только когда выдохлась окончательно, открыла глаза и увидела прищуренное от брызг лицо парня.

– Ты только держи меня, а то я опять куда-нибудь провалюсь, – клацая зубами, слабым голоском попросила она, жадно глотая воздух. Ее мокрые волосы смешно висели клочьями.

– Ладно. Но только не дерись! – предупредил он, хитро поглядывая на нее. – Сейчас отведу на берег и сдам родителям. Пусть тебе всыпят, чтоб одна не лезла в воду.

Чуть отдышавшись, Муза уже в состоянии была оценить юмор и представилась бездомной сиротой. Пришлось незнакомцу одновременно брать над ней и опекунство. Взявшись за руки, они медленно шли навстречу солнцу и любопытным людям. Оказавшись на раскаленном песке, Муза даже не почувствовала боли в подошвах и без шлепок шла, точнее парила, рядом со своим привлекательным спасителем. Она сразу отметила: «А он не только высокий, но и симпатичный!»

Он тоже оценил ее рост и поспешил продемонстрировать свое остроумие.

– Да с такими ногами можно всю речку перейти и даже губы не замочить. А она чуть не утонула, да еще мне по щекам надавала, – с озорной улыбкой сказал он и поднял на нее ясные глаза: как же взволновал ее этот пристальный взгляд!

– Я испугалась, – с трудом выговорила она.

– Я тоже. Ведь утопающий и падающий в пропасть нередко увлекает за собой спасителя. К счастью, всё обошлось.

Они познакомились,  его звали Валерой. Только что вернувшаяся к жизни Муза быстро пришла в себя и не упустила свой шанс – с тех пор они встречались каждый день. Простодушной Музе казалось, что она знает его с пеленок, судьба только временно развела их, а потом опять соединила, чтобы они больше никогда не расставались. Она привязалась к Валере. Особенно ей приятно было показываться с ним на людях. Когда они прогуливались по центральным улицам – темные улочки и немноголюдные переулки не удостаивались ее чести, – многие девушки обращали на него внимание и даже оборачивались. Другие же с завистью смотрели на Музу. Она с гордостью читала в их завистливых глазах: «Такого парня отхватила! Везет же людям!»

Дружили они три месяца и двенадцать дней, а Музе действительно казалось, что они знакомы с самого детства. Она даже не представляла, как будет жить без эрудированного и веселого Валеры, если их судьба снова разведет. Ведь с ним всегда легко и приятно. Муза уже подумывала о замужестве и искренне полагала, что он тоже любит ее. Заглядывая в его добрые светло-коричневые глаза, она видела в них только сердечную теплоту и душевную нежность. Ей казалось, что по ним она угадывает его мысли, заряжается неуемной энергией, бодростью и задором. Муза считала, что лучше его ласковых и внимательных глаз в мире не бывает. Она верила своему Валере и с готовностью побежала бы за ним безоглядно, полагая, что счастье где-то рядом – она чувствовала, ощущала его и при желании могла до него дотронуться, но каждый раз откладывала это важное, знаковое для нее событие на «потом». И никто, никакая сила не могла разлучить их.

Но жизнь часто вносит свои коррективы и рушит людские планы. Как говорится, Бог смеется, когда мы что-то планируем.

С этим Нина не могла не согласиться, потому что – она на себе это уже испытала. Но в данном случае речь шла не о ней, и она продолжала с интересом слушать подругу.

…С Лерой Муза вместе училась и раньше проживала в одном дворе. Правда, в последнее время они виделись редко. В девятом классе Леру изнасиловали в лесопарке. Так и не добившись справедливого возмездия, она резко изменила свое отношение к жизни и царящим в ней законам, правилам  и понятиям. Связалась с местной братвой и стала частой гостьей шумных компаний, богатых пирушек. Ей нравилось, когда ее приглашали обслуживать деловые встречи и другие увеселительные мероприятия, на которых обычно присутствовали влиятельные дяденьки с толстыми кошельками, лоснящимися физиономиями и похотливыми глазками. Она отличалась покорностью и доступностью, поэтому ее приглашали то в баню, то на загородную дачу, а то просто на природу. Лера уже привыкла к разгульной жизни: рестораны, пикники, охота, рыбалка… Иногда она своими впечатлениями делилась с Музой, которую по-прежнему считала близкой подругой. Среди новых знакомых из числа подобных ей девиц таковых она не находила, видя в них завистливых соперниц. В минуты откровений признавалась:

– Ненавижу их, и они отвечают мне взаимной «любовью». Муз, ты меня не осуждай. Я ведь не какая-нибудь дешевая проститутка. Просто я продаю свою молодость и стараюсь делать это празднично и как можно дороже.

– Как же так можно! – возмущалась Муза. – И ты так спокойно говоришь, будто продаешь свою старую кофту или босоножки!

– Согласись, это всё же лучше, чем бесплатно, с бедным студентом или солдатом, например. Я предпочитаю другой контингент: богатых, веселых, щедрых во всех отношениях. Как я их называю, новых хозяев жизни!

– Зря ты, Лер. Я тебя не понимаю и одобрить не могу. Хотя ты уже всё решила и даже оправдание своему поведению и образу жизни придумала. Мне кажется, ничего путного из этого не получится.

– Почему?

– Чую, до добра не доведет… Ты как артистка цирка: с одной стороны, веселишь публику, хотя в зале обычно одни и те же зрители, а с другой – ходишь по натянутому тросу под самым куполом… Причем без страховки!!! Рано или поздно сорвешься.

– И ты туда же. Да не беспокойся за меня – не пропаду со своими связями и «бабками». У меня уже есть кое-что, а скоро будет еще больше. Я им всем нос утру!

– Платков не хватит на всех, а проблем хлебнешь – точно, – с уверенностью возразила разгоряченная Муза. – Подумай, пока не поздно.

В ответ та задорно и беззаботно смеялась.

– Ты лучше о себе подумай: живешь в беспробудной нищете и радуешься. Разве это жизнь? В общем, подруга, скучно существуешь. Одеваешься более чем скромно, натуральной шубы нет, сапоги и туфли – старомодные… Да кто на тебе, такой, женится?! Только неудачник вроде тебя.

– Да, без шика, зато без риска для жизни, – с мягкой укоризной парировала Муза обидные обвинения.

– Да что ты понимаешь. Запомни: недожитые годы не возьмешь с собой в другой мир, так стоит ли их экономить?

Муза застыла в серьезном раздумье:

– Но и швыряться ими не стоит… даже за большие деньги. Такой образ жизни – не для меня.

 

А спустя два месяца бывшие одноклассницы сообщили, что Лера пыталась покончить с собой: вскрыла вены. Спасли подругу только вовремя подоспевшие родители: тут же вызвали «скорую», и врачи буквально вытащили ее с того света.

Не раздумывая, Муза бросилась в больницу. Но ее к ней не пустили. Только через трое полных неизвестности суток подруги всё же встретились. При виде Леры жуткая дрожь пробрала Музу. Они вышли из палаты и долго стояли на лестничной площадке, где Лера прижалась к подруге и горько плакала.

– Ты оказалась права, я тысячу раз тебя вспоминала. Эти сволочи «посадили» меня на иглу. Что я им плохого сделала?.. Без наркоты я уже не могла. Связалась с цыганами, но деньги быстро кончились. Началась ломка – я не знала, что делать… Потом решилась – другого выхода не нашла. Всё, жизнь для меня кончилась.

Муза каждый день навещала подругу и всячески старалась поддержать ее, вернуть к жизни.

– Ничего. Самое страшное позади. Всё наладится – вот увидишь. Главное – мы вместе, а со мной не пропадешь.

И та понемногу отходила.

Однажды вечером Муза прогуливалась с Валерой. Неожиданно встретилась мама Леры и сообщила приятную новость:

– У нас радость: Лерочку сегодня выписали из больницы. Навестила бы ее, она так тебя любит!

День выдался на редкость холодный, ветреный, и Муза предложила Валере проведать подругу. Он согласился, и вскоре они втроем пили чай и слушали музыку. Глядя на Леру, Муза отметила про себя: «А она ожила. И даже цвет лица стал здоровым. Ей бы теперь забыться».

Хозяйка квартиры энергично и заботливо ухаживала за гостями, особенно за Валерой. Он тоже проявлял элементарные знаки внимания, но всё это делал просто и в рамках дозволенного – всё-таки под надзором наблюдательной Музы. Вечер понравился всем. При прощании Лера уже казалась чрезмерно разговорчивой и любезной:

– Приходите еще, адрес знаете. Всегда буду рада.

Они пообещали, но Муза предпочитала навещать ее одна.

После той памятной встречи прошло два с половиной месяца. Муза по-прежнему встречалась с Валерой, и его добрые и открытые глаза ничуть не настораживали ее влюбленное сердце. А в один из поздних вечеров к ней пришли Валера и Лера.

«Почему вместе?» – удивилась Муза и сразу почувствовала что-то неладное.

Ее сердце учащенно забилось, напоминая барабанную дробь перед казнью. Секунды показались невыносимой пыткой, а она всё ждала ясности. Но они почему-то тянули, словно сами еще колебались. А может, сознательно мучили ее. Потом собрались с духом и… Лера объявила:

– Мы приглашаем тебя на свадьбу, – и протянула конверт.

От его белизны в глазах всё потемнело, а сама Муза онемела и окаменела. Ватными руками с трудом вынула цветастое приглашение и тупо уставилась на дату – до свадьбы всего две недели! В полной растерянности она спросила:

– А что же так поздно?.. Ой, рано?

Они переглянулись в замешательстве. А Муза, по-прежнему плохо соображая, поинтересовалась:

– А кто свидетель?

– Моя лучшая подруга… – выпалила Лера. – Ты всё равно ее не знаешь. Ну ладно, мы пошли.

– А как же я? – невольно вырвалось у Музы, которая даже не в состоянии была осознать, что и здесь ее не только цинично унизили, но и понизили… А еще безжалостно обокрали!

– Всё, всё. Нам некогда – скольких еще надо обойти, пригласить.

Торопливая Лера повернулась, а молчавший до этого Валера, опустив голову, выдавил из себя:

– Прости. Так получилось.

…Расчувствовавшаяся от напряженных воспоминаний Муза шумно вздохнула. Даже сейчас она не могла словами передать Нине, что она испытала тогда. Но всё же попыталась:

– Стыд, обида, боль, злость, ненависть... Всё скопилось во мне, а выхода не находило. Я готова была сквозь землю провалиться, но всё же дотерпела: даже на пределе нервного срыва не показала им своей слабости.

– Не дай Бог такое пережить! И как ты только выдержала?

– Сама не знаю. А вот когда они ушли, тут я дала волю своим эмоциям: проклинала ту роковую пятницу, когда познакомила их и тем самым разрушила свое счастье. В мыслях только одно: «Оказывается, всё это время он одновременно встречался и со мной, и с ней! Я чувствовала себя униженной, будто меня прилюдно оскорбили или вымазали в грязи. Выходит, они давно уже за моей спиной договорились, подали заявление в загс, а я даже ничего не подозревала. Ну и дура!!! А он-то хорош! Даже ни полслова!»

Возмущенная Нина слушала Музу и четко представляла эту злосчастную Леру, к которой питала уже личную неприязнь: ярко накрашенные губы, лживая улыбка и хитрый коварный взгляд. Вальяжно развалившись на диване, она картинно смолила дорогие сигареты и в табачном дыму клялась в верности своей лучшей подруге. А когда ушла, оставила после себя гору «окровавленных» окурков – горькое напоминание о себе, своем коварстве и подлости. Эта картина вызвала в ней негодование и отвращение, и волна ярости прокатилась по всему телу.

А Муза раскраснелась от волнения и нахлынувших воспоминаний. Чувствовалось, что ей нелегко вспоминать обиду. Внутри всё кипело, а она окающим певучим говорком как бы размышляла вслух:

– Ты представляешь, сколько низости, сколько лжи?! Вот ведь какие люди бывают. Я для нее сделала всё, что могла: поддержала в самую трудную минуту… А раньше сколько раз  выручала и прикрывала?! Да что там говорить… Да и он оказался совсем не тем. Не мужчина – они так не поступают. Как вывернул свою изнанку, а там… А я-то ему верила, как себе! Мне казалось, что его глаза не могут врать… Как я обожглась… Так что же получается? Выходит, и верить никому нельзя?!

– Век живи – век учись: не спеши жалеть несчастных… иначе можешь поменяться ролями, – Нина покачала головой и с такой заботой и трогательной нежностью посмотрела на подругу, что той невольно захотелось разреветься. – Но как он, зная ее прошлое, мог решиться на женитьбу?! Неужели не побрезговал? У него что, нет ни мужской гордости, ни элементарного уважения к себе?

– А может, и до сих пор ничего не знает. Попробовал разок – понравилось, а там пошло  поехало. Она его быстро окрутила – и в загс, – сокрушенно прошептала Муза. – Есть люди, которые легко поддаются соблазну. А вот я так и не нашла в себе мужества отдаться своему желанию, хотя мне тогда казалось, что я уже потеряла свободу воли и благоразумия.

– Ну и подруга… – с отвращением высказалась Нина, словно выплюнула. – Да, такие обольстить умеют. Недаром они проходят практику. Она, наверно, даже не осознала свою низость и неблагодарность, всё бесстыдство своего поведения. Но ты могла поговорить с ним начистоту, открыть ему глаза. Ведь рано или поздно он всё равно прозреет и узнает правду. И что тогда?

– Может, да, а может, нет. Но мне-то от этого не легче. Да и подарка такого уже не надо. Я же не старьевщик, чтобы принимать или использовать бывшее в употреблении.

– И чем же всё закончилось?

– Городок у нас маленький – все люди на виду, поэтому больше всего я боялась слухов. Начались бы сочувствующие возгласы, насмешки, хихиканье за спиной… Меня преследовала навязчивая идея, что всякий с первого взгляда может увидеть мой позор, перемену во мне. Вот до какой степени чувствовала я себя опозоренной, поруганной и униженной. Худо мне было – места себе не находила. Вышла однажды прогуляться и случайно встретила подругу, с которой раньше в одном подъезде жили. Правда, она чуть старше. Гляжу, идет по улице с коляской. Остановились, разговорились. Оказалось, тихоня Валька служит: старшина второй статьи! Я слышала, что она оформлялась в армию, а потом как сгинула – ни слуху ни духу. А ее направили на Северный флот, там влюбилась в капитан-лейтенанта. Справили морскую свадьбу, а спустя год родился прелестный карапуз – будущий подводник. Валька честно призналась: всякое бывало, квартиры нет, живут в семейном общежитии, да и зарплата не ахти… Но у самой глаза счастливые-счастливые! Так и горят – любит, наверно, крепко. Позавидовала я ей! А она взахлеб рассказывает о своей жизни и не может остановиться: «А люди у нас какие! А море! А бухта! Климат, правда, суровый, но я уже привыкла. Вот сейчас в отпуск приехала, родителей навестить». Глядя на нее, и я завербовалась, лишь бы скрыться с глаз долой от всех родных, подруг, знакомых… чтобы быстрее забыться и, может быть, получить хотя бы частичку такого же счастья.

– А что с ними? Ну, с этими? – Нина даже не хотела называть их по именам. – Ты не интересовалась?

– Нет. Но недавно мама в письме сообщила: несколько раз случайно встречала Валеру, и каждый раз он был пьяный. Другие же говорят: вообще спивается.

– Так ему и надо. Нет, всё-таки жаль, – тяжело вздохнула Нина. – Она его околдовала.

– Вот так и закончилась моя первая, восторженная и возвышенная, с мучительной ревностью любовь. Казалось бы, всё в прошлом… Ан нет. Ты знаешь, Нин, сколько месяцев прошло, а до сих пор успокоиться не могу. Как вспомню – то в дрожь, то в холод, то в жар бросает. Так бесстыдно обманул мое доверие, надругался над моими чувствами, над моей преданностью… Только успокоишься, только отойдет, отпустит… вдруг снова как нахлынут горькая обида, изнуряющее одиночество и безутешная грусть, хоть на стену лезь. А на душе глухая пустота, но в голову так больно отдает, что всю ночь иногда не уснешь.

Нина слушала и не верила своим ушам – чтобы Муза испытывала такое?! А та продолжала удивлять:

– Так противно становится, будто открыла крышку заброшенного, полусгнившего погреба, а оттуда как полыхнет обжигающей гнилью!

– В прошлое можно, конечно, возвращаться, но задерживаться там надолго опасно, можно не вернуться в настоящее. Так что, милая моя Музочка, давай жить настоящим и думать только о будущем. Жизнь – сложная штука: постоянно подсовывает нам вопросительные знаки, при этом ожидает от нас только восклицательных!

– Так где ж их столько набраться в нашей нелегкой жизни?

Отходчивая Муза понемногу успокоилась. В ее глазах снова появился прежний блеск. Она согласилась с подругой:

– Да, надо жить настоящим и будущим. Ты знаешь, когда я сюда приехала, как дикарка пялилась на незнакомую жизнь. Думаю, примет она меня или нет? Это Динка у нас – одухотворенная, честная, чистая, как оконное стекло перед праздником. Поэтому она одержимая и быстро вписалась в армейскую жизнь. А мне туго пришлось.

Нина не стала разочаровывать Музу и знакомить с откровениями самой Дины, она предпочла  расслабить подругу чаем.

– Одним чаем душу не согреешь, – шутливо намекнула Муза.

– Можно и покрепче, – Нина подмигнула и достала из холодильника бутылку. – А у меня для тебя сюрприз!

Заинтригованная Муза бережно взяла ее и, прочитав название «Тамбовский волк», расхохоталась:

– Ну, молодцы! Вот удружили, так удружили… порадовали старушку, аж на сердце полегчало.

Желая  окончательно освободиться от нахлынувшей тоски и непреодолимой жалости к своему прошлому, она предложила:

– Ну что, Нин, давай, попробуем на зуб, ну хоть самую малость – всё-таки моя землячка.

После сытного ужина потяжелевшая Муза переместилась на диван и включила «жвачку»  для глаз. Спустя минуту она задремала в очень неудобной позе: усталость – лучшая постель. Заботливая хозяйка уложила ее набок и аккуратно укрыла пледом. Вскоре «сверхбдительная» Муза уже блаженно посапывала. А обеспокоенная Нина стояла у окна и всматривалась в тревожную темноту.

Дина вернулась почти в полночь. Как и в прошлый раз Музе, ей тоже не повезло.

– Опять, подлец, не пришел. Почувствовал, что ли? Что-то я сегодня так устала, будто целую смену отдежурила. – Дина взглянула на заспанную Музу. – Вставай, вытряхайся. Караул пришел.

– А ужинать? Так жареной картошечки хочется.

Муза заманчиво облизнулась, но Дина урезонила:

– Запомни, лентяйка, ты хоть каждый день ешь картошку – воротничок твой всё равно не станет накрахмаленным.

– Тогда еще один пирожок.

Нина возразила кивком:

– Не могу, я Дине оставила, а у нее сама знаешь, какой аппетит!

Недовольная Муза предупредила Нину:

– Да ее не только на пушечный – на ракетный выстрел подпускать к ним нельзя!

Возмущенная Дина грозно нахмурила брови.

– Так что ж мне теперь – вообще не жить? Она же умная – везде меня достанет!

– Кто?

– Ракета!

– Зато пироги целы будут и ты не растолстеешь, – успокоила ее Муза, заворачивая три пирога. – По дороге поделим поровну: один тебе и два – мне! И не спорь – я ростом выше!

Пока они выясняли отношения, Нина прибралась на столе. Неравный спор закончился тем, что побежденная Муза после истерических криков сдалась.

– Ну, Нинок, прощай, родная, – заторопилась она домой и полезла целоваться.

– Ты уже третий раз со мной прощаешься.  

– Бог любит троицу! Это про нас. Если б ты знала, какое для меня счастье прощаться с тобой до скорого утра. Не то что с этой… Представляешь, живу в одном доме с Динамитом! Можно сказать, лежу под целым складом динамита – ее комната как раз над  моей. Своей близостью она все нервы измотала, я уже заикаться стала, по ночам совершенно не сплю.

Внешне хладнокровная Дина не уступала ей в юморе:

– Ты всегда заикаешься? Или только когда говоришь всякую чушь?

Муза сжала безобидные кулачки, но пустить их в ход не рискнула. Только выпалила:

– Ух, как я за это ненавижу себя.

– Себя ты можешь не любить – это твое право, а нас люби до гроба – это твоя обязанность. И лучше не огрызайся, а то станешь огрызком общества. Дорогая, что-то ты сегодня не на шутку разошлась – как бы горя не хлебнуть.

– Да я еще и не стартовала, а ты уже крылья мне обрываешь. Нинок, пока. Не грусти о чистом прошлом – всё равно изваляют. Просто так, хотя бы из зависти.

Дина взяла соседку под ручку и поцеловала гостеприимную хозяйку.

– Спокойной ночи тебе, Нин…

Затем обратилась к Музе и строго указала на дверь:

– Эй, мешок костей и самовар крови, пошли на рандеву со звездами, а то они давно заждались.

Глава 19 Любовь во сне и наяву

Любовь с головой окунает в море поэзии, в океан впечатлений и в водоворот страсти.

На следующий день Нина заступила на боевое дежурство как раз в ту смену, в которой стажировался Виктор.

«Вот удача!» – обрадовалась Нина, с умилением поглядывая в его сторону.

Он тоже бросал на нее интригующие взоры, что не осталось незамеченным. После коротких раздумий Нина с удивлением признала, что Виктор не вошел, а уверенно ворвался в ее перекатистую и ухабистую жизнь. И нисколько не испугалась такого «вероломства», а только обрадовалась – будто всю жизнь ждала этого. Живость воображения рисовала ей самые невероятные картины. С его явственным приходом Нина и сама так сильно изменилась, как меняется по весне река: еще совсем недавно сонно нежилась под снежно-ледяной шубой – и вдруг с первыми признаками смены года очнулась от спячки, взбунтовалась и ее тщательно скрываемые ощущения вырвались наружу. Но заметить их мог только один, родственный человек, потому что только он с полуслова, с одного взгляда понимал ее и отвечал взаимностью. Нина сразу попала в объятия неукротимо-страстного и в то же время лучезарного солнечного чувства! Всё, что происходило вне этого прочно огороженного круга, теперь не занимало ее.

Виктор же готов был часами любоваться Ниной, подмечать каждую деталь ее внешности, поведения. В его мир внезапно вторглось нечто новое, что властно потребовало своего места, достойного и значительного, а всё остальное отодвинуло в сторону. Юношеская мечта обрела воплощение в образе неповторимой и просто божественной девушки! От одного осознания того, что она находится рядом, что он может общаться с ней, у него сразу поднималось настроение.

Чтобы не выдать себя, Славный даже мысли не допускал, чтобы расспрашивать у девушек о ней и ее личной жизни. Да это и не требовалось – ему давно уже всё поведали Нинины глаза, полные любви и смущения.

Нина использовала любую возможность, чтобы, оставшись с ним наедине, ласково прошептать:

– Ты – мой самый стойкий солдатик. Нет. Самый преданный рыцарь на свете!

– Земляничка моя! Самая ароматная! Самая соблазнительная!

Они общались и слушали друг друга и прислушивались к своим сердцам с бурной радостью и нежным  изысканным наслаждением. А в подтверждение того, что это произошло не во сне, они заверялись не красивыми подписями и старинными печатями на сургуче, а свежими горячими поцелуями. Уж их-то не подделаешь.

Славный с первых же дней завоевал в женском коллективе всеобщую симпатию: своей свежестью, жизнерадостностью, искрящейся улыбкой юности, которая свойственна только неотразимо обаятельным людям.

Но жизнь недаром сравнивают с тельняшкой или слоеным пирогом. Не всё в ней белое, гладкое и сладкое. В один из  вроде бы обычных дней Виктор не узнал свою королеву – куда девались ее обворожительная улыбка, доброжелательный, заряжающий оптимизмом взгляд и щедрая душевная теплота? Нина выглядела понурой, чем-то обеспокоенной. Это волнение передалось и ему: уж не заболела ли? Виктор не выдержал и спросил при всех, но она как-то неуверенно покачала головой и в отчаянии махнула рукой. Нараставшая внутренняя напряженность требовала развязки и ясности. Встревоженный  состоянием любимой девушки, рыцарь не сводил с нее встревоженных глаз и ждал. Долго и терпеливо. И дождался. Закусив губу, она резко встала и бросила на него торопливый нервный взор. Виктор заметил, точнее – почувствовал ее легкий кивок на дверь. Дождавшись, когда она скрылась за плотной шторкой, он с волнением последовал за ней. В комнате отдыха они в жуткой испытывающей обстановке, молча, выпили по чашке чая.

– Что-то случилось? – не вынес продолжительного молчания Виктор.

– Трудно мне сейчас. Ты даже себе не представляешь! Но я не могу тебе всего сказать, объяснить… – она тяжело вздохнула, в туманных  глазах блеснули давно перезревшие слезы. Виктор встал, чтобы успокоить ее, она прижалась к нему и по-детски расплакалась. Он обнял ее могучими, ласковыми ручищами и крепко прижал – чтобы только не дрожала. В его мощи и силе Нина нашла для себя защиту – любому хрупкому существу в минуты слабости это лучшее утешение. Ощутив тепло мускулистого тела, Нина словно очнулась – то ли от его нежности, то ли от короткого оцепенения, она не дала ему опомниться и приникла к его манящим губам. Он не сопротивлялся. Всё вокруг в тумане плыло и качалось, как в глубоком сне, выйти из которого обоим не хотелось.

Но вдруг – уже в который раз – сработала холодная привычка трезво оценивать обстановку, а следом за ней включился всегда рассудительный и осторожный разум. Славный даже изменился в лице. Он деликатно, хотя, Нине показалось, резко, отстранил ее. Ничего не понимая, она снова ринулась к нему…

– Нет, – жестко отрезал он. – Не глупи, возьми себя в руки и будь благоразумной.

Нина как по команде отпрянула и задумалась.

«Слово-то какое хорошее! – Разделив его на части, она по достоинству оценила их значения и поменяла местами: – Разум – это благо! Во благо, на благо!..»

 Нина с восхищением взглянула на Виктора, вовремя подарившего ей такое значимое слово. Только подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу, как в комнату влетела Муза – рот до ушей, а в хитрых прищуренных глазах острое любопытство.