[Главная]         [Вернуться]  
 

Николай Александрович Культяпов  

Роман
"ЖЕНСКИЙ БУНТ"  

Николай Культяпов

ЖЕНСКИЙ БУНТ

Роман

Издание второе, переработанное

Нижний Новгород

2014


Новая, 13-я по счету, книга Николая Культяпова адресована широкому кругу читателей. По мнению автора, это художественный учебник истории, в котором отражены все важнейшие события первой половины XX века, начиная с «царских» времен и вплоть до Великой Победы советского народа над фашистской Германией. В романе раскрываются объективные причины Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций 1917 года, Гражданской войны, отмечены достижения СССР в годы первых пятилеток, описываются сражения Красной армии в тридцатые годы, приводятся данные о репрессиях, а также потерях немецких и советских войск во время Великой Отечественной войны.
В те годы невиданных испытаний люди вели себя по-разному. Многовековая история свидетельствует, что русская душа, особенно женская, очень сложная, противоречивая и непредсказуемая: она то широкая и открытая, с некой удивительной чудинкой, то замкнутая и скрытная, но в ее глубинных недрах до поры до времени затаился бунтарский дух — на «черный день», — который может внезапно проявиться в лихие роковые и в самые судьбоносные годины, когда деваться уже некуда. Автор попытался окунуть читателя в обстановку того переломного времени, разобраться в противоречивом поведении некоторых персонажей, передать сложную борьбу мотивов, психологические колебания и трудности, которые вынесли женщины, признанные советской властью врагами народа. Николай Культяпов тонко раскрыл характеры и показал разнополярные образы поселенок: что они испытывали в тревожные предвоенные годы, как восприняли жестокий режим фашистской оккупации и почему постепенно менялось их сознание и мировосприятие. Война показала, что в любом обществе есть герои и предатели. Не обошлось без этого и в небольшом женском коллективе, но все же главному герою романа удалось сплотить всех и создать отряд сопротивления.



Автор выражает сердечную благодарность доктору исторических наук

профессору Нижегородского государственного университета им. Н. И. Лобачевского

Александру Викторовичу Медведеву

за оказанную консультативную помощь

и предоставление ряда исторических материалов,

которые были использованы в романе.

Посвящается советскому народу-победителю



ГЛАВА 1


Война... Бесконечно много горя скрыто в этом коротком убийственном слове, вобравшем в себя столько испытаний и потоков крови, что даже гибель целой семьи — хотя это тоже ужасная трагедия — не может сравниться со страшными массовыми последствиями. Гигантская и безумная воронка смерти засасывает в себя десятки миллионов и несет страдания безвинным народам. Известие о ней вызывает у людей разную реакцию: у одних животный страх за себя, у других — прежде всего за своих детей, жен, престарелых родителей, друзей, знакомых, соседей... И сразу инстинктивно рождаются наиважнейшие вопросы: как спасти себя и близких, что конкретно предпринять. На кону стоит собственная жизнь и судьба твоего народа. А потому остальные проблемы в хаосе лихорадочных размышлений кажутся второстепенными, более мелкими и пустыми безрассудными хлопотами. Некоторые в суматохе спешат совершить хоть какие-то действия, неважно какие, лишь бы немедленно, чтобы не упустить отведенные на спасение секунды. Их одолевают беспорядочные мысли о том, что надо срочно что-то предпринять, только не сидеть на месте и не ждать, когда беда окажется на пороге собственного дома. У третьих мгновенно срабатывает инстинкт самосохранения, но они не знают, куда бежать, как выстоять, и тогда в отчаянии суетятся, нервничают и неизбежно оказываются в плену губительной паники, вместо того чтобы спасать свою семью, деревню, город, страну. А есть люди, в душе которых с рождения заложено мужество, в них от корней предков исходят и прочно живут воля, патриотизм и стойкость. Их гражданская позиция — долг и священная обязанность защищать свою Родину, на которую вероломно напал враг, и эти высоконравственные качества срабатывают молниеносно, без приказов и команд сверху — на инстинктивном, генном уровне.

Затерянный в северных таежных лесах маленький поселок под роковым названием Мерзлый имеет очень древнюю историю. Однако он никогда не был на слуху даже в округе и не выделялся ни наличием полезных ископаемых, ни другими природными богатствами, народными или художественными промыслами. Поэтому его мало кто знал за пределами района, который и сам-то отличался исключительной скромностью, присущей всем жителям этого убогого региона. За многовековую историю люди там проживали разные, со своими судьбами, радостями и печалями. Но в последние лет сто район не по своей воле осваивали и обживали то каторжники, то уголовные элементы, то спецпоселенцы. Время диктовало свои условия, поэтому в количественном отношении там находилось, точнее, содержалось, от тысячи осужденных уголовников до сотни-другой политических поселенок.
Поначалу женщины разделялись на осужденных и сосланных, поэтому размещались в отдельных бараках. А потом, когда их стало вдвое меньше, все смешались и практически не отделялись друг от друга, демонстративно проживая вместе, — делить-то им теперь нечего. На лесоразработки их не привлекали, так как этот труд был очень тяжелым и справедливо считался исключительно мужским. Большинство подневольных женщин, как и вся страна, ударными темпами шили простыни, одеяла и варежки для военных. А весной занимались посадкой саженцев хвойных деревьев и прочего молодняка: надо же кому-то восстанавливать леса. Труд вроде бы благородный и полезный — как раз для черствой и израненной души, — но и здесь находились злопыхатели и недоброжелатели. Среди них выделялась вечно недовольная Инка Гангревская, прозванная Гангреной. Разогнувшись, она охнула и, демонстративно отбросив лопату, съязвила:
— Вот жизнь: сами сидим да еще других сажаем. И кто мы после этого?
Мнения разделились примерно поровну, что свидетельствовало о многополярности суждений даже по такой проблеме, носящей далеко не политический, а больше экологический аспект.

Всякое повидали эти неприветливые, с коротким летом и затяжной зимой, суровые и дикие из-за своего строптивого нрава места. Неблагоприятный для обитания край в какой-то мере уравнивал всех без исключения, лишая порой кого-то даже заслуженных привилегий. Непогода не щадила ни чины, ни звания и карала одинаково строго, невзирая ни на возраст или болезни, ни на наличие судимости, либо индивидуальные пристрастия и особенности. Впрочем, начальство и подчиненных это не пугало: деваться-то все равно было некуда, поэтому они старались — правда, не всегда это удавалось — уживаться, свыкнуться со сложившимися условиями и по возможности жить мирно, по пустякам не докучая друг другу. Одни существовали относительно независимо, другие предпочитали замкнуться в узком кругу, третьи — в себе. Но хоть последние и прятались в скорлупе затворничества, однако все же изо всех сил стремились предстать в глазах других счастливыми и даже намеком не показывали угнетенного состояния. Впрочем, это мнимое превосходство над остальными никого не задевало и никому не мешало.
Несмотря на различие социального положения, всем приходилось как-то мириться и приспосабливаться: поселок был небольшой, и хочешь не хочешь, но невольно приходилось общаться и сталкиваться с самыми непредвиденными ситуациями. И не только на этом обжитом пятачке, а даже в окружавшей его глухой тайге, поскольку, чтобы прокормиться, втайне промышляли все. На этот счет интересы были одинаковые: охота и рыбалка, сбор грибов, ягод, лекарственных трав и корений.
Одни женщины под привычным и все же унизительным конвоем приезжали сюда, другие после отбытия срока с радостью уезжали, оставляя в качестве несменяемого старожила одного и того же человека, казавшегося им вечным. Раньше он здесь служил, а затем, видимо, так привык, что окончательно осел в этих краях. Прохаживаясь по поселку, он часто вспоминал свой первый день и свои первые впечатления. Дома как на подбор: бревенчатые, с большими окнами и расписными наличниками. Правда, крепкие ворота и заборы только у трех пятистенных громадин с пристройками. В них проживал комсостав, который, как правило, довольно быстро набирался здесь опыта и надолго не задерживался. Чуть дальше, ближе к лесу, куковали свой короткий вольный век несколько семей из числа «бывших», определяясь, куда же им махнуть с чистой совестью, но с клеймом врага народа. Дома у них и в те времена выглядели скромно, а с годами вообще казались бросовыми.
Неспешно растворялись в памяти монотонные дни, месяцы и годы, а бессменным долгожителем этих затаившихся мест оставался некий Егорыч, без которого ни одно, даже самое маломальское событие не обходилось. А они случались внезапно и с непериодической регулярностью. К нему, как и к местной погоде, тоже относились по-разному. Однако в целом его семья была на добром счету: в облике Егорыча и его отзывчивой жены таилось что-то неуловимо располагающее, приветливое. И выглядело это не броско, не навязчиво, а как-то искренне и просто, как должное. Он безотказно ремонтировал всем обувь, а его жена до самой смерти обшивала всех поселенок. Внешне Егорыч казался мужиком видным: открытый лоб и уверенный взгляд придавали крупному продолговатому лицу волевое выражение, а широкая, добрая улыбка обнажала ровные белые зубы, что свидетельствовало о крепком здоровье, на вопросы о котором он обычно доброжелательно отвечал:
— Спасибо родителям и чесноку.
Однако имелись у него и враги, которые даже не пытались скрывать свое негативное отношение, бросая и в глаза, и вслед различные колкости и ядовитые реплики. Дважды в него под шумок исподтишка бросали увесистые камни, однако то ли бог миловал, то ли точности не хватало, поэтому кому-то неугодный Егорыч оставался невредим. Правда, и установить тех, кто покушался на его жизнь, ему так и не удалось. Вот и неделю назад вечером над крышей барака пролетела ржавая железяка, которая угрожающе приземлилась у его ног. Он смотрел на нее, а она, стерва рыжая, лежала и как бы нагло ухмылялась, словно обещая, что в следующий раз уж точно не промахнется.
«Если бы попала в голову, точно убила бы», — признал он и бросился на другую сторону — а там ни души. Тогда он влетел в барак: и здесь все как обычно. Спросил у одной, другой, третьей: кто только что выходил или входил? Однако они лишь недоуменно пожали плечами и пояснили, что никто. Тогда он вихрем промчался по полутемному проходу, внимательно посматривая на двухъярусные нары. Половина из них оказались пустыми: взять под подозрение всех отсутствующих смысла не имело: их слишком много!
Выйдя на улицу, сыщик еще раз осмотрелся и пришел к выводу: значит, «она» спряталась в кустах напротив — больше некуда, — а затем вышла вон там и незаметно смешалась с остальными. И как теперь ее отыскать?
«Ну, зараза, держись! Я все равно тебя найду», — проворчал Егорыч, сжимая массивные кулаки.

Очередной день не сулил ничего хорошего, потому что капитану приснился какой-то странный сон. Он даже проснулся, чтобы убежать от страшных событий, которые ему довелось увидеть: сначала на тайгу налетела сплошная непроглядная темень, будто солнце погасло и не собиралось больше появляться на своем привычном месте. Тревога сразу впилась в полусонное еще сознание. И вскоре над поселком замелькали походившие на угрожающие тучи летающие кресты, их становилось все больше и больше. Душа в жутком волнении, тело в поту, а черные предвестники смерти — сосчитать их невозможно — выстроились в плотные ряды, напоминая застывшие колонны темных сил. Они вдруг пришли в движение и дружно ринулись в одном направлении, их было так много, что наводили дикий ужас. Что это? Предупреждение? Знамение? Но где же люди? Куда они исчезли? А может, эти кресты вместо них? Или их погубила занесенная в эти края страшная болезнь, какая-нибудь чума или холера? Пока он размышлял, неожиданно где-то совсем близко вспыхнула тайга, огонь со всех сторон быстро подступал к поселку, стало уже трудно дышать... Егорыч метался в поисках выхода, но полыхающая стихия с победоносным хищническим восторгом уверенно наступала на него и с каждой секундой приближалась, ненасытно пожирая все подряд на своем пути, — в этот момент ее не мог бы усмирить даже грозовой ливень. Оказавшись в плотном огненном кольце на крошечном пятачке — под ним уже горела сухая трава, — он вскрикнул от боли и резко дернулся. Уставившись в темный потолок, он продолжал тяжело дышать, в голове закопошились сумбурные мысли: к чему бы это? Ох, не просто так! О чем-то предупреждает вещий сон. Спустя час, так и не найдя точного ответа, он снова задремал и погрузился в сказочно-праздничный сон, покидать который ему так не хотелось. И все же пришлось, на этот раз его посетила мысль: «Во сне все мы кажемся такими умными и смелыми, а просыпаемся и порой себя не узнаем — нет, вовсе не герой».

А жизнь в поселке каждый раз доказывала и показывала всем, что у нее капризный и непредсказуемый характер. Привыкнуть и свыкнуться с этим — что означало сломить себя — никто не хотел, а сделать что-то конкретно, чтобы все разом изменить, не получалось. Поэтому большинство полагало, что в жизни, как на выставке, полно уникальных экспонатов, а они, как посетители, должны только любоваться ими и ни в коем случае не прикасаться и не использовать по прямому назначению.
Вот и на этот раз в хмурое будничное утро на площадке у клуба стихийно собрался горластый народ, который и не скрывал своего общего скверного характера и агрессивного настроя. И далеко не просто так сбежались озлобленные женщины, а чтобы выразить свой гневный протест: дальше терпеть произвол они не могли и готовы были растерзать любого, кто попадется им под горячую руку. А люди они решительные: все прошли, всякое повидали и в жизни, и в лагерях, и даже здесь, где вроде бы течет спокойная, размеренная таежная жизнь. А объединяло их, судимых и сосланных то, что все хлебали горькую нужду из одного корыта: неважно, по суду ты здесь или, как некоторые представлялись «без суда и следствия — как члены семьи врага народа». Оказавшись здесь, все сразу обретали равные права: без права выезда и права переписки.
В их истерзанных душах опять столько всего накопилось, что не выплеснуть всю свою злость они просто не могли, хотя обычно им за все приходилось платить слезами. Так что очередной бунт никому не сулил ничего хорошего. Неужели они не могут заглянуть чуть-чуть вперед и предвидеть тяжкие последствия, от которых никто не выигрывал, зато проигрывали все? Осознавать подобное — к счастью, не всем это дано: для их же благополучия — могли только дальнозоркие и избранные.
Дело заключалось в том, что накануне, как раз в воскресенье 7 ноября, нашли зарезанным охранника Прилудько. В такой день!!! А это уже не простое убийство, а самое настоящее ЧП, которое относилось к разряду не только серьезных, но и политических! Из города в сопровождении двух милиционеров вихрем примчался следователь НКВД, многих опросил и задержал двух женщин, которые, по его мнению, могли быть причастны к убийству. Поселенки посчитали его действия незаконными и бросились к штабу, но руководства на месте не оказалось: майор Агреков не вернулся из отпуска, хотя его еще вчера ждали, а его заместитель по режиму капитан Глухов где-то задержался после празднования Октябрьской революции. Разгоряченные женщины громко кричали, гневно возмущались и требовали справедливости, но выслушать их было некому. Только величавый лес молчаливо внимал их разгоряченным требованиям, словно всем своим видом предупреждал: пустое все это. Тогда они организованно переместились к клубу, рассчитывая хоть там кого-то найти.
Капитан запаса Коромыслов, известный в этих кругах только под одним обыденным именем Егорыч, не мог не услышать настораживающий шум женских голосов. Он высунулся в окно и заинтересованно навострил уши в нужном направлении: гул стоял нешуточный. Надо поспешать, а то как бы чего не вышло. А они сдуру всякое могли натворить. Здешние женщины, которых он знал как облупленных, народ горячий, на все способны, особенно, когда в гневе и когда их много. В этот момент они напоминают неуправляемую массу, которая вроде бы кипит и мечется на одном месте, а потом как... Это только кажется, что они стоят, а застой — ох и опасное явление, которое может скрывать гнойный нарыв. Безусловно, эта толпа создает о себе обманчивое мнение, что она без руля и ветрила — наверняка кто-то тайно заводит этих женщин, разжигает огонь в их взрывоопасных душах и доводит до критической точки. А когда они выйдут из-под контроля, истинные зачинщики сразу уходят в тень.
Обеспокоенный Егорыч засуетился и невольно взглянул на висевшую на стене фотографию жены: его внимание сразу переключилось. Даже ее смерть и невыносимое домашнее одиночество не пробудили в нем тоски по городу: еще тогда — четыре года назад — он понял, что к этим местам прочно прирос. Как говорится, навечно прикован к ним: и своим прошлым, и преданностью своей, а также болезненной памятью по ушедшей в мир иной Алевтинушке. Когда она была жива, он не сортировал людей на хороших и плохих, а также прочих, не скупился на искренние чувства, демонстрируя всю широту щедрой души и свою привязанность ко всему чистому, доброму, светлому и, конечно, любви: как общей, так и индивидуальной. А со смертью жены он сильно изменился, почти замкнулся, словно спрятал в коробочку свои прежние чувства, которыми раньше охотно делился с другими. Но для себя он решил окончательно и бесповоротно: «Здесь и помирать буду».
Однако сейчас не до этого, не пришло еще его время. Несмотря на легкую простуду, он быстро собрался и налегке выскочил на дышавшую осенью улочку, если ее можно так назвать, хотя непочетное положение пенсионера вроде бы уже не обязывало его вникать во все внутренние дела поселка. Но Егорыч как общественный комендант даже в запасе не считал себя посторонним и отстраненным от мира сего. Приближаясь к толпе, он все четче различал в доносившемся общем гуле голоса наиболее ретивых бунтовщиц. Терять им нечего, как полагало подавляющее большинство, поэтому они способны на все — в этом опытный Егорыч нисколько не сомневался, — в том числе громить и крушить все подряд. А этого допустить никак нельзя: не хотел он ни ЧП, ни последующих сроков — им и так довелось хлебнуть лиха.
И все же они отличаются друг от друга, порой так разительно, отметил он про себя, с волнением приближаясь к горячему, напоминавшему раскаленную сковородку пятачку, где его могло ожидать что угодно. Он понимал, что публика там разношерстная и у каждой женщины свой характер — у кого-то даже взрывной, что только усиливало предчувствие непредсказуемости возможных нежелательных последствий. Бывшие богатые, а также столичные и городские, по обыкновению своему большие задавалы, а остальные, из деревень и глухой провинции, гораздо проще и скромнее. Но в данном случае их объединяет одно: гневный протест, который должен во что-то вылиться.



ГЛАВА 2


Под красным полотнищем на крыше и внушительным транспарантом со словами «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!» бушевала агрессивно настроенная, численностью не меньше сотни, толпа женщин, одетых одинаково просто и привычно на все случаи жизни: во все черное и сильно заношенное. Егорыч окинул беглым взглядом настороженные лица и невольно заглянул в некоторые холодные и сверкающие злобой глаза, притянувшие его, словно мощные магниты. На его счастье, штыков, вил и кольев у них под руками не оказалось, а то бы... От них в этот момент всего можно ожидать. Лишь немногие встретили «запасного капитана» с радостью и надеждой: вовремя, мол.
«Надо же, почти все собрались. Как на работу, хотя любят ее далеко не все...» — заметил, еле скрывая усмешку, Егорыч и смело вклинился в плотную толпу разгоряченных женщин. Он пробирался сквозь нее чужим инородным телом и с каждым шагом словно застревал в вязкой, почти непроницаемой массе. Пришлось включить дополнительные силы и далее продираться сквозь плотные живые дебри, как всегда, энергично и упорно, совершенно невзирая на разношерстную ругань, отпускаемую пусть и не в его адрес, но все равно неприятную и угрожающую. Преднамеренно все сильнее и сильнее зажимая капитана в своих рядах, агрессивно настроенные женщины переключились уже на него, персонально награждая крепкими сочными словечками и выражениями только за то, что он красный офицер. Для них было все равно, в отставке он или в запасе, главное, что он не с ними, не из их униженной и опороченной среды. За что же его уважать, если он с теми, кто учинил произвол. До конца еще не осознавая свою роль, он, как громоотвод, пока все принимал на себя. Только сейчас по отдельным репликам Егорыч стал хоть что-то понимать, правда, до сути было еще далеко.
— За что? — вопила одна.
— До каких пор это будет продолжаться? — возмущенно вторила ей другая.
— Мы не допустим беззакония! — за всех грозно уверяла третья, для весомости размахивая двумя кулаками. Было бы пять — все пустила бы в ход.
Спорить, возражать, требовать спокойствия и немедленного повиновения он и не пытался: в таком почти невменяемом состоянии сомнут, затопчут, раздавят да еще испытают при этом дикое удовольствие. Орлы со львами не спорят: у каждого свои сферы влияния. А вот мысленно огрызнуться он себе позволил: «Да кто вы такие? “Не допустим...”, “За что?” Требуете ответа. Этого еще не хватало, чтобы перед вами отчитываться... Так что напрасно вы здесь глотки рвете. Не советую связываться с репрессивной машиной — она беспощадна, пора бы это усвоить, вас вмиг усмирит или раздавит. Что для нее какая-то сотня беззащитных женщин?! Хоть и взбунтовавшихся». Но напряженная ситуация и все женщины — в первую очередь зачинщицы — требовали от него немедленного и конкретного ответа. А вопросы сыпались самые разные, и их поток только нарастал:
— Где твои начальнички, товарищи и соратники по «горячо любимой» партии?
— Они мне не докладывают, — признался он, продолжая пробираться к ступенькам клуба, которые хоть бы немного его возвысили над толпой, — крыльцо под острым навесом служило трибуной на этом несанкционированном митинге. Его внимание вдруг переключилось, и он задался вопросом: «А можно ли представить себе в условиях спецпоселения стихийный санкционированный митинг, да еще протеста? Конечно, нет. Вот они и позволили сами себе. И сделали это, как всегда, внезапно, дерзко да еще незаконно. Так получается: от правды не уйдешь». Но доведенная до отчаяния толпа — а распаляли митингующие себя сами — не позволила ему отвлечься.
— Почему они не объяснят нам? Попрятались, как крысы... — продолжали сотрясать влажный воздух требовательные выкрики.
Не расставаясь с внешней невозмутимостью на лице, он все же заметил про себя: «Надо пресекать...»
На приступках и на крыльце возвышались наиболее горластые и внешне более свирепые, хотя и не авторитетные в этом своеобразном и пестром кругу женщины. Однако их сегодняшняя роль — зажечь враждебно настроенную толпу, поэтому каждая из них хотела видеть и считать себя главной зачинщицей. В связи с этим они даже не скрывали своего настроя и крайне враждебной позиции. Но Егорыч прекрасно знал, что среди них затесались и внешне неприметные, хотя и очень хитрые, коварные, отсюда и более опасные вражины — они уже научены горьким опытом, — поэтому всегда действуют незаметно, исподтишка и норовят как можно больнее ужалить, а еще лучше беспощадно расправиться с ним, но только не своими ручонками.
Его появлению члены «президиума» бунта даже обрадовались — хоть один представитель власти объявился, правда, бывший, но пусть он лично, в том числе и за других, услышит возмущенный голос народа. Теперь — за неимением действующих и полномочных начальников — им есть с кого спросить и выплеснуть все, что давно накипело в душе. А у некоторых там давно уже полыхал всепожирающий пожар ненависти.
Тут же проявила себя одна из «солисток» этого многоголосого хора и противоправного действа — Гангревская-Гангрена. При виде его она артистично всплеснула руками и ухмыльнулась.
— Есть такая картина Репина «Не ждали». А вот мы упорно ждали и дождались. Теперь с тебя живого не слезем. Ни за что не отпустим, — начала она как можно развязнее, но голос вдруг изменил ей, прерываясь и дрожа. Не желая задерживаться около нее, капитан молча протиснулся дальше. А шум напоминал лай натравленной на жертву своры, и тогда он обернулся.
— Не торопитесь со мной прощаться — я еще надоем вам во время чужих похорон.
Гангревская уже успела прокашляться.
— Как говорится, если уж нарисовался, то теперь не сотрешь, не продашь, не выкинешь и не пропьешь — в общем, сегодня ты наш.
Оживление неуправляемой толпы нарастало. Егорыча не смутил такой откровенный враждебный прием — не впервые ему приходилось попадать под пристальные взоры этих женщин, на первый взгляд таких непохожих, словно для сравнения специально вырванных из разных эпох. Но было в них и что-то такое, что объединяло их. Теперь он еще раз убедился, что это нечто заключается в ненависти к стране Советов, которая осудила или сослала их, «наградив» самым позорным клеймом врагов народа. А отвечали ли они, каждая из них, взаимными чувствами этому народу? Конечно, да. И потому это прочно засевшее недоброе чувство и неизживная обида иногда проявляли себя в безрассудных действиях. Пусть так было не у всех, но в целом это видно невооруженным глазом. «Странно, — вдруг прицепился придирчивый Егорыч к своей фразе, — если существует невооруженный глаз, тогда должен быть и вооруженный. Безусловно, есть. Недаром говорят, что Она одним взглядом вдохновила своего возлюбленного на благородный поступок или самопожертвование во имя любви! А сколько девушек или жен подобным образом без лишних слов вдохновляли уходящих на войну и тем самым вооружали их, укрепляли бойцовский дух. Зато роковая женщина запросто может разоружить и погубить одним своим коварным или презрительным взглядом. Сколько мужчин погибло из-за них! Правда, мужики недалеко ушли от подобных дам: и в них хватает предательства, лукавства и убийственного безразличия».
Егорыч поймал себя на мысли, что отвлекся от сути и продолжил размышлять в нужном русле: некоторые спецпоселенки, в основном из числа бывших зажиточных, на словах часто даже не скрывали своего негативного отношения к народу, называя его быдлом. А ведь он веками кормил их. Вот и сейчас они смотрят на него — единственного мужчину, который родом из народа — как на представителя обычных простолюдинов.
Егорыч вразвалку, нехотя поднялся на крыльцо-президиум, словно своей неуклюжей походкой хотел показать, что делает это без особой радости, и повернулся к многоликой толпе. Сверху он молча наблюдал, как бесновалась эта людская темная масса, словно бурлящий черный океан: в его адрес свистели, кричали, угрожающе махали кулаками. Что с ними? Их словно подменили. Но больше всего его поразили лихорадочно горящие и увеличенные зрачки — как у волчиц, у которых только что отняли детенышей. Сколько же в них дьявольской злости и лютой ненависти!
«И все же не умеем мы жить по-человечески — всё норовим на зверей походить», — заметил он про себя, а душа его полыхала от возмущения. Ведь он знал почти всех — разве что за исключением прибывших в последнее время, — но такими агрессивными видел второй раз: полтора года назад они разгромили весь штаб и крепко избили начальника поселения за то, что несколько человек отравились в столовой, а он вовремя не принял должных мер. А не сделал это только потому, что его жена была старшим поваром. Пострадавшего после лечения перевели в другое место — лагерей в стране хватает, — а четырех зачинщиц осудили на длительные сроки. Конфликт был исчерпан, и наступило относительное затишье, которое, как показывает практика, оказалось лишь временным. А непримиримая вражда и вечный конфликт социальных слоев только притаились и ждали своего часа, чтобы вновь вырваться наружу. Тем более что повод для этого всегда может подвернуться. А нет, так его с легкостью можно найти — стоит только захотеть.
— Ну что притих? — толкнула его в плечо Барыня, высокая — ростом не ниже Егорыча,  статная, полногрудая женщина, которой совсем недавно исполнилось сорок лет, а седина давно уже превратила ее в натуральную блондинку: о таком «подарке» природы даже в зрелые годы никто не мечтает, а ей уже «повезло». Видать, от «хорошей» жизни. Из-за своего происхождения и враждебной настроенности — а она в силу ее несдержанности периодически выплескивается через край — Барыня приняла участие в антисоветской деятельности и пять лет провела в исправительно-трудовом лагере, а затем переведена сюда. В ее обычно спокойных больших серых глазах на этот раз хоть и полыхало буйное негодование, но отдавало обжигающим холодом.
«Господь дал ей и рост, и стать, но любит Барыня приврать», — выдал Егорыч про себя краткую характеристику, а затем обратился ко всем:
— Выслушав вас, мне захотелось срочно опохмелиться. А чего еще вы от меня хотите услышать? Где я спрятал начальство? Так вы и без меня знаете, что они еще не вернулись.
Он сдвинул фуражку на затылок, и его широкий лоб засветился от пота. Он хотел еще что-то сказать, но передумал: в его застывшей доброй улыбке блестели ровные зубы, которые своим миролюбивым видом не могли угрожать. Однако толпа не удовлетворилась таким хладнокровным обескураживающим ответом и снова загудела.
— За что увезли Парамонову и Заику? Чтобы отчитаться и палочку поставить: мол, преступление раскрыто за один день? — требовала ответа сорокапятилетняя полногрудая Лапшова, прозванная здесь Помещицей. Взглянув на нее, он тут же дал ей собственную характеристику: «Помещица мечтает возродить былое, и отношение к советской власти злое».
До пенсии Егорыч был опером, поэтому по роду службы тщательно изучал все личные дела, часами беседовал с каждой и хорошо знал подноготную всех поселенок. Однако официальные сведения порой сильно расходились с той информацией, которую они распространяли о себе, а отсутствием выдумки и бурной фантазии никто из них не страдал. Несмотря на существенные различия, было в них и много общего: со временем это ощущалось даже во внешности, и с каждым нелегким годом все сильнее и отчетливее. К такому выводу Егорыч пришел уже в самом конце своей службы, а позже, глядя на них, как бы со стороны, вспоминая, какими они поступали сюда и какими становились с годами, только убеждался в своей правоте. Неизвестно зачем, но почти каждая почему-то кропотливо копалась в своих исторических родственных корнях, чтобы отыскать хоть что-то подходящее, что относило бы ее к великосветскому роду. И, что удивительно, почти все непременно находили в своей жизни или былом непременно богатого рода что-то такое, что с надменностью выставлялось напоказ, чем можно было гордиться даже в этом кругу. По их мнению, это хоть в какой-то мере могло возвысить их над другими, обыкновенными урками и босячками. Отсюда и такие престижные погоняла — прозвища на жаргонном языке. Они и им владели неплохо, поскольку пребывание на зоне не прошло для них бесследно.
Ежедневно общаясь и наблюдая за ними, Егорыч удивлялся: как же им не хотелось выглядеть обыкновенными простолюдинками, как говорится, без роду без племени. Поэтому и обращались к своим родословным, включая при этом не только свою память, но и сообразительность. Прежде всего для того, чтобы всем показать, что в ней течет не простая, как у большинства, а особая голубая кровь и ей чужда физически тяжелая и всякая другая черновая работа. От возмущения эта благородная кровь может даже закипеть, так что с ней лучше не связываться. А может, они это делали, чтобы хоть как-то оправдать перед такими же, как они, свою судимость по злополучной 58-й статье и пребывание здесь? А как же иначе. Ведь все до единой с первого дня заявляли и упорно твердили, убеждая всех и в первую очередь самих себя, что репрессированы незаконно. Но пыжились они напрасно — никого убеждать в этом не требовалось, так как все здесь были одинаковы — ничем не лучше и не хуже.
Однако в поселении все на виду, и правду откровенной ложью не заменишь, не приукрасишь, не утаишь свои дела и делишки давно и недавно минувших дней: опытным зечкам удивительно быстро удавалось раскусить новеньких и раскрыть тайны размалеванного до неузнаваемости прошлого. Другие хоть и не очень усердствовали в придумывании откровенных «сказок» и внесении существенных изменений в свои не очень привлекательные, на их взгляд, биографии, но все равно их жестко уличали во лжи и развенчивали. Вот так приводимые красивые легенды превращались в обыкновенный пшик, а низвергнутые выдумщицы становились объектами унизительных насмешек. Но кому-то все же везло — таких было единицы, — и разоблачение происходило далеко не сразу, поэтому прозвища-погоняла ко многим уже так крепко прилипали, что от них не удавалось избавиться. Да они и сами к ним привыкали, срастались.
Глядя на беснующуюся толпу, Егорыч размышлял:
«Все мы от чего-то или от кого-то произошли, но порой скрываем правду о своих истинных корнях, словно боимся — вдруг они окажутся корявыми? Вот и усердствуем, чтобы приукрасить себя. Сколько же на этом маленьком клочке земли переплелось всего! И кто тут только не побывал, да и сейчас здесь собран целый сгусток разных национальностей и непростых женских судеб, таивших в себе не только родовое генеалогическое древо, а почти всю историю Руси — от царизма до социализма!»
Пока он мысленно отдалился от частного к общему, страсти накалялись с каждой секундой, обещая вылиться во что-то серьезное.
— Да что с ним лясы точить? Только время терять. Давайте отведем душу, надаем ему тумаков — пусть знает! — вопила свирепая Купчиха, у которой с утра руки не к добру чесались. Ее пухлое и круглое, как масленичный блин, лицо стало малиновым, будто его только что «облагородили» свежим ароматным вареньем. Но Егорычу от таких слов было не до жиру и не до лакомства, поэтому для начала он дал ей свое определение: «Как пышка сдобная Купчиха, а на язык-то — трындычиха».
— Вам что, легче станет от пролитой мною крови? — пытался он перекричать всех и хоть как-то урезонить взбунтовавшихся женщин. А сам, не сводя с нее глаз, вспомнил, как она плакалась ему, когда ей в бараке устроили «темную» за хищение полбуханки хлеба. В тот момент он подумал: «Дураков везде хватает, только одни хватают свое, а другие стремятся ухватить еще и чужое». Тогда он погрозил ей пальцем и прямо сказал:
— Не скули и не гавкай на жизнь, а то проживешь, как побитая и злая на всех собака.
— Я не могу жить, как все: не дают, притесняют, голодом морят... Гражданин начальник, поверьте, мне так дорога моя жизнь! Может, потому она и дорожает? А денег нет, чтобы купить не только ее целиком, а хотя бы кое-какие поблажки.
И вот теперь она одна из этой озлобленной своры, готовой растерзать его, чтобы только отвести страдающую душу. Вот она, благодарность!.. Как же нелегко Егорычу было прийти к такому неутешительному выводу, но показывать свою слабость он не собирался и уверенно смотрел на своих противниц.
«А судима Купчиха за хранение золотых монет царской чеканки. На Масленицу пыталась продать на рынке один червонец, а попала на милиционера. При обыске нашли целый клад! Уверяла, что сокровище досталось по наследству от купца-дедушки и родовитой бабушки. Но с ней не церемонились: всё конфисковали, а саму осудили — вот с тех пор и ненавидит советскую власть, — размышлял капитан. — А теперь она частичка этой свирепой толпы и хочет на мне отыграться».
Вдруг проявила себя Казачка, Елена Шаповал: голос у нее высокий, протяжный и певучий, зато нрав угрюмый и тяжелый, а кулак как налитой свинцом. Еще бы, отец — станичный кузнец.
— Да что нам твоя стариковская кровь? Нам бы помоложе кого... Бабы, а что это мы митингуем под этими красными тряпками? А ну сдирай транспарант и флаг...
— Правильно, — поддержала ее Полька, сжимая гневные кулаки и ехидно смеясь своими запенившимися от злобы губами. Она облизнула их и завопила: — Давно пора!
Природа не просто так наградила ее родинкой над правой бровью — чтобы всегда была приметной и нигде не потерялась.
«Та еще штучка: ее отец и брат входили в какую-то враждебную радикальную группу, их осудили, а мать по дороге сюда умерла», — отметил про себя Егорыч, а сам уже начинал закипать. Он выставил вперед руку и предупреждающе рявкнул:
— А ну не сметь. Не дам! Не вы их повесили, не вам и снимать.
Только капитан выпалил эту фразу, как из бунтующей и колыхающейся толпы, напоминавшей ночной шторм, он выхватил только один злющий взгляд Инки: она поджала тонкие губенки и исподлобья метала в него гром и молнии, словно стараясь убить на расстоянии. Но Егорыч не придал этому большого значения — сейчас было не до нее, поэтому беглый обзор продолжился, он был осознанным, и хотелось разделить эту неуправляемую массу на конкретных людей с фамилиями и именами, увидеть прежних обыкновенных женщин, среди которых были и незаурядные личности. И вскоре ему это удалось — точнее, он заставил себя разглядеть то, что скрывалось на общем обезличенном фоне, — и теперь он лихорадочно пробегал пристальным взглядом по знакомым лицам в поисках элементарного сочувствия и поддержки. Как Егорыч в этот момент нуждался в них, но обезумевшая толпа снова заколыхалась и опять виделась ему единой беспросветной мглой, потерявшей всякую индивидуальность.
— Да кто ты такой? — бросила ему откровенный вызов все та же донская казачка — хорошо знакомая личность: ее отец в Гражданскую воевал на стороне белых, а муж — тот еще вражина — до сих пор где-то отсиживается и прячется от правосудия. «Ничего, и его настигнет справедливое возмездие!» — Хватит, откомандовался. Так что лучше сиди на печке и не высовывайся...
— А то мы тебя вмиг порешим: знаешь, сколько желающих поквитаться? — пригрозила Гангрена, и, судя по ее гневному виду, она не шутила.
Заведенный Егорыч едва сдерживал себя, но внешне демонстрировал хладнокровие.
— Хами не хами, а хамелеоном все равно не станешь, — пробурчал он и почему-то вспомнил первые дни ее пребывания здесь, а они выдались нелегкие для нее, — ей крепко доставалось. Она же постоянно твердила: «Я покоряться не желаю, поэтому на всех и лаю».
Едва заметно покачивая головой, он серьезно задумался: ураган начинается с легкого ветерка, а ненависть — с недопонимания. Затем почему-то вспомнились слова прямолинейного и жесткого в обращении с ними майора Новикова: «Отбросы общества рады бы бросить такое общество, но не знают куда. Но и государство не должно нянькаться с такими отбросами». А может, он был прав, придерживаясь такой твердой позиции? Возможно, с ними только так и надо? Нет, гораздо важнее не упустить вожжи правления и не позволить довести усугубляющуюся ситуацию до крайности. Но как поступить в этих непростых и непредсказуемых условиях?
Чтобы узнать, как к вам относится окружение, достаточно упасть на ровном месте: тебя или затопчут, или вежливо помогут подняться. Пришлось объективно признать: «Сегодня обстановка так накалилась, что мне, скорее всего, грозит первый вариант».


ГЛАВА 3


И все же капитан решил хоть как-то смягчить накаленную обстановку: устремив свой взор на Гангрену, он откровенно выдал ей:
— Ну, если ты настаиваешь, то одно могу сказать: мадам, ваша очевидная глупость настолько характерна, что отчетливо представляет не только вас, но и ваш несносный характер. А поскольку ваш замысел иначе как глупостью не назовешь, очевидно, придется вам срочно поумнеть. Иного выхода у вас просто нет: вы же не враг себе и не самоубийца.
— Но, но, ты нам зубы не заговаривай, — еще больше взбесилась она, так как в этот момент ей было не до юмора. А он, потеряв к ней всякий интерес, обратился ко всем:
— А если серьезно, то одумайтесь, пока не поздно. Я коммунист и не позволю издеваться над символами советской власти.
Последняя фраза подлила масла в бушующий огонь негодования. Задние ряды стали напирать и подталкивать передние, толпа вплотную приблизилась к ступенькам клуба. Этот безрассудный напор и буйный настрой, готовый в любой момент перерасти в дикий бунт, вызвали в нем одновременно и страх, и жалость, и горькое сожаление, что сейчас может произойти что-то ужасное и непоправимое. Но Егорыч никогда не отступал и решительно достал наган. Однако даже грозный вид оружия не остудил горячие головы агрессивных женщин. Его охватило короткое замешательство: неужели погорячился? «Да, пожалуй, с оружием я поторопился, не стоило травить гусей. Точнее, гусынь», — тут же пришел он к неутешительному выводу. Напряженные секунды казались минутами, а на серьезное обдумывание дальнейших действий ему никто не собирался давать времени. Да и накаленная обстановка, сопровождаемая оглушительным шумом, не позволяла. Толпа любит вести диалог хором. Он понял: еще мгновение — и все разом взорвется. От этого пострадают все, поэтому допустить этого он не мог. И тогда Егорыч выстрелил в воздух: таежную округу облетел устрашающий звук, потом бесстрастное эхо еще несколько раз повторило его нешуточное предупреждение — получилась пусть и не скоростная, но довольно убедительная, упреждающая возможные опасные последствия очередь.
— Я сам все сделаю, тем более что праздник закончился. А митинг, посвященный революционному Октябрю, тоже предлагаю завершить мирным шествием по баракам. Они скучают в непривычной тишине и давно заждались вас.
— А может, вам помочь, гражданин начальник? — раздался ехидный голосок Польки, и она с наигранной улыбочкой подхалима мягко подкатила к нему. — И еще. Если уж решил капать на мозги, тогда используй натуральное подсолнечное масло, а не вонючее машинное. Мы ведь не машины, не винтики, не шарики, а люди. И далеко не простые, некоторые из нас уж точно не пролетарской породы.
«Это мне хорошо известно, — мысленно оборвал он ее. — Умна лиса, на внешность хороша, но отдает душком ее душа».
Она что-то еще говорила, но капитан переключился на свое: ведь ему и с подхалимами не раз приходилось сталкиваться, они даже подлости делают с ослепительной улыбкой, признал он, и тут же припомнил известный афоризм: подхалим всю жизнь катил на начальника бочку... с медом и однажды все равно влип. Только Егорыч отметил про себя: «Так ему и надо», как до него донесся неприятный голос.
— Ты нас не агитируй: мы не участвуем в твоих большевистских мероприятиях: собраниях, митингах, шествиях... У нас свои праздники, — открыто проявила себя щуплая, с заметным перекосом в плечах Стукалина: член разгромленной анархисткой подпольной организации, осужденная на десять лет, но отбывшая только семь. Здесь она третий год и сразу обратила на себя внимание своей откровенной непримиримостью с властью.
Еще будучи опером, Егорыч знал о ее мятежном характере, однако все это время она действовала очень осторожно и хитро, предпочитая использовать молодых и недальновидных сподвижниц, которых ей удалось завербовать: некоторые их них жестоко поплатились и горько пострадали.
— Все мы любим рассуждать в одиночку, а орать шепотом. Поэтому нас верхи и не слышат. А пора бы.
— Софья Герасимовна, вы чего-то не договариваете. Ваш лозунг мы прекрасно знаем: анархия — мать порядка! Но в Советском Союзе ваша партия давно запрещена, так как она призывает все отвергать и никого не признавать. Анархисты и националисты сильны не убеждениями, а толпой. Для вас главное — массовое неповиновение и беспорядки, а цель — пустить все на самотек. Так вот, ни к чему хорошему это не приведет.
— А для вас, «благодетели» вы наши? Сажать, сажать и стрелять? У вас это любимое занятие?
— Не надо лгать. Для нас гораздо важнее сплоченность, организованность и созидание: все — во имя человека, все — для блага человека. И первые пятилетки это убедительно доказали! Но и защищать себя советская власть научилась.
От этих слов и без того скособоченную Стукалину аж всю перекосило. На лице застыла такая лютая злоба, что Егорыч испугался за нее: не дай бог, если такой на всю жизнь останется. «Анархистке дайте только власть — напоит свободой горькой всласть!»
На выстрел примчались два взлохмаченных охранника с винтовками: наспех одетые и без головных уборов.
— Что здесь происходит? — просипел сержант Курицын и с уверенностью в поддержке взглянул на двухметрового рядового Груздева, который обладал не только внушительным видом, но и колотухами размером с пивную кружку. Если что, этот вояка никогда не подведет. Ему только прикажи, и он сразу пустит в ход свои зубодробительные кулаки и длиннющие ноги сорок седьмого размера. Курицын вдруг представил, что тот только что по его приказу в боевом рукопашном порядке прошел сквозь эту плотную толпу: за его спиной осталась широкая полоса из поваленных тел непокорных женщин. Да этот двуногий вездеход покалечит без разбора всех, кто встанет или случайно окажется на его прямолинейном пути. Но он этого не хотел и, передернув затвор, предпочел более легкий вариант.
«Вовремя прилетели», — отметил про себя Егорыч, глядя на заспанные лица молодых солдат. Затем с облегчением пояснил им:
— Вот, стихийно собрались и требуют руководство, а его не оказалось.
— Ишь чево захотели! А ну разойдись, — грозно потребовал сержант Курицын, — на этот раз голос прорезался и прозвучал петушком.
Крайние женщины, что были ближе к обозленным охранникам, готовым пустить в ход оружие, нехотя, с опущенными головами побрели к своим баракам. Их губы недовольно бубнили одно и то же: «Все впустую, у них же своя правда, бесполезно с ними спорить и доказывать...»
А Егорыч ликовал: он ощущал себя на украшенной трибуне и словно принимал парад вынужденных смириться со своим положением зечек, которые еще минуту назад в порыве гнева готовы были растерзать его только за то, что он большевик до мозга костей, и не позволил им надругаться над красным флагом. «Да, прав был Пушкин: “Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный”».
Четко знающие свое дело солдаты встали наизготовку с обеих сторон и пропускали между собой неорганизованную колонну, которую только что едва удалось усмирить: каждая из поникших женщин считала себя пленной после неудавшегося бунта или позорного поражения в неравном сражении, а потому крайне униженной и оскорбленной. Но в эти минуты они даже не догадывались, что Егорыч благодаря своему хладнокровию и выдержке многим их них просто-напросто спас жизни, а других уберег от арестов, допросов и длительных сроков заключения.
После очередной бузы подавленные женщины неохотно расходились. В глаза Гангревской почему-то бросилась Кошелькова.
— Смотри как гнусавая сиганула, — с презрением шепнула она Польке и сплюнула. — Пузо вперед и попылила. Как же трусливы эти курицы! Все чего-то боятся.
— Мы хоть и сильно отличаемся, но есть в нас что-то общее, что объединяет. Недолюбили нас в детстве — вот мы и стали злыми на всех и на советскую власть.
— Зато власть эта нас так обласкала, такую продемонстрировала отеческую заботу и любовь, что дальше некуда. А я гордая: в таких дешевых подачках не нуждаюсь.
— Да, с ней не забалуешь, всё предельно строго: разок попался на крючок — потом всю жизнь будешь под присмотром. Советы этому у царской охранки научились.
Вплотную приблизившись к Курицыну, Гангрена ухватилась за ствол и прижалась к нему своей грудью. Не скрывая своей ярости, она заорала:
— На, стреляй! Обагри свое ржавое ружье моей бунтарской кровью.
— Вот еще, буду я свою винтовку марать. Я лучше прикладом садану тебе в зубы, чтобы они больше не давали свободу твоему гнилому языку. Так что, шалава безмозглая, лучше чеши на свои нары, а то и вправду так огрею...
Он замахнулся, а ее трусливая головенка и плечи невольно дрогнули и затряслись, зато ноги не растерялись и заспешили прочь. За ней припустились и остальные 5-6 женщин, которые до этой минуты считали себя самыми стойкими и смелыми.
Находясь в душном бараке, понурые женщины притихли. Вдруг послышался голос Графини:
— А ты смогла бы убить?
Вроде бы тихо спросила и ненавязчиво, а услышали все, и каждая из присутствующих невольно этот сложный вопрос адресовала себе. Чтобы честно ответить на него, у многих перед глазами промелькнула вся жизнь. Зачем? А чтобы учитывать свой личный жизненный опыт. И большинство откровенно ответили: нет. Иначе и быть не могло: ведь они родились и выросли в православном государстве и являлись верующими. К тому же на их воспитании сказались семейные и национальные традиции. Злоба злобой, но, чтобы убить!.. Вскоре эту притаившуюся тишину нарушил шепот Казачки: «Но если меня довести, то я за себя не ручаюсь!» После такого откровения некоторые засомневались в себе.

Уснуть в ту ночь отставной капитан так и не смог: тяжелые раздумья одолели его и болезненно бередили душу, извлекая из прошлого отдельные эпизоды. Однако среди них выделялась главенствующая тема, поэтому мысленно он раз за разом оказывался на окаянной площади, как называли ее некоторые поселенки: один против бушующей толпы. Ранее, глядя на эту живую массу, ему казалось, что все они с единым лицом, суровым взглядом и хрипящим от боли голосом, и он отчетливо представлял, что эти люди изо дня в день играли одну и ту же надоевшую роль в бесконечной постановке под роковым названием «Трагедия». Порой он искренне жалел поселенок — не всех сразу, а по отдельности — и пытался внести хоть какие-то улучшения, чтобы оживить бессменное настроение и привнести новые краски в прежние унылые декорации, а самое главное, сменить репертуар однообразной драмы жизни. Лишь иногда в этой массе сверкали приятные искорки и проблески надежды к лучшему, но длились они мгновения и снова угасали, словно окунались в холодный омут горьких и безутешных слез, поскольку давно уже свыклись с прежней унылой маской. А раз смирились, то трудно расшевелить их зачерствевшие души, поэтому ему и женскому активу так и не удалось добиться своего. Однако, как показывали дальнейшие события, это выглядело хоть и печально, но казалось далеко не самым худшим из других вариантов, представляющих реальную угрозу.
И вот теперь эти женщины, объединенные одним порывом ненависти, изображали не что иное, как Ужас. Их новый массовый образ — к сожалению, не сценический — куда опаснее прежнего. Опытный Егорыч это ощущал и предчувствовал неладное. И эта напряженная ситуация, которая только нагнеталась, слишком затянулась. Чем больше она длилась, тем опаснее виделись ему последствия, поскольку у толпы нет сценария и неизвестен финал. Хотя режиссеры в таких ситуациях всегда найдутся, но эти тайные, а также известные постановщики и сами непредсказуемы, к тому же толком не знают, как события могут развиваться дальше и куда все может повернуться, поскольку управлять обезумевшей толпой очень сложно, а порой просто невозможно. А страдать никому не хочется. Вот ожидаемые приятные результаты, а еще лучше лавры победителя — совсем другое дело. Кто же откажется быть на белом коне и купаться в лучах славы, гарантирующей признательность и дающей власть. Пусть и в небольших масштабах, в глухой тайге и всего-то над кучкой жалких людишек, но все же это власть! Только некоторые забывают, что она налагает и обязанности, и огромную ответственность.

Но все плохое и хорошее объективно осознается и правильно оценивается только на приличном расстоянии, а туда надо еще дойти — лучше дожить в полном здравии — и, попутно набравшись опыта, созреть. Да, для всестороннего понимания нужно время, и у каждого оно свое. А оно в здешней раздольной и почти безлюдной глухомани никуда не спешило — словно чего-то выжидало. Чего? Конечно же, новых потрясений и очередных серьезных испытаний — для чего же здесь собран этот непростой контингент? И эта нервозность, вызванная ожиданием, и нетерпеливость нарастали и нагнетали с каждым днем психологическое напряжение — оно ощущалось во всем, даже, казалось бы, в свежем и безобидном воздухе и готово было вызвать внезапную грозу, чтобы хоть как-то разрядить угнетающую обстановку. А пока приходилось мириться и уживаться с откровенной неприязнью и свирепой, как здешние морозы, ненавистью — она по-прежнему пролегала между двумя противоборствующими сторонами. Руководители поселения, представлявшие одну из них, решали поставленные перед ними задачи жестко и не больно-то церемонились с нарушительницами со стороны спецконтингента существующего порядка — к этому все уже привыкли и воспринимали подобные меры должным образом: виновна да еще попалась — получи по заслугам. За многие годы между ними сложились вполне ясные и откровенные взаимоотношения. Но Егорыч, с одной стороны, был нейтрален — он теперь не причислял себя к власти и старался поддерживать нормальные, чисто бытовые отношения с поселенками, а с другой — он не мог быть равнодушным к их враждебным высказываниям и проявлениям, а также к их разбитым и напрочь разрушенным судьбам. Некоторые из них пострадали по своей вине, так как действовали осознанно, другие оказались здесь по глупости, третьи — в силу своего происхождения и воспитания... а кто-то просто был подставлен, неважно кем: классовыми противниками или своими же, до этого казавшимися близкими людьми, а на деле — затаившимися недоброжелателями. Как же тяжко в наше сложное время оказаться в лагере неприятелей или просто кому-то неугодным. Но пребывание в этих безрадостных краях их выровняло во всем: как в правах, точнее, в их отсутствии, в обязанностях, так и в ужасных условиях. Почему? Да потому, что все они жертвы своего непростого, если не сказать, жестокого, времени, когда накануне войны каралось любое антисоветское высказывание или враждебное проявление.
Однако людей сразу не переделаешь: для этого требуется время или что-то такое, что может объединить всех, даже, казалось бы, самых непримиримых врагов и заставить совсем по-другому взглянуть на происходящие события. Но эта пора еще не настала, хотя давно уже назревала и попахивала грозой, а пока она не грянула, взрывы недовольства и негодования продолжались.
«Что с ними происходит? Откуда такая агрессивность? — не мог успокоиться Егорыч. — Нельзя так, надо в любых условиях оставаться людьми. А они?.. Поэтому и жизнь у них как-то волнами: то на вершине благополучия, то на дне помойной ямы, то мирно уживаются, то враждуют и воюют».

Егорыч знал их как облупленных, поэтому и на этот раз оказался прав. Вечером в бараке разразился уже привычный скандал. И устроила его Боярыня, которая не видела в этом «презренном сброде» себе ровни, поскольку была о себе очень высокого мнения. Обычно она предпочитала уединенный образ жизни, и другие ее меньше всего интересовали. Но иногда приходилось вступать в конфликт не только со своим сволочным окружением, как она его называла, но и сразу со всем прогнившим миром. Вот и на этот раз она, решив полакомиться печеньем, полезла в свой чемодан, а там — пусто. Вот тут и началось...
— Кто украл? — завопила она и выбежала в проход. В этот момент она хотела продемонстрировать грозный вид, а на самом деле представляла собой жалкое зрелище: глаза навыкате, руки трясутся, а сама готова вот-вот закатить истерику.
— Сознавайтесь, пока не поздно.
Большинство, с любопытством глядя на нее и даже не вникая в суть ее внезапного негодования, в первую очередь подумали: «Надо же, у Боярыни голос прорезался». Давно она не баловала их таким вниманием в виде гневного «подарка». А она уже готова была рычать, топать и метать.
— Что случилось? Объясни толком, — послышались выкрики.
— Три печенинки украли. Последние.
— Подумаешь, — раздался вопль разочарования.
— А шуму-то из-за какой-то ерунды.
— Это для вас «ерунда», а для меня — радость, наслаждение, которые напоминали мне о прошлой жизни: всегда сытой и беззаботной... Но вам это не понять.
— Где уж нам, — ухмыльнулась Помещица. — Интересно, а где ты взяла?
— Я одному охраннику заказала: чтобы достал именно такое, чтобы напомнило о детстве. Вот он и привез. Я каждый день по одной ела. Все экономила, растягивала удовольствие. А тут нашлась крыса...
— Сама ты крыса, — огрызнулась Купчиха. — Вот крыса у тебя и съела, выходит, вы поделилась по-родственному. И нечего тут шуметь и пургу нагнетать.
Но Боярыня не отступала и продолжала жалостливо сокрушаться:
— Да как так можно? Чтобы украсть, взять чужое! Да я лучше умру с голоду, чем так опуститься.
К ней подошла Генеральша.
— Не зарекайся.
Эту ночь Боярыня провела в мучительных размышлениях, тайных подозрениях и сомнениях. Ранним утром она пробежалась по рядам оживших нар и пристально всматривалась в заспанные еще лица, затем первой выбежала на улицу и там встречала всех и словно прожигала насквозь своим пронзительным взглядом. Больше часа стояла и разглядывала каждую поселенку в поисках довольной физиономии. На некоторых она дико набрасывалась с обвинениями, в ответ получала унизительные оплеухи, достойный отпор и соразмерную сдачу. А на словах следовал один аргумент: «Сначала докажи». Оказавшаяся в числе других неблагонадежных, Графиня ей прямо заявила:
— А что если я всегда довольна собой? Ты учти: пока что не изобрели такой рентген, способный в желудке высвечивать твое печенье. Так что забудь о нем и напрасно не обвиняй других.
Но Боярыня не успокоилась и в течение дня тайно обнюхала каждую тумбочку, каждый чемодан и сумочку, а некоторые даже вскрыла и проверила. Однако негласный шмон не принес желаемого результата, оставив в ее воспаленном мозгу множество вопросов и подозрений. Да и личных врагов теперь у нее только прибавилось.


ГЛАВА 4


A у Егорыча своих проблем хватало. Когда же все его тревоги понемногу улеглись, решение сложилось как окончательное и наиболее разумное... с учетом сложившейся ситуации. Ближе к вечеру навестив женщин в бараке, он стал свидетелем популярной лекции по истории государства Российского, которую по собственной инициативе или по просьбе нетрудящихся поселенок — об этом он мог только догадываться — устроила Монархистка.
«Видимо, крепко соскучились они по царским временам. Даже сейчас не могут успокоиться», — сразу отметил он про себя и прислушался.
А она уверенным голосом продолжала:
— Многие жены российских царей династии Романовых, кроме датчанки Дагмары, это супруга Александра III, происходили из немецких земель. Все они родом из маленьких уютных немецких княжеств и в ранней юности приехали в необозримую и загадочную страну Россию, где получили великолепное образование. Традиция российско-германских династических связей ведет свое начало от Петра Первого. Своего сына он хотел обязательно породнить с каким-нибудь немецким королевским семейством.
Первой оказалась в России София-Христина-Шарлотта (1694–1715), принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская. Она приняла российское подданство и вышла замуж за сына Петра I царевича Алексея. Еще в 1707 году, когда девочке едва минуло тринадцать лет, на нее обратили внимание как на претендентку в супруги русского наследника. Родственные узы связывали маленькую Софию-Шарлотту с австрийским и английским королевскими дворами. В глазах Петра Великого это обстоятельство делало брак его сына весьма предпочтительным. В 1711 году состоялась пышная свадьба. София-Шарлотта родила будущего российского императора Петра II, а через четыре года после рождения второго ребенка она умерла.
— Да убили, скорее всего. Чего это ей, совсем молодой, умирать своей смертью, — предположила Анархистка, но на ее реплику никто не отреагировал — все были увлечены интересным рассказом.
— Самая известная из немецких принцесс на российском престоле — София-Августа-Фредерика (1729–1796), принцесса Ангальт-Цербстская — русское имя Екатерина Вторая. Пятнадцатилетней девочкой она приехала вместе с матерью в Петербург, чтобы выйти замуж. В Россию будущая императрица прибыла бедной невестой и откровенно признавалась, что ей все равно, каким будет будущий муж. Уже в то время она не скрывала, что мечтает лишь о короне.
Тут не удержалась Кулачка.
— Ух ты, какая шустрая! Молодая, да ранняя. Видно, та еще штучка.
Невозмутимая Монархистка и на этот раз даже бровью не повела и не осудила безграмотную голытьбу.
— Екатерина Вторая стала женой императора Петра III, которого позже сама свергла с престола. Она оказалась очень мудрой правительницей, укрепившей на время русскую государственность. Императрица по характеру была пылкой и темпераментной, в то же время обладала трезвой и практичной натурой, отличалась огромной работоспособностью. Современники отмечали, что она была прекрасно образованна и любила философские книги. Она правила дольше всех — тридцать четыре года и вошла в историю России как Екатерина Великая!
Присутствующие представили ее портреты на известных картинах, Егорыч тоже мысленно увидел ее в пышных царских одеяниях, но особого восторга не испытал.
— А следующим российским императором стал ее сын Павел Первый. Обе его жены тоже были немками: в 1773 году он сочетался браком с Августой-Вильгельминой Гессен-Дармштадтской, а после ее смерти, спустя всего три года, — с принцессой Вюртембергской Софией-Марией-Доротеей-Августой-Луизой, которая носила русское имя Мария Федоровна. Еще в 1768 году, когда российская императрица Екатерина Вторая задумалась о кандидатке в невесты своего сына Павла, из шести внучатых племянниц прусского короля Фридриха II она выбрала именно ее. Однако принцесса была еще слишком юной. Но в 1773 году, после смерти первой супруги Павла Петровича, Екатерина II вновь вспомнила о Софии-Доротее. Свадьба российского наследника и вюртембергской принцессы состоялась в 1776 году в Петербурге. Мария Федоровна родила 10 детей, двое из них стали потом российскими императорами: Александр I и Николай I.
— Вот дает! — не удержалась Барыга.
— Мария Федоровна была блестяще образованна, знала основы математики и других точных наук, в короткий срок освоила русский язык, обладала литературным даром.
Европейская культура и образование немецких принцесс были очень полезны для развития России. Например, Луиза-Мария-Августа Баден-Баденская (1779–1826), известная под русским именем Елизавета Алексеевна, была обвенчана с наследником пpестола Александpом I. Она основала под своим покровительством Петербургское женское патриотическое общество и учредила училище для сирот — детей офицеров.
Дочь короля Пруссии принцесса Фридерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина (1798–1869), русское имя Александра Федоровна, стала супругой императора Николая I. У нее было 7 детей, в том числе и будущий император Александр II. Умная, начитанная, глубоко религиозная, похожая на монахиню Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария Гессен-Дармштадтская (1824–1880), Мария Александровна, вошла в нашу историю не только как супруга императора Александра II и мать императора Александра III. Она много занималась благотворительностью, при ней в России было положено начало всесословным женским учебным заведениям и было создано общество Красного Креста.
Последней немецкой принцессой на российском троне стала Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса (1872–1918), принцесса Гессен-Дармштадтская, Александра Федоровна, которая стала супругой последнего русского императора Николая II. Ее расстреляли революционеры вместе со всей семьей в 1918 году в Екатеринбурге. Она была болезненно замкнутой, производила впечатление холодной и надменной, не умела разбираться в сложных интригах двора, была ранима и внушаема. Однако она была искренне преданна мужу и стране: «Нельзя вырвать любовь из моего сердца к России» — это ее слова.
— Так, выходит, у России с Германией такие давние родственные отношения, что мы даже злых мыслей не должны держать друг против друга. А что же на деле... Ничего не понимаю, — продемонстрировала свое удивление Казачка, которая как бы подвела итог интересного с познавательной точки зрения выступления.
У капитана тоже возникло немало вопросов и различных соображений. Не слишком ли много немецкой крови присутствовало в роду Романовых? Может, поэтому они так жестоко относились к русскому народу, предпочитая видеть его покорным, темным и забитым, хотя на словах признавались в любви к России, создавали показушные патриотические общества и благотворительные организации. А этот дикий и неотесанный народ только и знал, что доставлял им хлопоты, проявляя массовые недовольства и протесты, поднимаясь на бунты и даже восстания. Уж больно он им не по нраву со своей нетерпимостью и свободолюбием, вот поэтому-то они так варварски подавлялись, устраивались массовые расправы, пытки и публичные казни. И вовсе не просто так этот народ с радостью поддержал революцию и сверг царя и продажное Временное правительство.
Но еще больше Егорыча озаботил тот факт, что женщины не просто так завели этот разговор, они с каким-то благоговением вспоминают царей и годы их правления. И еще: в мире и в Европе столько государств, но почему при выборе царских жен и других высоких особ предпочтение отдавалось именно Германии? Серьезный вопрос, который заставляет так же серьезно и задуматься. Но только не сейчас, обстановка требовала немедленных действий, и капитан откровенно высказался:
— Не завидую я вам, милые женщины: вы не живете, а скучно существуете под тяжким грузом прошлого. Как вам вдолбили, так вы и считаете до сих пор, что до революции жизнь была прекрасной, что власть большевики захватили незаконно, что в стране свирепствуют голод, «сталинский террор», массовые репрессии, а вы, божьи одуванчики, стали невинными жертвами. Хочется аж слезу пустить.
— А что, не так? — бросила в него гневный взгляд Монархистка, которая свисающим локоном седых волос скрывала на левом виске темное пятно с копеечную монету. — Возьмем культуру. Я смело могу утверждать, что в СССР нет свободы творчества. Бездарные критики и чиновники от культуры просто давили и травили таланты. Даже гениям постоянно доставалось от них.
— Это кого вы имеете в виду? Хачатуряна? Шостаковича? Прокофьева?.. Их так «давили и травили», что они получили по несколько Сталинских премий! А сколько видных ученых, талантливых писателей, артистов, художников удостоились всяких премий и всенародного признания! И вот что интересно, «золотой век» русской литературы расцвел при жестком авторитарном режиме Николая I, «серебряный век» — при таком же режиме Николая II, а советская классика создана преимущественно в эпоху Сталина. Это говорит о том, что цензура и здоровая критика полезны: заставляют деятелей культуры творить вдумчиво, более ответственно и серьезно. Что касается вседозволенности, то ни к чему хорошему это не приведет.
Монархистки несколько раз пыталась возразить, приоткрывая рот, но каждый раз ее что-то останавливало. Ранее привилегированное положение позволяло ей держаться на житейских волнах с достаточной уверенностью в будущем. Она думала, что так будет всегда, но после революции в ее безмятежной жизни коренным образом все изменилось, и она столкнулась с неожиданными изгибами судьбы, всплесками страсти, разочарованием, ненавистью и черствой засухой в душе. Поэтому-то она такая злая, а ее необузданная натура всегда готова к протесту. О таких уместно сказать, что больше всего мания величия страдает от мании преследования. Ей, как и многим из присутствующих, действительно пришлось хлебнуть лиха, поэтому она не могла смириться со своим незавидным положением.
Наконец она разразилась:
— И все же попили вы кровушки народной. Столько погубили нашего брата...
— Все это самая настоящая ложь, — решительно возразил капитан. — Вам ли, господа, плакаться, когда у самих руки в крови. Хотите знать правду? Извольте. Но для начала вы должны запомнить: «Жизнь — это постоянное движение вперед, от маленького к большому и обратно». Непонятно? Я вот что имею в виду: от глобального и всемирного все рано или поздно всегда возвращается к малому, например, к простому человеку. Не абстрактному, а конкретному, с его радостями и бедами, удачами и проблемами.
За всех ответила Купчиха, которая, покачивая головой и сложив руки на груди, злорадно ухмыльнулась.
— Ну, попробуй, растолкуй нам, глупым бабам, которые только вчера явились на свет божий.
— Конечно, ложь можно и разом уничтожить, но ее корни все равно прорастают, поэтому придется вести с ней войну постоянно и кропотливо, на всех фронтах. Так что, за один раз, за один год не получится переубедить вас по всем принципиальным вопросам и избавить ваши головы от мусора, но я сегодня начну, а потом продолжим...
Артистично раскинув руки, Дворянка хмыкнула и обратилась к нему.
— Ты так убедительно говоришь, что нам уже не терпится продолжения, чтобы скорее узнать конец. Какой он?
— История человечества развивается по спирали эволюции. Когда эта спираль накаляется, происходят войны и революции. А революция должна не только побеждать, но и уметь грамотно защищаться. Все вы из разных регионов страны. Скажите честно: были в ваших районах взрывы, поджоги, убийства, грабежи?
Большинство, даже не задумываясь, уверенно кивнули, другим пришлось напрячь свою память и припомнить ужасные факты, но в конечном счете признали все. Галина Гребешко, добродушная хохлушка с замедленной напевной речью, припомнила ужасающие сообщения из газеты тех лет: на Украине с сентября 1928 года по август 1929-го было совершено 848 террористических актов. Она с болью в сердце озвучила их, а Егорыч продолжил убеждать другими наглядными цифрами:
— В Московской области с января по сентябрь 1929 года произошло 2198 случаев террора, в результате которых 480 активистов было убито, над 830 работниками совершена физическая расправа. А сколько по стране? Так что кругом были диверсии, вредительство, террор, по ночам орудовали банды. И что должна делать власть? Любая? Спокойно созерцать подобные массовые проявления? Да вы же первые возмущались и бросали в нее гневные вопросы: когда это кончится? До каких пор мы будем терпеть этот произвол? И советская власть вынуждена была принимать самые решительные меры. А вы как думали? На то она и власть! Или рассчитывали, что врагов народа и разнузданных преступников она будет по головке гладить и упрашивать: ну пожалуйста, прекратите, мы вас просим... Но ведь кому-то это было на руку, чтобы показать несостоятельность власти большевиков. А она в то время действительно висела на волоске. Когда же она начинала решительно бороться — иначе обстановка просто не позволяла, — со всех сторон сразу начинали вопить: «Произвол! Беззаконие!», организовывались митинги протеста. Зато простые люди поддерживали эти жесткие меры.
По бараку прокатилось возмущение: не слишком ли «жесткие»? Затем последовало конкретное обвинение.
— Большевики использовали ситуацию для расправы с личными врагами и неугодными политическими противниками.
Этот трусливый анонимный возглас остальные не поддержали, и Егорыч сделал вид, что не услышал его, хотя ему было чем возразить. Не отвлекаясь от темы, он продолжил:
— И ведь навели порядок. Хотя к тому времени много троцкистов уже проникли в НКВД — они заранее постоянно укрепляли там позиции своими сподвижниками и себе подобными, — поэтому-то главарей и своих единомышленников и соратников по заговору не трогали. Вот кто бесчинствовал как в столице, так и на местах, а свои злодеяния до сих пор пытаются списать на Сталина, а он даже не ведал, что творят за его спиной враги всех мастей. А когда из писем или из других источников узнавал об этом, то принимал меры и требовал прекратить репрессии против невинных людей. Ведь многие только благодаря ему были освобождены, восстановлены в партии и в прежних должностях, и, самое главное, отмыты от лживой грязи их честные имена.
— Что-то мы таких примеров не знаем, — потребовала Графиня доказательств и привычно надула губы. Когда она волновалась или злилась, ее массивный подбородок подавался вперед, придавая лицу свирепый бульдожий вид.
— Значит, время не пришло. Но обязательно узнаете. И тогда вспомните мои слова.
Она решила не откладывать.
— А ты, гражданин начальник, лучше сейчас спроси нас. Мы тебе так много интересного расскажем, что роман напишешь. Вот отгадай загадку. Ишак всю жизнь ишачит, рысак рысачит, верблюд горбатит, а чем же тогда осел занимается?
Присутствующие, в том числе и Егорыч, пытались подобрать соответствующее слово, но так и не получилось. Выждав паузу, Графиня сама отреагировала:
— А ничем. Значит, он руководит. Вроде бы осел, его принято считать глупым, а на деле оказался не дурак, как другие, которые на него ишачат.
— Прекрати свои гнусные намеки. Ты думаешь, Татьяна Григорьевна, я не знаю, что ты можешь рассказать мне о себе и о других? Наслышан на ваших буйных митингах. Только ни к чему хорошему это не приведет и меня не сделает просветленным.
Она надула щеки и ощерилась.
— Ты лучше расскажи нам о «Завещании» Ленина, которое Сталин скрыл от народа.
— Это ложь. В декабре 1922 года состояние здоровья Ленина резко ухудшилось. В этот период он, тем не менее, надиктовал несколько заметок: «Письмо к съезду», «О придании законодательных функций Госплану», «К вопросу о национальностях или об “автономизации”», «Странички из дневника», «О кооперации», «О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова)», «Как нам реорганизовать Рабкрин (Предложение XII съезду партии)», «Лучше меньше, да лучше».
Так вот «Письмо к съезду» некоторые рассматривают как ленинское завещание и полагают, что в этом письме содержалось настоящее завещание Ленина, от которого в дальнейшем якобы отклонился Сталин. Сторонники этой точки зрения считают, что если бы страна развивалась по ленинскому пути, то многих проблем не возникло бы. На самом же деле «Письмо к съезду» включает следующие положения:
« — Увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни.
— Основными в вопросе устойчивости являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними составляют большую половину опасности раскола.
— Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.
— Тов. Троцкий, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.
— Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу.
— Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью.
— Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики).
— Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе.
— Несколько десятков рабочих, входя в состав ЦК, смогут лучше, чем кто бы то ни было другой, заняться проверкой, улучшением и пересозданием нашего аппарата».
Вот что было там на самом деле. В мае 1924 года с работой Ленина «Письмо к съезду» ознакомлены все делегаты съезда. Путем голосования было принято решение, что документ должен быть оглашен на закрытых заседаниях отдельных делегаций. Однако это «письмо» не упоминалось в материалах съезда, хотя его никто не скрывал от народа. Сталин несколько раз ставил перед пленумом ЦК вопрос о своей отставке. Как видите, он еще тогда не держался за власть. 10 ноября 1927 года в «Дискуссионном листке», приложении к газете «Правда», письмо Ленина было напечатано. В том же году этот документ был помещен в бюллетене № 30 XV съезда ВКП(б).
Конечно, при обсуждении этого вопроса нельзя не учитывать и конфликт Сталина с Крупской. А ведь Иосиф Виссарионович требовал от нее только одного: беречь Ильича от волнений. Допускаю, что он мог это сделать жестко или даже в грубой форме. Естественно, она нажаловалась, что и заставило Ленина пересмотреть свое отношение к Сталину.
Егорыч слышал о каком-то письме-ультиматуме Ленина Сталину от 5 марта 1923 года, где он якобы объявил о намерении разорвать с ним личные отношения из-за оскорбления, нанесенного Надежде Константиновне Крупской, но не читал его, поэтому не был уверен в его существовании.
— Надо признать, что в целом тексты «Завещания» частично отражают обстановку того времени и ту принципиальную и непримиримую борьбу, которая шла в 1921–1922 годах в руководстве РКП(б) и в которой Ленин еще принимал самое активное участие. В те сложные для страны годы нарастало политическое противостояние Ленина и Троцкого, тогда как политические и личные отношения Ленина и Сталина, напротив, характеризовались политической близостью и доверительностью, если не назвать их товарищескими. Думаю, что продвижение Сталина к власти было результатом целенаправленной работы Ленина по созданию эффективной системы управления процессами революционного преобразования страны. И еще. Не кто иной, как Ленин обвинял Троцкого в небольшевизме и выражал политическое недоверие Каменеву, Зиновьеву, Бухарину и Пятакову. Это говорит о многом. В целом следует признать, что все попытки недругов сыграть на авторитете Ленина для борьбы против Сталина на XII и XIII съездах РКП(б), в том числе и используя «Завещание» вождя, закончились победой Сталина. Этим он был обязан собственному авторитету и поддержке делегатами съездов той политики, которую он проводил в жизнь. В действительности никакого «Завещания» как такового Ленин не оставлял. Это не в традициях большевиков, да и не в характере Ленина. Лично я считаю, что среди ленинских соратников того времени Сталин являлся наиболее верным и убежденным сторонником Владимира Ильича.
А теперь несколько слов о записке Ленина «К вопросу о национальностях или об “автономизации”». Подобный курс в национальном вопросе был вынужденной временной мерой, рассчитанной только на период становления СССР. Все члены Политбюро во главе с Лениным рассматривали создание Советского Союза как переходный этап к предстоящему в недалеком будущем слиянию всех стран Запада и Востока в единую Всемирную советскую республику.
Замечу, что Ленина поддержали тогда и другие руководители партии. Хотя не обошлось и без перегибов. Так, Бухарин на XII съезде РКП(б) в 1923 году прямо говорил, что русских нужно поставить в более «низкое» по сравнению с другими народами СССР положение с тем, чтобы такой ценой они «купили» себе настоящее доверие бывших угнетенных наций. Примерно в том же ключе выступал в то время и Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. А в 1925 году Бухарин выдвинул знаменитый лозунг, обращенный к крестьянам: «Обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство!», указав, что «социализм бедняков — это паршивый социализм». Сталин назвал этот лозунг «не нашим», и Бухарин тут же отказался от своих слов. Аналогичным образом он вел себя и позднее. Терпеть его опасные выкрутасы и очень пагубные в те времена ошибки в руководстве партии не стали — сколько можно!
— И чем он закончил? — поинтересовалась Кулачка.
— Известно чем. 13 марта 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала Бухарина виновным и приговорила к смертной казни. Приговор Бухарину был вынесен на основании решения комиссии, которую возглавлял Микоян, а членами комиссии были: Берия, Ежов, Хрущев, Крупская. Ходатайство о помиловании было отклонено, и приговоренного через два дня расстреляли на полигоне «Коммунарка» Московской области, там же и похоронили.

Уже на следующий день стало гораздо легче: в поселок заявилось руководство. Это событие не осталась незамеченным, однако на этот раз народ стихийно не ринулся к штабу, не выразил своего массового возмущения, не потребовал четких пояснений и ответов на назревшие в отсутствие начальства вопросы, которые так тревожили их разгоряченные души. Наоборот, все как-то притихли и попрятались, стараясь лишний раз не показываться на глаза комсостава.
Однако от опытного начальства ничего не утаишь, и майор Агреков вместе с оперативником капитаном Глуховым принял соответствующие меры. Для начала поочередно вызвали четырех, быстро выявленных и также легко признанных зачинщицами, и так пропесочили, что те готовы были в ногах валяться, лишь бы не пришили им новую статью, пахнущую расстрелом. А разговор с ними был одинаков:
— Ты с этим знакома? — капитан Глухов с гордостью демонстрировал какую-то затертую книгу.
Подслеповатые допрашиваемые издалека не могли прочитать ее название, поэтому переспрашивали:
— А что это?
— Кодекс. И смею уверить тебя, что это точно не кодекс чести — да ты и с ним не знакома. Уверен, что сам перечень морально-этических понятий для тебя, враждебного элемента, чужд, раз посягнула на советскую власть. Стоило нам отлучиться, так ты сразу подбила своих людишек на бунт!.. Эх, куда замахнулась!
Тут вступала в бой более тяжелая «артиллерия» в лице майора Агрекова.
— И не вздумай отпираться — нам все известно.
Далее на понурые седые головы обрушивались новые угрозы со ссылками на конкретную статью.
— Надеюсь, тебе хорошо знаком Уголовный кодекс? А в нем имеется статья 58-14. Это контрреволюционный саботаж! Можешь ознакомиться: она грозит при особо отягчающих обстоятельствах вплоть до высшей меры социальной защиты — расстрела с конфискацией имущества. И ты это заслужила!
Далее следовали горькие слезы раскаяния, истерики и обмороки — люди же разные, поэтому и реагировали совершенно по-разному. После индивидуальной проработки выделенного спецконтингента, заслуживающего особого внимания, руководство провело общее собрание, на котором в последний раз предупредило злостных зачинщиц и всех участниц беспорядков о недопущении впредь подобных митингов и любых других акций неповиновения. Далее последовали угрозы применения суровых статей Уголовного кодекса. А закончилось предупредительно-профилактическое мероприятие проявлением невиданной гуманности и объявлением со стороны местного руководства массовой амнистии. Женщины по-настоящему были рады: теперь не будут вызывать, таскать на допросы и все выведывать. Им так захотелось тишины и внутреннего спокойствия.
Однако покой им только снился. Случайно встретив спешащего Егорыча на улице, старообрядка Лукерья Старкова в присутствии нескольких женщин бросила ему в глаза оскорбительную фразу.
— Все вы, большевики, убийцы и эти, как его... — она растерялась из-за своей забывчивости и за помощью взглянула на Помещицу — та поддержала ее кивком и тем самым словно подсказала незнакомое труднопроизносимое для нее слово: — аг-рес-соры. Моего мужа, который отказывался брать в руки оружие по религиозным соображениям, силком отправили на финскую войну. За что он там погиб? И все из-за вас... Если бы вы не начали войну, он остался бы жив. А теперь я вдова!
Сколько кипучей злости застыло на ее пылающем морщинистом лице! А еще больше она не успела выплеснуть, так как злоба словно застряла в ее горле. Поэтому и сильно закашлялась — чуть не подавилась. Насколько ему было известно, большая семья Старковых и при царизме скрывалась в глухих непроходимых лесах, и при советской власти пряталась, будто чумы боялась повсеместных завоеваний цивилизации. Во многих селах и деревнях появилось электричество, радио, каждую неделю в клубах показывали кинофильмы, крестьянская жизнь налаживалась и благоустраивалась, чему простые селяне только радовались. Да и им — диким отшельникам — выделяли землю и предлагали отстроиться и жить как все. Но они предпочли прежний, обособленный образ жизни, чтобы упрятать и оградить своих детей от школы, библиотеки и клуба, так как являлись ярыми противниками грамотности и любого образования.
Глядя на укутанную в черный платок, но чрезмерно оживленную Лукерью, у которой даже зимой лицо и руки были усыпаны густой россыпью веснушек, Егорыч никак не мог понять такое странное поведение и, конечно же, не одобрял элементарную средневековую дикость. Она и сама-то была малограмотной и внешне неприметной, но с какой-то подчеркнутой гордостью таила в себе некую загадочность — о ней действительно почти ничего не известно. Эта обособленность и независимое положение словно утешали и даже радовали ее, поэтому она держалась в разноликой женской среде достаточно уверенно. Еще бы, никому не должна, никому не обязана, у нее даже гребенка, чашка, ложка и нож свои — с ними она никогда не делилась и сроду не расставалась. Уж так у них, у старообрядцев, заведено. Может, отсюда и такой агрессивный настрой? Он словно прорезался, но почему именно сегодня?
— Ой, Лукерья, ты сейчас столько всего наговорила, причем все смешала в кучу, что я даже теряюсь, с чего начать. Так что давай будем вместе разгребать и по полочкам все раскладывать. А впрочем, зачем это делать в узком кругу, лучше пойдем к нашим — вот они у клуба сидят, лясы точат. Думаю, что им тоже будет интересно. Вы идите к ним, а я подойду через 5–7 минут.
Она хоть и не больно-то хотела всеобщей огласки, но стоявший на ее стороне народ в лице нескольких единомышленниц потребовал ее обязательного присутствия: в первую очередь это ей надо. Егорыч не обманул и вскоре действительно подошел с какой-то тетрадкой в руках. Поздоровавшись со всеми, он предложил им тоже принять участие в живой дискуссии. Словоохотливые женщины от нечего делать согласились, и он приступил к изложению своих мыслей, иногда заглядывая в свою тетрадь.
— Советско-финская война длилась с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года. Завершилась она подписанием Московского мирного договора. В составе СССР оказалось 11 процентов территории Финляндии со вторым по величине городом Выборгом. 430 тысяч жителей потеряли свои дома и переселились вглубь Финляндии, создав немало социальных проблем. Эта война стала завершением отдельного двустороннего локального конфликта и не являлась частью развязанной 1 сентября Второй мировой войны, так же, как и необъявленная война на Халхин-Голе. Хотя для нас это имело негативные последствия, так как в декабре 1939 года СССР был объявлен военным агрессором и исключен из Лиги Наций.
— А я что говорила, — оживилась Староверка, нервно потирая свои «ржавые» от обилия веснушек руки, а в серых глазах с зеленым оттенком сверкнул огонек самоуверенности.
— Но это только прелюдия, — хладнокровно урезонил ее местный лектор. — А мне хочется заглянуть в далекое прошлое. Есть такое выражение: «Не кради у прошлого, а то не достанется будущему». Так вот, если вы знаете, 6 декабря 1917 года финский сенат объявил Финляндию независимым государством. — Почти никто из присутствующих, конечно же, этого не знал, однако желающих открыто признаться и показать свою историческую безграмотность не нашлось. — А 18 декабря 1917 года Совет народных комиссаров РСФСР обратился во ВЦИК с предложением признать независимость Финляндской республики. 22 декабря 1917 года ВЦИК постановил признать ее независимость. В январе 1918 года в Финляндии началась Гражданская война, в которой красным, финским социалистам — мы были на их стороне и всячески помогали — противостояли белые, поддерживаемые Германией и Швецией. К сожалению, белые тогда победили. — Некоторых эта фраза откровенно порадовала, так как улыбки довольства сразу выдали их. — После этого их войска оказывали поддержку сепаратистскому движению в Восточной Карелии. Начавшаяся первая советско-финская война в ходе уже Гражданской войны в России длилась до 1920 года, пока не был заключен Тартуский, или, его еще называют, Юрьевский, мирный договор.
Позже к Финляндии в Заполярье отошла Печенгская область, а также западная часть полуострова Рыбачий и б?льшая часть полуострова Среднего. Отношения между нашими странами не были дружественными, но и не открыто враждебными. В Финляндии опасались агрессии со стороны СССР, а советское руководство до 1938 года практически игнорировало Финляндию, акцентировав внимание на крупнейших капиталистических странах, таких как Великобритания, Франция, Германия... Ведь от них действительно исходила реальная угроза.
В 1932 году Тартуский мирный договор был дополнен пактом о ненападении и продлен до 1945 года.
А теперь самое интересное. В апреле 1938 года в Хельсинки прибыл наш представитель, который откровенно изложил позицию СССР: Германия планирует нападение на Советский Союз, и в ее военные планы входит боковой удар через Финляндию. Поэтому отношение Финляндии к высадке немецких войск очень важно для Советского Союза. Красная армия не намерена ждать агрессоров на границе, если Финляндия позволит высадку. С другой стороны, если она выступит против военно-стратегических планов Германии и в случае осложнения обстановки, СССР окажет ей военную и хозяйственную помощь, поскольку Финляндия не способна сама отразить атаку немцев. Советский Союз предложил заключить секретное соглашение, по которому обязывался в случае нападения Германии участвовать в обороне финского побережья, строительстве укреплений на Аландских островах, кроме этого, он получит военные базы для флота и авиации на острове Гогланд. Территориальных требований не выдвигалось, однако Финляндия отвергла все наши предложения в конце августа 1938 года.
В марте 1939 года СССР официально заявил, что желает арендовать на 30 лет четыре острова. Уже позже в качестве компенсации предложили Финляндии территории в Восточной Карелии. Маннергейм был готов отдать острова, так как их невозможно было оборонять или использовать для охраны Карельского перешейка. Однако 6 апреля 1939 года переговоры безрезультатно прекратились.


ГЛАВА 5



Наступила тягучая, задумчивая пауза. Никто никому не мешал размышлять, не смея нарушить повисшую в воздухе тишину, потерявшую связь со временем. Но это вовсе не означало, что жизнь в самом поселке остановилась. А рассказ капитана все же вызвал живой интерес, однако требовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Подняв руку, Графиня спросила:
— Вот у нас недавно разгорелся нешуточный спор. А, по-твоему, чем отличается переворот от революции?
— Когда один царь или король в результате заговора сменяет другого — даже прибегая к казням или тайным убийствам, — то это дворцовый переворот. Ведь смена одного родственника на другого в принципе ничего в стране и в обществе не меняет. Но какой ценой — греховной кровью! Вот вам и богоизбранные. А как же «не убий, не укради»?.. — Пристыженные монархистки не ответили и предпочли отмолчаться. — Хотя бывали редкие случаи, когда к власти приходили одержимые реформаторы, которые мечтали о процветании Российской империи, жаждали резких перемен и прогрессивных преобразований. Но только не политических и социальных, поэтому простому народу от этой дворцовой чехарды легче не становилось. А что касается событий в октябре 1917 года, то произошла Великая революция — социалистическая, — хотя некоторые и пытаются принизить ее историческое значение, называя переворотом. Вы только вдумайтесь: произошла смена общественно-экономической формации! По марксизму, — далее Егорыч монотонно затараторил, как по бумажке, — это стадия общественной эволюции, характеризующаяся определенной ступенью развития производительных сил общества и соответствующим этой ступени историческим типом экономических производственных отношений, которые зависят от нее и определяются ею. Впервые в истории к власти пришел народ, который получил долгожданный мир, землю, права, возможность трудиться на себя, свою семью, страну... И не на словах, а на деле. Революция постепенно прошлась по всей России и дошла до самых до окраин, почти везде она получила горячую поддержку масс, а там, где контрреволюция огрызнулась, пришлось с боями брать власть в свои руки. А далее Гражданская война, которая является продолжением Октябрьской революции.
— Лучше б их вообще не было, — злобно прошипел анонимный голос.
— Гражданской войны могло бы и не быть, если бы не нашлись зарубежные «доброжелатели». У меня в тетрадочке все записано. Вот послушайте. 9 января 1918 года Франция начинает реализацию «конвенции» и предоставляет денежный заем враждебной советской власти Украинской раде.
10 января 28-й президент США Вильсон подписывает доклад госсекретаря Лэнсинга о предоставлении тайной поддержки британским и французским инициативам, направленным против советской власти. Речь шла о помощи белогвардейскому генералу Каледину. Последний и его сторонники не являлись признанными де-юре, поэтому закон запрещал предоставление им займов. Вильсон и Лэнсинг делали все, чтобы избежать огласки намерений Соединенных Штатов продемонстрировать симпатии к движению Каледина, и тем более о предоставлении финансовой помощи. В этих целях помощь осуществлялась через Англию и Францию. В начале января американский консул прибывает в Ростов для тайных переговоров с генералами Калединым и Алексеевым.
18 января Генеральный штаб главного командования армиями Антанты принял резолюцию «О необходимости интервенции союзников в Россию»: «...Большевистский режим несовместим с установлением прочного мира. Для держав Антанты жизненной необходимостью является уничтожить его как можно скорее... Необходимо срочно прийти к соглашению в целях установления принципов интервенции в России, уточнения распределенных обязанностей, обеспечения единого руководства. Это соглашение должно быть первым этапом в деле организации мира». Вон какими фразами прикрываются политические лицемеры.
26 февраля 1918 года союзный главнокомандующий маршал Фош в своем интервью, появившемся в американской печати, заявил, что «Америка и Япония должны встретить Германию в Сибири — они имеют возможность это сделать»... С этого времени союзная пресса повела усиленную агитацию за поддержку японской интервенции. Французские политические круги наряду с голосом французской печати усматривали в оккупации Японией Сибири «справедливое наказание для большевиков за аннулирование долгов и заключение сепаратного мира».
6 марта британские морские пехотинцы высаживаются в Мурманске.
23 марта Межсоюзнический военно-морской совет рассмотрел вопрос о возможности отправки союзнической военной экспедиции в Мурманск и Архангельск с целью защиты боевых запасов, складированных в данных портах. В ноте № 17 совет выразил надежду, что операции военно-морских сил в Мурманске будут продолжены в целях удержания данного порта в распоряжении союзников как можно дольше.
5 апреля японский адмирал Като высадил десант во Владивостоке. Страны Антанты объявили этот десант простой полицейской предосторожностью.
7 апреля французской военной миссии пришло указание: «Не содействуйте русской армии, она станет угрозой общественному строю и может оказать сопротивление Японии».
12 апреля Военный кабинет одобрил план британской оккупации Мурманска, которую следовало провести по возможности с согласия Советов. Хотя этот проект был заблокирован американским военным представителем, Британия действовала по-своему.
— И какова судьба этого... как его? Каледина? — поинтересовалась Шура Белова, которая никогда и не слышала о нем.
— Как всегда, позорна и печальна. 28 января 1918 года генерал Корнилов известил его о своем решении отвести Добровольческую армию на Кубань, поскольку в условиях наступления красных и при отсутствии поддержки со стороны казачества ей грозит гибель. На следующий день Каледин собрал заседание правительства, на котором сообщил о решении командования Добровольческой армии и о том, что для защиты Донской области от большевиков на фронте нашлось лишь 147 штыков. Он также заявил, что в таких условиях слагает с себя полномочия войскового атамана. И в тот же день генерал Каледин трусливо покончил с собой выстрелом в сердце. Правда, по другим данным, он был убит в результате третьего покушения. В своем предсмертном письме генералу Алексееву он объяснил свой уход из жизни «отказом казачества следовать за своим атаманом».
— Туда ему и дорога. А казаки молодцы! — Смело заявила Шура, и ее благодарный взгляд устремился на Казачку.
Воспользовавшись временным затишьем, Егорыч продолжил:
— Только победили, настала пора проявить себя пролетарской революции в мирных делах, во время первых пятилеток: индустриализации, коллективизации, ликвидации безграмотности; недаром эта повсеместная борьба с безграмотностью получила справедливое название «культурная революция». А сколько было вооруженных конфликтов, боестолкновений и сражений на пограничных рубежах, и везде мы побеждали, так как защищали свою революцию. Вот потому-то Великая Октябрьская социалистическая революция и народная, потому что она свершилась во имя и служит во благо всему трудовому народу, а посему имеет всемирно-историческое значение.
Он хотел еще что-то сказать, но его перебила Барыня, которая заверещала:
— А мы что, не народ? А для нас ваша революция — огромная беда, потому что обернулась страшными потерями.
— Ну извините, на всех не угодишь. — Пригладив усы, Егорыч усмехнулся и артистично развел руки. Это еще больше разозлило Барыню.
— Издеваешься? Запомни, мы всегда были, есть и будем кровными врагами. Между нами никогда не будет примирения.
— Ой, не зарекайся. Все течет, все меняется. Пройдет время, и мы к этому вопросу еще вернемся. Думаю, что ты совсем иначе будешь воспринимать меня, исторические факты, события нашей жизни и страну в целом.
Графине надоело слушать эту перепалку.
— Да хватит вам. Интересно, а есть что-то такое, чего ты не знаешь? — обратилась она к капитану.
— Конечно. Например, чем дышат некоторые темные личности и что у них за пазухой?.. И в душе? Одних сразу видно, а некоторые предпочитают находиться в тени. Сами понимаете, время наступает грозное, и я должен знать, чего от них можно ожидать.
— Зачем тебе это?
— Узнаете позже. Время покажет, но я должен быть готов уже сейчас. Я предпочитаю следовать своим убеждениям, а не быть в плену обстоятельств, которые могут превратиться в непроходимые дебри. Мы отвлеклись, с вашего позволения, я продолжу. 23 августа 1939 года СССР и Германия заключили договор о ненападении. По секретному дополнительному протоколу к договору Финляндия была отнесена к сфере интересов Советского Союза. Таким образом, обе стороны предоставили друг другу гарантии невмешательства на случай войны. Германия начала Вторую мировую войну нападением на Польшу спустя неделю — 1 сентября 1939 года. Войска СССР вступили на территорию Польши только 17 сентября.
С 28 сентября по 10 октября Советский Союз заключил договоры о взаимопомощи с Эстонией, Латвией и Литвой, согласно которым эти страны предоставили СССР свои территории для размещения советских военных баз. Ну что мешало это сделать и Финляндии? Так нет, не захотели. 5 октября Советский Союз предложил Финляндии рассмотреть возможность заключения с СССР аналогичного пакта о взаимопомощи. Правительство Финляндии заявило, что заключение такого пакта противоречило бы занятой им позиции абсолютного нейтралитета. К тому же договор СССР с Германией уже вроде бы устранил основную причину требований Советского Союза к Финляндии — опасность нападения Германии через территорию Финляндии. Но наше руководство понимало, что верить немцам нельзя.
Поэтому переговоры с финнами продолжались, где впервые речь зашла о близости границы к Ленинграду. Сталин тогда заметил: «Мы ничего не можем поделать с географией, так же, как и вы... Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придется отодвинуть от него подальше границу».
СССР взамен островов предлагал Финляндии территорию в Карелии общей площадью вдвое больше. Были и другие взаимовыгодные предложения.
Даже Герман Геринг на переговорах дал понять министру иностранных дел Финляндии, что требования о военных базах надо бы принять и на помощь Германии надеяться не стоит. Однако Государственный совет не пошел на выполнение всех требований СССР, так как общественное мнение и парламент были против.
Сталин опять пошел на очередные уступки, предложив вместо аренды полуострова Ханко купить его или арендовать вместо него какие-нибудь прибрежные острова у Финляндии. Как видите, наша сторона сделала все, чтобы избежать войны, но правительство Финляндии решительно стояло на своем.
— Вот какие упертые. А может, глупые или слепые: даже от очевидной выгоды отказались, — высказалась Шурка Белова, но на нее сразу зацыкали за то, что она перебила Егорыча на самом интересном. Ее прозвали Лыжницей, так как она даже не пыталась причислить себя к числу российской элиты, более того, она даже поленилась включить свою выдумку относительно принадлежности к состоятельному роду. Поэтому к ней и приклеилось это прозаическое прозвище, на которое она не обижалась, хотя откликалась не всегда и не всем.
— После артиллерийского обстрела нашей территории 28 ноября 1939 года было объявлено о денонсации договора о ненападении с Финляндией, а 30 ноября советским войскам был дан приказ к переходу в наступление.
— А кто же все-таки начал?
— Наши обвиняют их, они — нас. Да это не так важно, кто первым начал, — спровоцировать конфликт и найти причину при желании всегда можно. Главное, что война все же грянула, а произошло это из-за упрямства финской верхушки, которая рассчитывала на помощь Германии, Англии и других стран.
Задрав голову, Егорыч взглянул на небо, так как погода вдруг решила наглядно продемонстрировать свое изменчивое настроение. С севера скромный поселок атаковал сильный порывистый ветер, и притаившаяся лесная округа потемнела и помрачнела. Налетевшие грозовые тучки, обещавшие вот-вот прохудиться, не позволили продолжить выступление. Общественный докладчик указал на почерневшее небо, где намечалось что-то серьезное.
— На небесах тоже бывают войны. Скоро так ливанет, что нам лучше заранее разойтись по-хорошему. Все, я заканчиваю, как говорится, до лучших времен, милые барышни. Разбегайтесь, завтра продолжим.

Уже через несколько минут над вершинами деревьев ярко сверкнуло, и шумную округу оглушил первый раскатистый гром. Сделав свое первое внушительное предупреждение, стихия приближалась на всех парусах. И вскоре началось: необычная по своей мощи гроза, проливной дождь, напоминавший огромную полноводную реку, только вертикальную, сплошным потоком, словно мощный водопад, обрушился на крошечный поселок, пытаясь его утопить или смыть в первые же секунды. А для дополнительного устрашения необычная буря еще и завывала, как тысяча волчьих стай. Ее мощь все нарастала и нарастала. Беспомощные обитатели таежного захолустья напряглись, затаились и ждали печальных последствий — ничего другого им просто не оставалось.
Попадья и Староверка молились, другие укрылись стегаными из тряпочных лоскутов одеялами, кое-кто даже головы спрятал под тощие подушки, а третьи крепко сдавили уши ладонями и исступленно шептали про себя: только бы пронесло, только бы пронесло... Лишь отчаянная Симочка, дочка Гангрены, по глупой молодости своей проявила бесстрашие. Она замерла у входной двери и с безбоязненным девичьим любопытством наблюдала в узкую щель за буйством разыгравшейся непогоды, хотя из-за сплошного ливня ничего не было видно, кроме водной лавины. Зато какой изумительный воздух! Она глубоко и с наслаждением вдыхала, словно ей всю жизнь не хватало свалившейся небесной влаги и пьянящего озона, и вот теперь дорвалась, решив вдоволь надышаться, чтобы не только восполнить эту вечную нехватку, но и вдоволь напоить, с избытком наполнить свои легкие. Зачем? И сама толком не знала. Пусть будет впрок, мало ли что ее ожидает впереди.
И вдруг по крыше что-то так мощно грохнуло, что Симочка перепугалась и невольно сжалась в комок. Удар был такой сильный, что всем сначала показалось, уж не разряд ли молнии точно угодил в нее. Затем возникла первая осознанная мысль: но почему тогда их барак не загорелся? Кто-то все же инстинктивно принюхался, однако едкой гарью не пахло.
Этот вопрос словно застрял в мозгах и продолжал навязчиво терзать их суматошные мысли, погружая порой в самые невероятные фантазии. Гроза продолжала бушевать, а ливень с ветром — безжалостно трепать и полоскать таежную округу. Только через час постепенно стихия стала униматься, словно решила оставить хоть что-то из своего необъятного арсенала и для других мест.
Но дождь и не думал прекращаться. Под сумбурный шум и беспорядочный стук по крыше, которые от усталости и страха казались уже монотонными, все крепко заснули. А утром все прояснилось: оказывается, разбушевавшийся ураган свалил две старые сосны, одна из них и упала на крышу барака, причем ровно посредине и перпендикулярно его длине.
Оценив ситуацию, Егорыч заметил:
— Смотрите, получился крест. Если взглянуть сверху, то четко будет просматриваться. К чему бы это? Или он означает конец, или этот крест будет хранить и оберегать вас?
Он вопросительно взглянул на Колдунью и Попадью. Последняя ответила первой:
— Думаю, что это знамение: так что, скорее всего, и то и другое.
Одни поселенки испугались и перекрестились, другие возмущенно забеспокоились:
— Как же так? За что?
— Почему одним конец, а других оберегать?
Она не собиралась перекричать их и спокойно продолжила свою мысль. И сделала это так убедительно, что ее услышали все.
— Все мы грешны. Пусть каждая честно заглянет в свою душу и увидит что там! И далеко не просто так все мы собраны здесь. Завихрения в головах приводят к завихрениям в природе. На нас действительно надвигается опасность — стихия перед ней ничто, — которая грозит принести смерть. Только изменив себя и обратившись к Богу, мы можем спасти себя. Он пошлет нам спасение от нечистых сил. Однако мы должны это заслужить. И начинать надо с себя, со своей души. Очистив себя, мы очистим и весь поселок.
Покачивая головой, Егорыч продемонстрировал солидарность с ней:
— Перед Богом все равны, перед Законом тоже желательно.
А Колдунья ограничилась тем, что отметила про себя: «Наше прибежище действительно сейчас выглядит черным, будто сатана его специально выкрасил в такой цвет».
Сначала притихшие женщины призадумались, но вскоре известные бузотерки, которые более всех грешны, истерично завопили:
— Да врет она все, это она со зла так говорит. Ну что ты наговариваешь, зачем порочишь честных женщин: им и так столько всего досталось, а тут ты еще нагнетаешь.
Попадья была мудрее их, поэтому деликатно промолчала, хотя губы ее произнесли: «Ей-богу!», после чего она торопливо перекрестилась. Тогда Егорыч снова обратился к Колдунье — в ответ она как-то загадочно улыбнулась.
— Мне добавить нечего. Но что-то страшное точно надвигается. С запада. Все будет зависеть от нас: или выживем, или погибнем.
Озадаченный не меньше других, капитан призадумался: «Гроза с севера, а новая опасность с запада. Ну что ж, пожуем — увидим. Видимо, недолго осталось ждать».
— Да хватит нас пугать, — снова взбунтовалась невыдержанная Гангрена. — Мы и так не живем, а существуем в ожидании очередных катаклизмов. Егорыч, признайся, ты специально их подговорил?
Он открыто усмехнулся:
— Ага. И грозу, и ураган я специально устроил. И этот деревянный крест на пару со стихией соорудил. Высокого же ты обо мне мнения. Спасибо, что наделила меня такими сверхъестественными способностями и уникальными возможностями.
— А ты напрасно прибедняешься. Вот увидишь, ты еще проявишь себя, — заверила Колдунья, но чрезмерно взволнованные женщины серьезного значения ее словам не придали.
Они и саму-то серьезно не воспринимали, не говоря уж про ее предсказания. Да и он отнесся к ним как-то легкомысленно, поскольку его мысли были заняты совершенно другим.
— Вот что, барышни, я пошел за пилами, а вы пока переоденьтесь похуже. Вместе будем ликвидировать последствия стихии.
Он уже повернулся, но голос Попадьи заставил его задержаться.
— Трудно рассчитывать на милость Бога, если даже не знаешь, чего же ты хочешь. Лично я хочу только одного: выжить.
— А я еще и победить, — добавил он, желая привнести в женские души уверенности и оптимизма.
Однако склад оказался не только закрыт, но и опечатан. Что же делать?
«С замком-то я справлюсь. А пломба? Пожалуй, рискну. Думаю, что обстоятельства оправдают меня».
Вскоре, распределив женщин на пары, он дал команду: пилить! «Устали, сразу подменяйтесь». А чтобы лучше работалось, он в радиорубке на всю мощность врубил приемник. Из динамика, к счастью, перенесшего ночные испытания, полилась известная всем песня «Если завтра война».

Если завтра война, если враг нападет,
Если темная сила нагрянет,
Как один человек, весь советский народ
За свободную Родину встанет.

На земле, в небесах и на море
Наш напев и могуч и суров:
Если завтра война,
Если завтра поход,
Будь сегодня к походу готов!

Напевая ритмичную мелодию, он с Шуркой полез на крышу, чтобы начать оттуда. И снова всеобщая работа закипела, а Егорыч сверху искоса поглядывал за женщинами: надо же, ни одна не осталась в стороне, каждая решила попробовать себя и внести свой вклад в общее дело по наведению прежнего порядка.
— Шур, а ведь вам повезло. Если бы сосна была метров на 8–10 дальше, то она со всего размаху так ударила бы по крыше, что та могла и не выдержать. Точно кого-нибудь придавила бы. А тут она упала почти серединой, еще не набрав скорость, и сразу повалилась на другую сторону.
Напарница согласилась с доводами Егорыча и признала, что на этот раз удача улыбнулась им. И зазвенели стальные пилы, застучали рубаки-топоры. Время пролетело незаметно, а там и обед подоспел. Щи и обыкновенная пшеничная каша показались труженицам как никогда вкусными, капитан поблагодарил всех ударниц, после чего обратился к Елене Прекрасной, оказавшейся с ним за одним столом:
— Как, Еленушка, не устала? — Он обласкал ее приветливым взглядом и улыбнулся.
— Да нет, я и больше могла бы, но желающих слишком много. Вон сколько конкуренток.
— Много — не мало, всем дел хватит в жизни. Я к чему спросил. Согласно результатам последних исследований наиболее активными и инициативными являются женщины с именем Елена. Под активностью подразумевается желание развиваться дальше, стремление к переменам и постоянный поиск новых сфер деятельности и увлечений.
Казачка обрадовалась и сразу откликнулась.
— Ну точно про меня.
Добродушный взгляд Егорыча переключился на нее.
— И про Елену Шаповал там тоже специально красной строкой написано, но ей еще предстоит работать и работать над собой. А за Еленами следуют Ольги и Натальи, которые отличаются целеустремленностью. Затем в убывающем порядке идут Ирины, Татьяны, Екатерины, Анны, Юлии, Светланы и Марии. Исследование также показало, что от имени зависит и предпочитаемая женщинами сфера деятельности. Так, Елены больше склонны к выбору творческой профессии, Ирины предпочитают деятельность по организации труда и разработке новой продукции, производству и сбыту товаров или предоставлению различных услуг, Юлии чаще всего встречаются среди аналитиков, а Светланы выбирают медицину.
Вдохновленные женщины, имена которых прозвучали в этом торжественном списке, с особым усердием продолжили уплетать свои порции, а некоторые даже потребовали добавки. Подкрепившись и немного отдохнув, единая женская дружина с новыми силами продолжила работу. Вроде бы всего-то два поваленных дерева, а на их уборку ушел почти весь световой день.
— Конечно, это не береза, но на худой конец и сосна на дрова сгодится, — изрек довольный Егорыч, связывая пилы: они свою работу сделали.
— Это кто так неосторожно упомянул худой конец? — оживилась озорная Ирма Котова. — Провокацией попахивает. Так вот, в нашем женском коллективе, которому приходится пребывать в полной изоляции и прямо-таки в спартанских условиях, и такой сгодится. Правда, бабенки?
Кто-то засмеялся, а кто-то предпочел промолчать. Но капитан смолчать не мог.
— Не опошляй русский язык и не ищи пошлости и двусмысленности в словах, когда этим и не пахнет.
— Смотря как нюхать. А что остается делать, когда я за время пребывания здесь не только стала забывать, как это выглядит, но и как пахнет. Не говоря уж...
— Не криви душой, и жизнь будет гладкой и прямой. И еще один совет: переключись на что-нибудь другое, более важное и приятное. Лично мне очень нравится фраза: счастье имеет ум в голове, мозоли на руках и доброту в сердце.
— А для меня хороший мужик — самое важное и самое приятное удовольствие в жизни.
— Тогда мне жаль тебя, но переделать и исправить твою натуру вряд ли удастся. Да и помочь ничем не могу. Несчастен тот, кто лишен воображения и не умеет соображать.
К Шмаре вплотную подошла Генеральша.
— Эх, был бы у меня под рукой хлыст или палка, я бы тебе так всыпала за твой поганый язык.
— Хорошо, что ты напомнила о палке. Так вот, палка о двух концах — это теория, которую женщины никак не могут претворить на практике. — Она пристально и с негодованием взглянула на Егорыча, будто именно ему предстояло отчитываться за всех. — Все вы, мужчины, сволочи! — выплеснула она и озорно подмигнула окружавшим ее женщинам. Но с таким выводом согласились не все. — Знаете, каких я люблю? Мужчина, как боевое орудие, должен быть мощным, точным, безотказным и убедительным... на деле. Мне известно мнение мужчин относительно нас: слабый и низший пол — одно и то же. Какое унижение и брезгливое отношение!
— И откуда ты все это берешь? — откровенно удивился Егорыч. — Глубочайшее заблуждение женщин: сильный пол равен глупому.
— Так и есть. Уж я-то их хорошо знаю, поэтому делю вашего брата на достойных и отвергнутых.
— Не занимайся арифметикой: людей не дели и не вычитай — сама знаешь, что остается в остатке, а лучше возведи их величие в степень.
Восхитившись последней фразой, Елена Прекрасная взглянула на Егорыча и тут же потускнела: почему-то припомнился трагический эпизод, когда лучшую подругу — со школы еще дружили — застрелил муж. «От любви до ревности — один шаг, а от ревности до убийства — один выстрел. Как же тяжела женская доля».

За ужином царило оживление, и с каждой минутой настроение приподнималось и вместе со смехом словно клубилось под потолком, обещая достичь небывалой высоты. Вот что значит коллективный труд — как же он сплачивает и облагораживает! Егорыч встал и постучал ложкой по пустой тарелке. На него сразу обратили внимание и притихли, ожидая услышать что-то очень важное. И он не обманул их ожидания.
— Каждый труд имеет цену, а конечный результат — еще и добавленную стоимость. Поэтому я предлагаю желающим выдать добавку.
Все бурно поддержали и бросились к окну раздачи занимать очередь.
Спустя 20 торопливых минут после напряженного трудового дня принаряженная публика собралась в клубе, чтобы отдохнуть и расслабиться. Встречая их, командир припомнил Чехова: «Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически». Вот они и стараются соответствовать Антону Павловичу. Все неспешно проходили в зал и занимали хорошие места, а он задержался в фойе, где висела политическая карта Советского Союза. Его пристальный взгляд застыл на крошечной границе между СССР и Финляндией. Вдруг донесся голос Философа:
— Изучаем необъятные просторы любимой Родины? Что, душу греет?
— Еще как!
Он обернулся и взглянул на нее: ее всегда отличала подчеркнутая строгость во всем, даже пробор посредине густых черных волос неизменно был ровным: будто кто-то специально чертил его мелом по линейке.
— А скажи мне тогда, почему в такой огромной стране чертовски мало места для счастливой жизни? Зато сколько для скучного серого существования. А еще сколько пустоты и скорби!
Удивленный Егорыч заглянул в ее пытливые крупные глаза и признал: она не шутила.
— Придет время, и ты изменишь свое мнение. Просто пока тебе еще не пришлось заниматься серьезным делом. Но оно само найдет тебя и всколыхнет.
— Ты так думаешь?
— Уверен. Тебе непременно придется этим заняться, и тогда ты все свои прежние ошибочные взгляды пересмотришь и переосмыслишь саму жизнь и свое место в ней.
— Если это произойдет, сразу начну диссертацию писать. Это будет что-то грандиозное и немыслимое. Уже сейчас я ощущаю невиданное вдохновение и волнение от предчувствия чего-то очень существенного, что увлекает мои мысли в неведомый полет.
Не отрывая от нее своего взгляда, капитан позволил себе усмехнуться.
— Полет мысли — это, конечно, хорошо. Но как эту соблазненную мысль вернуть обратно?
— Согласна. Мысли, как тараканы: если они разбежались, то назад их трудно загнать в голову или в банку. Придется уже сейчас делать первые записи и важные наброски.


ГЛАВА 6


В зале народу оказалось гораздо больше, чем вчера, но повторяться Егорыч не стал. Предупредил только:
— Накануне мы говорили о финской войне. Поэтому продолжим. Англия и Франция активно помогали финнам поставками оружия и даже готовились послать свои войска. Скрытую помощь им оказывал и германский фашизм. Вскоре после начала военных действий в Финляндию стали прибывать отряды и группы добровольцев из разных стран мира. Наиболее значительное число добровольцев прибыло из Швеции, Дании и Норвегии, а также из Венгрии. Однако среди добровольцев были граждане и других государств, включая Англию и США, а также небольшое число русских, так называемых белых добровольцев из Русского общевоинского союза. Всего за время войны в Финляндию было поставлено 350 самолетов, 500 орудий, более 6 тысяч пулеметов, около 100 тысяч винтовок, 650 тысяч ручных гранат, 2,5 миллиона снарядов и 160 миллионов патронов. На стороне финнов воевало около 11,5 тысячи иностранных добровольцев, большей частью из скандинавских стран.
Шурка возмутилась с места:
— Вот почему у них были союзники, а у нас нет? Все приходится делать одним.
Подняв голову, докладчик осуждающе взглянул на нее и продолжил:
— Поражение финских войск сорвало планы англо-французских империалистов. В марте 1940 года война между Финляндией и СССР закончилась подписанием в Москве мирного договора. А 2 декабря в нашей столице подписан договор о взаимопомощи и дружбе. Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее Советский Союз предъявлял финскому правительству: передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду Ханко. В обмен предусматривалась передача Финляндии значительных территорий в советской Карелии и денежная компенсация. СССР обязался поддерживать финскую народную армию вооружением, помощью в подготовке специалистов и так далее. Итог таков: война длилась 3 месяца и 12 дней, а договор заключили на целых 25 лет! Так что мощный кулак действует гораздо вразумительнее и убедительнее, чем слова. Вот только солдат наших жалко. В том числе, Лукерья Мироновна, и твоего мужа. Жизнь — это сплошная линия, но у некоторых она кривая. Если бы финское руководство сразу приняло наши условия, обошлись бы без войны, и мы сразу обезопасили бы свои слабые в военном отношении границы.
На этот раз вскочила тамбовская кулачка и, прикрывая рукой бородавку на носу, эмоционально выплеснула:
— У вас, большевиков, на все есть оправдание. Вечно кто-то во всем виноват, только не вы. А кто деревню обескровил, мужиков и молодежь насильственно отправив и переманив в города строить ваши заводы и фабрики? Не вы? А хлебушек-то, небось, все хотят...
— Нет, дорогая, я сторонник истины и всегда был противником лжи. До войны я был на одном важном совещании, так вот один выступающий сказал мудрую фразу: «Есть люди, которые, сталкиваясь с правдой жизни, не только набивают себе шишки, но и косят на оба глаза».
По залу прокатилось всеобщее недоумение.
— Зачем?
— Чтобы не замечать очевидное, а во-вторых, чтобы увидеть, как реагируют на это на Западе, и своевременно получить подсказку. Так вот я вам советую смотреть в оба глаза, не отвергать бесспорное и анализировать.
— Ты нам зубы не заговаривай, не уходи от ответа, — настаивала Кулачка.
— Ну что ж, давайте поговорим о деревне. Ты только успокойся и не горячись, а то закипишь и соседей ошпаришь. Не стоит напрасно терзать себя необоснованными обвинениями. Любую тему надо рассматривать с привязкой ко времени и конкретным условиям. А периоды были всякие, в том числе и военные, когда действуют более жесткие законы — иначе просто нельзя, — и мирные, когда происходит некое послабление. Но это вовсе не значит, что законы надо нарушать и плевать на них.
Судя по оживлению и реакции женщин, этот вопрос тоже был интересен им, поэтому штатный лектор продолжил обстоятельно и внятно.
— Для Российской империи был характерен довольно высокий естественный прирост населения при высоком уровне как рождаемости, так и смертности. — Неторопливо начал он, быстро листая свою тетрадку в поисках нужной страницы. — В 1913 году население России, учитывая Привислинский край и Финляндию, составляло 175 миллионов человек.
Первая мировая и Гражданская войны, по разным подсчетам, унесли от 8 до 10 миллионов человеческих жизней. Скажите, пожалуйста, я обращаюсь к вам в первую очередь как к матерям: зачем нам навязали эти войны? Чтобы мы имели такие страшные последствия и жертвы? А если сюда прибавить массовую эмиграцию, вызванную потрясениями тех лет, то суммарные потери уже составляют 14–16 миллионов человек. Всесоюзная перепись 1926 года показала численность населения СССР 147 миллионов человек. В двадцатые годы рождаемость вышла на довоенный уровень. А судя по переписи 1937 года — нас уже 162 миллиона. Проведена она была в один день, поэтому недоучет мог составить около 2 миллионов человек. А в 1939 году результаты показали 170 миллионов человек. Спрашивается, и где десятки миллионов загубленных жизней? В 1940 году к СССР были присоединены территории Западной Белоруссии, Западной Украины и балтийских государств с многочисленным населением. Таким образом, нас стало более 196 миллионов!
В зале послышались удивленные реплики: «Ничего себе!»
— Теперь давайте проследим тенденцию роста населения в городе и в деревне. Так, в 1913 году в деревне проживало более 130 миллионов, а в городе — почти 28 с половиной миллионов человек, в 1926 году сельское население составляло более 120 миллионов, в городе — более 26 миллионов. Убыль населения и там, и там вызвана Мировой и Гражданской войнами. И при чем тут большевики, если нам эти войны навязали, а мы вынуждены были защищаться? В 1939 году на селе проживало 114 с половиной миллионов, а в городе — более 56 миллионов человек. Как видите, за 13 лет население в деревне сократилось на 6 миллионов, что не могло существенно сказаться на урожаях, зато в городе увеличилось на целых 30 миллионов. А рабочие руки ох как нужны были на стройках и на заводах. И последние цифры: в 1940 году в сельской местности проживало 131 миллион, а в городе — более 63 миллионов человек.
Так что индустриализация проводилась не в ущерб селам, и никто их не собирался грабить и уничтожать. Были периоды, когда, наоборот, даже сдерживали отток населения из сельской местности.
— У меня вопрос, — вскинула руку Казачка. — А откуда же тогда взялся массовый голод? Не из-за вашей ли бездарной политики в деревне?
— Ну ты, Елена, хватила! Неужели ты даже этого не знаешь? Твои мысли и взгляды на жизнь устарели, как каменный топор.
— А вот представь себе: не знаю и хочу услышать твою точку зрения, чтобы сравнить со своей.
— Это всем интересно? Или лучше я наедине ей расскажу? — обратился он к притаившейся публике.
— Расскажи, расскажи, до чего вы довели некогда крепкую деревню, — посыпались раздраженные голоса из зала.
— Хорошо. Давайте поговорим и об этом. — Он снова углубился в свою тетрадку, в которой, казалось, есть ответ на любую тему. — Историки утверждают, что только за вторую половину XIX столетия было семь крупных неурожаев, которые порождали массовый голод. В XX веке подобные явления произошли в 1901-м, с 1905-го по1908 годы, а также в 1911 и 1913 годах. Как видите, голод — это порождение не советской власти. Причины массового голода в XX веке были не в сфере обмена, а в сфере производства хлеба, и вызывались они прежде всего чрезвычайными колебаниями русских урожаев в связи с их низкой абсолютной величиной и недостаточным земельным обеспечением населения, что, в свою очередь, не позволяло ему накопить в урожайные годы денежные или зерновые запасы. Исключительная неустойчивость русских урожаев — это основной результат неблагоприятных климатических условий. К сожалению, наиболее плодородные районы отличаются особой неравномерностью осадков. Сказывалась и недостаточная обеспеченность крестьян землей. Возможной причиной этого явления была ликвидация крепостного права.
— Ты нам лучше про наше время растолкуй, — потребовала агрессивно настроенная Кулачка и одарила его своей широкой ухмылкой в 19 зубов. Она часто вопила, что из-за советской власти все зубы потеряла: осталось пусть и немного, зато самые стойкие, чтобы огрызаться, а если надо, пустить их в ход в классовой борьбе с ненавистной властью и личными врагами.
— Разруха, экономический хаос, отказ в помощи со стороны иностранных государств после Гражданской войны вызвали новый массовый голод в 1921–1922 годах. Этот голод стал первым в зарождающемся советском государстве. Второй массовый голод разразился в 1932–1933 годах, в период коллективизации.
Продолжавшая стоять на своем, — как памятник главной обличительницы, — Кулачка торжествовала.
— Вот видишь, значит, вы виноваты. А все потому, что отняли у кулаков землю.
— Глафира, или ты меня не слышишь, или не хочешь слышать. Я же сказал, что засуха совершенно не обращает внимания на общественно-политический строй. И если она есть, то непременно скажется как на колхозном поле, так и на земле, находящейся в собственности и в пользовании кулака, середняка, бедняка. Такие явления периодически имеют место во всех странах мира. Меня больше заботит, почему же империалистические государства, на словах проповедующие демократию и гуманизм, не помогли нам в те страшные годы?
Неожиданно для него с места ответила Генеральша:
— Да плевать им на наши беды, они даже этому откровенно рады.
Однако с таким смелым и обличительным мнением она осталась в одиночестве. Остальные выдвигали свои версии:
— Значит, пожалели, значит, ваши Советы мало предложили взамен. На народе решили сэкономить.
— А может, и специально вызвали голод, чтобы погубить десятки миллионов.
— Сами-то в Кремле жировали, а на простых людей им начхать.
От таких огульных обвинений Егорыч не мог не возмутиться.
— Как же «начхать», когда боролись за каждого человека, беспризорного, бездомного... Чтобы прокормить город, вынуждены были идти на крайние меры по изъятию излишков в деревне. И зачем нам губить свой народ, когда руководство страны знало, что империалистами обязательно будет развязана война. Нет. Здесь вы не правы. — Не отрывая грозного взгляда от Кулачки, он предупредил ее: — В человеке все должно быть в меру, кроме юмора. А вот твоя ложь, кажется, не знает меры. Хочу предупредить: как бы не захлебнуться.

Прошло уже два часа после общения с женщинами, а Егорыч не мог успокоиться и, расположившись на крыльце, с неуемной грустью продолжал размышлять.
«Так что же с ними происходит? Откуда такая агрессия и нежелание выслушать другую точку зрения? Ведь еще недавно в клубе устраивались совместные праздники и концерты. Все выглядело пристойно, весело и по-доброму».
И в этом прежде всего заслуга неистощимой на выдумку Артистки. Он представил ее голубые, как утренняя синь в ясную погоду, глаза, и невольно захотелось унестись в чистые небеса, чтобы больше не слышать эти коллективные вопли и злобные недовольства. Однако земные хлопоты и заботы не отпустили его, и тогда он вспомнил, как часто видел ее в библиотеке, где и сам был нередким гостем. Его натренированный ум отличался жадностью ко всему новому и полезному. А все важное он скрупулезно записывал, а потом десятки и сотни раз перечитывал — потому и запоминал. Однажды он осторожно потревожил ее:
— Что читаем?
— Роман из трех томов.
— Эх, хватила! И на что замахнулась? — Она не скрывала и продемонстрировала обложку. — Зачем? Чтобы убить время пребывания здесь?
— Да нет, давно собиралась.
Положив руку на ее плечо, он вдумчиво изрек:
— Все трехтомные романы состоят из трех обязательных частей: жизни, любви и смерти. Прочтешь — вспомнишь мои слова.
Ее открытая улыбка и глаза даже не пытались возражать, она согласилась: а о чем же еще писать!
— У меня был один знакомый писатель-москвич. Писучий такой. Так вот он, отправляя мне бандероль, каждый раз прикладывал записку: «На короткое письмо времени не хватает, поэтому прочти лучше мой новый роман».
Из тихой библиотеки и от притягательного образа Артистки Егорыч мысленно перенесся в шумный клуб и откровенно порадовался, припомнив, как оживленно и задорно женщины состязались в пляске, а Шурка просто поражала всех, выдавая хитроумные коленца, требующие необыкновенной ловкости всего тела и выразительности рук. Да и мимика помогала ей покорить местную заводную публику, охваченную залихватским азартом. Каждое ее удачное движение, каждый жест вызывали шумный отклик и бурную, вполне заслуженную реакцию зрителей. «Наша Шурка просто егоза — не страшат ее ни бури, ни гроза».
А как замечательно Елена Прекрасная читала со сцены стихи: равнодушных не было даже среди самых черствых на вид и далеких от литературы. «Чиста Елена — русская краса, ей мать — земля, обитель — небеса». У нее и впрямь красива пышная коса, которая кажется позолоченной, а на солнце так и отливает благородным металлом. А кожа белая-белая, если пристально присмотреться, то все капиллярчики на лице можно увидеть. Он припомнил, как она впервые осветила его синевой своих выразительных глаз — тогда ему сразу захотелось умчаться к вольным облакам, в бескрайние небеса или оказаться на море, чтобы окунуться в его теплые воды и забыться. Ей бы только в кино сниматься, а она здесь, в этой глухой дыре, наравне со всеми. Четко представляя ее в королевском наряде, Егорыч вдруг переключился и с горестью отметил про себя: «Жаль, что ее броская внешняя красота — иначе и назвать нельзя, как редчайший дар природы, — обернулась против нее».
И снова перед глазами замелькали другие номера художественной самодеятельности. После несравненной Елены Корниловой молодые звонкие голоса лихо исполняли песни-хохотушки и шуточные частушки. Все в зале так громко заливались, что потолок вздрагивал, а весь клуб сотрясался от дружного смеха. Затем на сцену выбегала в цветастой длинной юбке, напоминавшей летнюю поляну, цыганка Роза и в очередной раз зажигала зрителей: даже безразличные и холодные души начинали оттаивать. А Казачка сильными проворными пальцами продолжала виртуозно скользить по белым ладам, старательно раздвигая меха голосистой гармошки. От азарта ее круглые щеки горели пунцовым морозным румянцем. Наблюдательный Егорыч отметил про себя: «Казачка мощью хороша — горячие в ней кровь, душа». В последний раз она порадовала всех новинкой, исполнив песню «Казаки-казаченьки».

Казаки, да казаки, ай да казаченьки
Проходили поутру села-деревеньки,
Проходили поутру деревеньки-села,
Выходили девушки к казакам веселым.

«Казаки, да казаки, просим вас до хаты,
Заходите в гости к нам, красные солдаты!
Заходите в гости к нам, долго не видались,
Двадцать лет мы ждали вас, наконец дождались!»

После продолжительного концерта все дружными волнами выплывали в просторное фойе, а там тощая как жердь Боярыня Морозова — большую сцену ей не доверяли — по насмешливому коллективному заказу старательно исполняла «Барыню». Глядя на нее, довольные зрители хихикали, подбадривали хлопками, а потом и сами включались: с разгоравшейся радостью они танцевали вальс, кадриль и другие танцы. Вот что их сплачивало, объединяло и вдохновляло. Многим позволяло хотя бы временно забыться и избавиться от гнобящего чувства ущемленности и душевной боли. Правда, в этой череде импровизированных номеров случались и комичные сценки, на которые он обычно реагировал с нескрываемой иронией:
— Коль в руках сковородка — не сыграть как на балалайке. А вороне лучше и не пытаться петь соловьем.
Так почему же в последнее время в них произошли такие разительные перемены? Озорство и веселость вдруг сменились открытой агрессивностью и жестокостью. Лишь изредка они словно забываются, приходят в себя и снова становятся обыкновенными людьми: со своими индивидуальными характерами, увлечениями и мечтами. Затем снова раскрывают свое гнилое нутро, грозящее окружению реальной опасностью.
«Я так хочу знать, что происходит в их головах, не всех, хотя бы некоторых, но, к сожалению, это мне не под силу. Большинство подозрительны и скрытны, а как хочется понять, о чем они думают в эту минуту, чего желают себе, другим и всему человечеству. Я много отдал бы, чтобы узнать их откровенные мечты перед сном, а также с какими мыслями они просыпаются утром. Иначе трудно будет помочь им и добиться общего взаимопонимания и согласия. А они трусливо замкнулись и наглухо спрятали свои тревожные души. Зачем они пытаются себя упрятать, запереть на все замки? Разве можно укрыться от внешнего мира — он-то для них доброжелателен и открыт, — а они словно в страшном испуге отгородились высокими заборами, дверями с мощными засовами изнутри и солидными непробиваемыми ставнями накануне тревожной ночи или в лютую непогоду. Мне кажется, что они что-то предчувствуют, пускай даже неосознанно, поэтому так сильно изменились».
Пока Егорыч размышлял, к нему в сопровождении трех женщин подошла костлявая как смерть Боярыня: ей уже под семьдесят, а туда же, в бунтовщицы подалась.
— Я бы тебя своими руками задушила, — прошепелявила она, видимо, сознательно для устрашения продемонстрировав отсутствие некоторых передних зубов, и подняла на него скрюченные, как у Бабы-яги руки, готовые в любой момент вцепиться ему в горло.
Вот вам наглядный пример, отметил про себя капитан, а сам даже не шевельнулся. Раньше за ней такой открытой враждебности не наблюдалось, а тут, сколько уверенности в себе, сколько напускной злобной страсти. Глядя на ее уродливое лицо, имеющее явные диспропорции как вдоль, так и поперек, Егорыч только усмехнулся, так как ее внешний вид показался ему комичным. «Боярыня с рождения скупа — все помыслы и душу прячет скорлупа». Но сегодня она чересчур откровенна в своей недружелюбности — неужели его скромная персона достойна таких «почестей»? Он вспомнил, как год назад приезжал молодой и резвый гинеколог и проверял всех женщин, а во время ужина этот хохмач, чем-то напоминавший театрального Хлестакова, рассказывал отдельные смешные эпизоды.
— Приходит ко мне одна ваша древняя старушенция, со скрипом ложится в кресло и говорит: «Раз уж я к вам пришла, то заодно проверьте мне и глаза, а то я совсем плохо стала слышать». Моя медсестра схватилась за живот и впокатуху, я сам-то чуть не грохнулся на пол со смеху, но изо всех сил сдерживаю себя. А она вытаращила на меня сумасшедшие глазища и ничего не понимает. — Офицеры представили эту картину и тут же оглушили столовую дружным хохотом. — У меня сложилось впечатление, что она впервые в своей жизни попала на прием к гинекологу. Лежит себе в странном кресле и никак не сообразит, что же от нее хотят.
— Вот она и потребовала всего и сразу, — сделали единый вывод мужчины, когда немного отдышались. — А ты растерялся. Или ее старости испугался?
Дотошный Егорыч тогда кропотливо перебрал в памяти всех женщин пожилого возраста и остановился на ней, Боярыне Морозовой, которая не привыкла мелочиться и порой не просто удивляла, а поражала своей неисправимой глупостью.
— А вот еще один случай, с которым я столкнулся у вас. Ваши подопечные не отличаются разнообразием и особой яркостью: все в черном, темноволосые или подчеркнуто седые, а тут заходит в кабинет яркая блондинка, не сводит с меня глаз и уверенно ложится. Я к ней с вопросом: «Интересно, у вас натуральные волосы или крашеные?» А она мне хладнокровно: «Так вам виднее». Моя помощница снова не на шутку развеселилась, а я тоже не мог сдержать себя: хоть стой, хоть падай от таких внезапных женских откровений.
— Она такая: за словом в карман не полезет. Ну и как? — спросил прослезившийся от смеха майор.
— Как-как... Пришлось разглядывать. Разбор полетов показал: натуральные.
Относительно этой дамы у Егорыча тоже вопросов не возникло. Конечно же, это была Ирма, справедливо прозванная Шмарой. «В глазах ее всеобщее презрение, поэтому-то к Шмаре подозрение». А у кого-то и влечение.


ГЛАВА 7


После обеда Егорыч, пребывая в хорошем расположении духа, неспешно прогуливался по поселку. Около барака прямо на траве расположились женщины и о чем-то горячо спорили. «Ну что они вечно воюют. Нет бы отдохнуть, расслабиться — погода-то какая хорошая, — а они никак не угомонятся». Он подошел к ним, а Гусыня к нему сразу с вопросом:
— Капитан, ты человек военный и начитанный, поэтому все знаешь. Объясни нам, кто начал войну на озере Хасан? Мой двоюродный брат там воевал и подробно рассказывал о тех событиях, а у Барыги там якобы тетка живет — это надо еще проверить, — так вот, она ей писала совсем другое, с чем я категорически не согласна, так как во всем люблю точность.
— Ох ты какая чопорная! — усмехнулся Егорыч, обратив особое внимание на ее статную осанку.
— Да она не чопорная, а чокнутая, — дала свою характеристику Барыга. — Всех уже задолбала своими придирками и поправками... Цепляется к каждому пустяку.
Капитан весомым взглядом поблагодарил ее и потребовал умолкнуть, после чего приступил к разрешению возникшего спора.
— В первую очередь следует верить очевидцам. В 1938 году произошли столкновения между японской императорской армией и Красной армией из-за споров о принадлежности территории у озера Хасан и реки Туманная. Немного истории: в 1932 году японские войска завершили оккупацию Маньчжурии, на территории которой было создано марионеточное государство Маньчжоу-го. Вскоре после этого обстановка на границе резко осложнилась. В апреле 1934 года японские солдаты предприняли попытку захватить высоту Лысая, одновременно атаковали заставу «Полтавка», но мужественные пограничники при поддержке артиллерии отразили это нападение и выбили их. С тех пор гнусные провокации продолжались регулярно. В общей сложности с 1936 года до начала хасанских событий в июле 1938-го японские и маньчжурские силы совершили 231 нарушение границы, в 35 случаях они вылились в крупные боевые столкновения. Причем нарушения границы осуществлялись как на суше, так и в воздухе.
— А почему они лезли на нашу территорию? — заинтересовалась Казачка.
— В качестве предлога для применения военной силы японцы выдвинули территориальную претензию к СССР. Уступать свое мы не привыкли, и 9 июля 1938 года советские войска стали стягиваться к границе, а 12 июля пограничники заняли сопку Заозерная, на которую заявило претензии марионеточное правительство Маньчжоу-го. На следующий день в Москве японский посол в СССР потребовал в ноте протеста советскому правительству вывода наших войск со спорной территории. Тогда ему были предъявлены документы Хунчунского соглашения 1886 года и приложенная к ним карта, свидетельствующая о том, что высоты Заозерная и Безымянная находятся на советской территории.
Тогда японские войска численностью до 150 солдат под прикрытием густого тумана атаковали сопку Безымянная. С тех пор обстановка в этом районе накалилась. Далее терпеть подобные вылазки и провокации стало невозможно. Бои приняли масштабный характер.
— Дождались, — тяжело вздохнула Купчиха.
— 6 августа 1938 года началось наступление советских войск. Стремясь ослабить натиск на свои войска в районе Хасана, японское командование предприняло контратаки на других участках границы. Тем не менее наши войска заняли высоту Безымянная, а противника отбросили за пределы границы. Однако в течение 10 августа японские войска вели артиллерийский обстрел высот с сопредельной территории.
Только после того, как мы продемонстрировали свою мощь и показали им, где раки зимуют, японский посол предложил начать мирные переговоры. 11 августа 1938 года в Москве между советскими и японскими войсками было заключено перемирие, одновременно достигнута договоренность, что граница устанавливается на основании соглашения 1886 года, так как более поздних не существовало.
Баронесса не скрывала своего удивления.
— И чего они добились? Неужели самураи рассчитывали победить наших?
— Да куда им, — раздался чей-то анонимный выкрик. — Кишка тонка.
Судя по следующей массовой реакции, его поддержали остальные, а Егорыч задумался: нечем кормить народ — жди революцию или войну. После паузы он продолжил:
— К сожалению, даже победные итоги имеют печальные оттенки. Потери советских войск составили 960 погибших и 2752 раненых, а также 527 заболевших. По данным наших военных, с их стороны около 650 убитых и 2500 раненых. В результате боев советские войска выполнили поставленную перед ними задачу по защите государственной границы СССР и разгрому частей противника. Красная армия получила опыт военных действий с японскими войсками, успешно примененный потом на реке Халхин-Гол в следующем году. Позже я расскажу вам об этом. А за эти бои 6532 участника сражения были отмечены правительственными наградами: 26 бойцам было присвоено звание Героя Советского Союза, из них 9 посмертно, 95 были награждены орденом Ленина, несколько тысяч — орденами Красного Знамени, Красной Звезды, а также медалями. Примечательный факт: среди награжденных было 47 жен и сестер пограничников. Вот какие у нас женщины — они не бросают своих мужей и братьев в бою и тоже отважно сражаются.
Последняя фраза вызвала не только оживление, но и откровенную гордость среди поселенок. Вот, мол, мы какие! Не смотрите, что мы слабый пол — мы еще и не на такое способны!

Обыденная таежная жизнь утомляла своей серой скукой, с которой никто не хотел мириться, и надоевшим однообразием. Поэтому вечерами по сложившейся традиции на площади перед клубом все собирались в кружок у приятно потрескивающих поленьев. Вокруг стояла полусонная тишина, доносившаяся из самых отдаленных уголков тайги, а женщины затевали разговоры или с блаженной радостью мысленно уносились в отдаленные и не очень времена. А при воспоминаниях очень часто терялась тонкая грань между чуть приукрашенным воображением и реальной действительностью. С одной стороны, эти нахлынувшие из прошлого волны событий напоминали о далекой юной жизни и сразу поднимали настроение, а с другой — порой приходилось краснеть за свои необдуманные поступки и очень сожалеть о своих ошибках и легкомысленных деяниях, за которые потом пришлось переживать и испытывать серьезные трудности. Но, несмотря на это, большинство все же с удовольствием странствовали и наслаждались теми чувствами мирной жизни, когда все им казалось таким милым и беззаботным, что никак не хотелось выходить их того сладостного состояния, которое рождалось благодаря их памяти и богатому воображению.
Когда сильно утомлялись после таких путешествий во времени и невольных психологических нагрузок и испытаний, а также всевозможных, в том числе и нелицеприятных, оценок своего поведения с позиций более разумного сегодняшнего дня, то с небывалой радостью переключались на что-то другое, более знакомое, проверенное и приятное, или запевали народные песни, рвущиеся из их приунывших душ. Но в этот сумбурный вечер почему-то снова заговорили о кулаках. Тон задала Синюшкина, которая себя называла избалованной мещанкой. Он взглянул на нее и еще раз оценил про себя: вроде бы давно уже немолодая девица — пора бы внешне и оформиться, — а она хоть и высокая, но собой такая нескладная, поэтому диспропорции ее тела сразу бросаются в глаза. И не только мужские. Так вот она не только самоуверенным голосом, но и всем своим карикатурным видом потребовала от Егорыча прямого ответа. Пришлось откликнуться.
— Кто такие кулаки? В России, еще до Октябрьской революции — это зажиточные крестьяне, пользующиеся наемным трудом, то есть крестьяне-работодатели, а также занятые в сфере перепродажи готовых сельхозтоваров, ростовщичества, посредничества.
После 1917 года данный термин имеет иную смысловую окраску, значение понятия «кулачество» меняется в зависимости от направленности курса ВКП(б), фактически либо приближая кулачество к классу середняков, позиционируя кулачество как отдельное посткапиталистическое переходное явление — класса фермеров, либо ограничивая его отдельной категорией сельской элиты, класса эксплуататоров, широко использующей наемный труд. Характерна также неоднозначность в отношении советской власти к российскому кулачеству: первоначальный курс на раскулачивание, затем оттепель — «курс на кулака» и наиболее жесткий курс на ликвидацию кулачества как класса, где «кулак» окончательно становится классовым врагом и противником советской власти. А чего удивляться? Ведь к кулакам всегда относились неоднозначно. Так, в дореволюционной российской деревне «кулаком» чаще всего называли зажиточного крестьянина, получившего достаток на «закабалении» своих односельчан и державшего сельскую общину «в кулаке». Прозвище «кулак» получали сельские крестьяне, имевшие нечистый, нетрудовой доход — ростовщики, скупщики и торговцы. А сознание крестьян всегда основывалось на идее, что единственным честным источником достатка является тяжелый физический труд. Происхождение богатства ростовщиков и торговцев связывались прежде всего с их непорядочностью — торговец, к примеру, считался «паразитом общества, наживающим барыш на предметах, добытых чужим трудом», ведь, по убеждению крестьян, занятых в непосредственном производстве, «не обманешь — не продашь». Первоначально термин «кулак» имел исключительно негативную окраску, представляя собой оценку человека нечестного, что использовала затем и советская пропаганда. Еще в семидесятые годы XIX века русский публицист-народник и агрохимик Энгельгардт, исследующий русское крестьянство, писал: «...настоящий кулак ни земли, ни хозяйства, ни труда не любит, этот любит только деньги... Все у кулака держится не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты. Его кумир деньги, о приумножении которых он только и думает. Капитал ему достался по наследству, добыт неизвестно какими, но какими-то нечистыми средствами». Вот как, милые женщины, их оценивали в те времена. Ему же принадлежат слова: «Каждый крестьянин, если обстоятельства тому благоприятствуют, будет самым отличнейшим образом эксплуатировать всякого другого... Известной дозой кулачества обладает каждый крестьянин... разве лишь в редком из них нет кулака в зародыше... каждый крестьянин мечтал при случае стать кулаком».
В 1904 году Петр Столыпин писал: «В настоящее время более сильный крестьянин превращается обыкновенно в кулака, эксплуататора своих однообщественников, по образному выражению — мироеда».
Таким образом, как правило, основой негативной оценки является неприятие более выгодного положения обеспеченной части крестьянского населения и существующего материального неравенства. Согласно теории и практике российских марксистов крестьянское население страны разделялось на три основные категории: кулаки — зажиточные крестьяне, использующие наемный труд, сельская буржуазия, спекулянты. Советские исследователи относят к признакам кулачества «эксплуатацию наемного труда, содержание торгово-промышленных заведений, ростовщичество». В то же время справедливым будет утверждение, что «ясного понимания того, что скрывается за этим популярным выражением “кулачество”, нет совершенно». А в деревне были как кулаки, так и беднота, в первую очередь наемные работники, их еще называли батраками. А также середняки — это крестьяне, занимавшие среднее экономическое положение между бедняками и кулачеством.
Притаившаяся чувашка Шернесса даже не знала, к кому себя отнести. А вот деда ее односельчане сразу и безоговорочно отнесли к ненавистным кулакам. Она сидела и вспоминала рассказы бабушки, как к ним каждый год по несколько раз приходили представители комитета бедноты и требовали излишки. Сама-то бабушка была более сознательной, она и рада бы поделиться излишками: ведь три ее сына и дочь жили в городе. А как же они будут учиться и работать на фабриках и заводах без зерна и картошки? Так что помощь крестьянства — по-матерински просто полагала она — просто необходима. Но дед был прижимистый мужик и каждый раз на телеге увозил домашние припасы в лес, где прятал в надежных тайниках. А дома держал лишь минимум продуктов, которых едва хватало на неделю. Люди, конечно, знали о его скупости и следили за ним. Несколько раз активисты ловили его на дороге и крепко били — ладно не убили и под суд не отдали — за обман и утайку продовольствия. Но он кряхтел, отчаянно сопротивлялся и держался на своем — никак не желал расстаться со своим «законно нажитым добром», как он выражался.

Вечером перед отбоем Елена Корнилова любила в одиночестве прогуляться по притихшему поселку. Погода ее не поторапливала, и она вдыхала удивительно чистый воздух и наслаждалась таежной красотой. Ее догнала Генеральша и присоединилась, чтобы поговорить.
— Не помешаю? А то мне скучно. Иногда хочется высказаться, а не с кем. Не всем доверяю, а если честно, то почти никому.
Настороженная Елена Прекрасная выслушала вступительный монолог и промолчала. А Генеральша восприняла это за готовность к диалогу и сразу переключилась на другую тему.
— Вот Егорыч на днях упоминал Троцкого, а у меня был один знакомый, которых его хорошо знал. Не знаю его дальнейшую судьбу, но в памяти моей сохранился. Вместе с мужем служил некий Янкель Животовский. Он хоть и еврей, но очень интересный мужчина, настоящий дядька. Я всегда с симпатией относилась к нему. Несколько раз он приходил к нам в гости, правда, когда выпивал, то становился чрезмерно оживленным и словоохотливым. Он столько рассказывал о Троцком, что я иногда уставала от подробностей. Да он еще часто повторялся. Так вот Янкель Моисеевич частенько с усмешкой подчеркивал, что имя у него, как у Свердлова, а фамилия, как у матери Бронштейна-Троцкого — Анетты Животовской. Оказывается, он сидел в одесской тюрьме с Лейбой, тогда еще революционером-желторотиком. Там и познакомились. Между прочим, в тюрьме будущий «вождь» женился на Александре Соколовской.
Позже Бронштейн Лейба Давидович предпочитал, чтобы его называли Лев Давидович, так как своей еврейской фамилии стыдился. К тому же понимал, что с такой фамилией большую политическую карьеру в России не сделаешь. Ведь большинство русского народа евреев не почитали. А чего стесняться, бояться за свою шкуру и менять паспортные данные, когда на еврейской физиономии все написано крупными буквами. Вот Животовский никогда не занимался этим. А хитрый Лейба с юности прикрывался русскими прозвищами и псевдонимами: Львов, Петр Петрович, а в 1905 году Яновский — по имени помещика Яновского и деревни Яновка, где он родился в 1879 году. В печати свои статьи подписывал псевдонимом Троцкий. На его взгляд, это звучало и выглядело солидно! А Кржижановский дал ему прозвище «Перо».
От Животовского я узнала, что в одесской тюрьме, где Лейба провел около двух лет, служил старший надзиратель Троцкий. На 19-летнего хлипкого, маленького и жалкого революционера большое впечатление произвели величественная фигура русского надзирателя, его властность, умение подчинять себе окружающих и держать, что называется, в «ежовых рукавицах» не только арестантов, но и всю администрацию тюрьмы. Диктаторские замашки деспотичного надзирателя Троцкого не только понравились, но и запомнились Лейбе Бронштейну на всю жизнь — он стал для него одним из примеров для подражания. А вскоре фамилия этого надзирателя стала для Бронштейна постоянным псевдонимом.
В 1902 году он бежал из ссылки в Иркутской губернии за границу. Жил в Лондоне и в Париже. Там же в 1903 году женился на Наталье Седовой, хотя этот брак официально не был зарегистрирован из-за отсутствия развода с Соколовской.
В 1905 году Троцкий нелегально возвратился в Россию. В 1906 году на получившем широкий общественный резонанс процессе над Петербургским Советом был осужден на вечное поселение в Сибирь с лишением всех гражданских прав. Однако ему удалось бежать, и вскоре он оказался за границей. В 1908–1912 годах издавал в Вене газету «Правда».
Как только разразилась Первая мировая война, Троцкий, опасаясь того, что его как подданного России интернируют, смотался в Цюрих, а оттуда в Париж. В 1916 году газета «Наше слово» была запрещена за пацифистскую пропаганду, а сам Троцкий выслан из Франции. После того как Великобритания, Италия и Швейцария отказались его принять, направился в Испанию, откуда его попытались выслать в Гавану как «опасного анархиста». Однако после бурных протестов был направлен вместо Гаваны в Нью-Йорк, куда прибыл в январе 1917 года. Нью-Йорк произвел на него огромное впечатление. В своих работах Троцкий предсказывал рост влияния США, назвав эту страну «кузницей, где будет выковываться судьба человечества», и падение влияния старых европейских держав. Троцкий не ожидал скорой революции в России и, судя по всему, собирался оставаться в США надолго, даже купил в рассрочку мебель для своей богатой нью-йоркской квартиры. Сразу после Февральской революции он отправился в Россию. По пути, в канадском порту, Троцкий вместе с семьей был снят с корабля английскими властями и отправлен в концлагерь для интернированных моряков немецкого торгового флота. Причиной задержания было отсутствие российских документов, а также опасения англичан относительно возможного отрицательного влияния Троцкого на стабильность в России. «Представляете, какая забота!» — обычно восклицал Животовский.
— Представляю, — усмехнулась Елена. — Но умом понять не могу.
— Однако вскоре по письменному запросу Временного правительства Троцкий был освобожден как заслуженный борец с царизмом... «Представляете, какая забота!» — снова игриво подчеркивал Животовский и так мило улыбался, что приходилось его поддерживать. На этот раз Елена Прекрасная только кивнула. — И Лейба беспрепятственно продолжил свой путь в Россию через Швецию и Финляндию. 4 мая 1917 года Троцкий приехал в Петроград. Вот тут и началась его бурная жизнь, а с ней и карьерный рост.
После Октябрьской революции ему были подчинены все органы и должностные лица военного ведомства, начиная от Главнокомандующего, Главного штаба Вооруженных сил России, всех генералов и заканчивая последним солдатом. Благодаря ему Животовский и попал в наркомат, получил приличную должность: Лейба же окружал себя своими и нашими. В его распоряжении оказалось 5 миллионов штыков! Ему этого показалось мало. Тогда при Реввоенсовете он создал еще и подчиненные ему Ревтрибуналы, хотя в армии уже были созданы отделы ВЧК и Особые отделы. Амбициозный Троцкий хотел иметь сильную и беспощадную карательную структуру, подчиненную ему лично, для расправы с теми, кого он наметил к уничтожению. Без каких-либо согласований с Дзержинским. Еще он создал Политическое управление Реввоенсовета, чтобы постоянно контролировать и держать военные кадры в своих руках. Постепенно в армии откровенно насаждался и утверждался культ Троцкого. В параграф 41 Устава Красной армии в 1922 году специально включена политическая биография Троцкого, где он был показан как «великий герой и вождь Октября», а также «вождь и организатор Красной армии», так как он «ведет ее к победе над всеми врагами советской власти». Миллионы русских солдат обязаны были чувственно проникнуться, выучить наизусть и патетически повторять эти хвалебные слова в адрес своего главного «вождя». Троцкий не скрывал, что желал иметь такую же преданную себе армию, какой обладал Наполеон Бонапарт, чтобы в случае необходимости использовать ее в своих целях.
По его замыслам, в России должна быть установлена жесточайшая диктатура. «Мы должны установить такую тиранию, которая никогда не снилась деспотам востока» — так Троцкий планировал, и такую тиранию он устанавливал во всех уголках Советской России. «В годы войны, — признался он позднее в своей автобиографической книге “Моя жизнь” (где только Животовский нашел такую), — в моих руках сосредотачивалась власть, которую практически можно назвать беспредельной. В моем поезде заседал революционный трибунал, фронты были мне подчинены, тылы подчинены фронтам, а в известные периоды почти вся, не захваченная белыми, территория республики представляла собою тылы и укрепленные районы». Троцкого опасались и Янкель Мовшович Свердлов, и Зиновьев (Радомышельский Овсей Герш Аронович), и Каменев (Розенфельд Лейба Барухович), и многие другие. Поэтому-то некоторые члены ЦК, прежде всего из-за страха перед ним, переметнулись и вступили в блок Сталина. В «Моей жизни» Троцкий с удовольствием вспоминал: «Значительно позже, в 1925 году, Бухарин ответил мне в частной беседе на мою критику партийного зажима: «У нас нет демократии, потому что мы боимся вас». Его всевластие действительно вызывало серьезные опасения. Именно поэтому Ленин для баланса сил и создал Совет Труда и Обороны. Вот такая эта личность. Ты, Елена, будь осторожна. Наверняка, среди нас есть и троцкисты. Они знаешь как хитро работают! Так заговорят, так окрутят, что опомниться не успеешь. А когда прижмут, первые же и сдадут. А Троцкий для Советов и Сталина — враг номер один! Сама понимаешь, какие могут быть последствия.
— Спасибо за урок. Но я и сама давно уже все поняла, поэтому предпочитаю не высовываться, больше слушать и меньше болтать.
— Это правильно. А троцкисты еще проявят себя — попомни мое слово.

На следующий день у непредсказуемых поселенок вдруг прорезался совсем другой интерес: о красном терроре. Нешуточный спор разгорелся между дистрофичной Анархисткой и пучеглазой Эсеркой — когда она снимала очки, то казалось, что глаза ее вот-вот вывалятся из глазных орбит. Егорыч, словно обладая даром предвидения, умудрялся всегда оказываться в гуще событий, он даже сам удивлялся, как это ему удается подходить вовремя, накануне или в самый разгар конфликта. Вот и на этот раз он поспешил на шум и своим привычным появлением обрадовал Елену Шаповал, которая сразу обратилась к нему с вопросом:
— А что ты скажешь нам о красном терроре, а то у нас страсти разгорелись нешуточные, — и каждая талдычит о своем, полагая, что другие в этих вопросах невежды.
— Нисколько не удивляюсь, поскольку тема эта очень серьезная и у каждого свое видение и понимание. Я в свое время серьезно занимался этим, конспектировал документы и даже выступал с докладами. У меня где-то тетрадка сохранилась — надо поискать. Если хотите, давайте завтра в клубе соберемся, и я поделюсь своим мнением, используя цифры и факты. Согласны?
— Конечно. А то уже не знаешь, кому верить: кто во что горазд... — откликнулись многие женщины, пожелавшие узнать правду.
— Добиться истины всегда трудно, но я выскажу вам свою точку зрения. А выводы сделаете сами.
На этом страсти улеглись, и взоры женщин устремились к природе, которая изо всех сил старалась угомонить злые языки и призвать даже самые горячие головы к спокойствию и смирению.
После решения некоторых бытовых вопросов Егорыч направился к себе домой и с волнением открыл старинный сундук, обитый железом. Там были не только его вещи, но и вещи Алевтины, которые он трепетно хранил. На самом дне отыскал здоровенную тетрадь, больше похожую на амбарную книгу, исписанную мелким разборчивым почерком. И принялся пролистывать и освежать в памяти отдельные даты и события тех кровавых лет.

На следующий день, едва скоротав обыденные и ничем не примечательные часы, вечером народ без особого приглашения битком заполнил клуб: одним хотелось цивилизованного общения, а другим — правды по этому непростому вопросу, который коснулся почти каждой семьи.
Сосредоточенный Егорыч вышел на сцену и кашлянул, чтобы угомонить гудящий зал. Все организованно подчинились, и он начал, как заправский приезжий лектор или именитый оратор.
— Белый террор в России — понятие, которое обозначает крайние формы репрессивной политики антибольшевистских сил во время Гражданской войны. Оно включает в себя совокупность репрессивных законодательных актов, а также их практическую реализацию в виде радикальных мер, направленных против представителей советской власти, большевиков и сочувствующих им сил.
В отличие от красного террора, провозглашенного большевиками формально в качестве ответа на белый террор, сам термин «белый террор» не имел ни законодательного, ни даже пропагандистского утверждения в Белом движении. В период Гражданской войны Белой армии была присуща просто поразительная жестокость и беспощадность, свойственные варварским войнам, однако между террористической политикой большевиков и «черными страницами» Белых армий имелись принципиальные различия.
Жертвами белого террора становились сторонники не только большевиков, но и других партий, а также случайные люди. По мнению генерала Деникина, контрразведки Белых армий были «очагами провокации и организованного грабежа». Первые акции белого террора отмечались во время антибольшевистского ярославского восстания в июле 1918 года. В том же году антибольшевистским Комитетом членов Учредительного собрания были созданы первые карательные органы и приняты репрессивные меры: в августе созданы Чрезвычайный суд, Министерство охраны государственного порядка (его возглавил Роговский) и его чрезвычайная часть, в сентябре введена смертная казнь, в октябре установлено военное положение и на всей подконтрольной территории введены военно-полевые суды. Сразу же были арестованы и заключены в тюрьмы около 20 тысяч человек.
Историками довольно часто приводятся слова Корнилова, якобы сказанные в начале «Ледяного похода»: «Я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом я беру на себя!»
Приход к власти сторонников Учредительного собрания в городах Поволжья летом 1918 года сопровождался расправой над многими партийно-советскими работниками, запрещением большевикам и левым эсерам служить во властных структурах. На территории, которую контролировал КомУч, были созданы структуры государственной охраны, военно-полевые суды, применялись «баржи смерти».
3 сентября 1918 года было жестоко подавлено выступление рабочих в Казани, а 1 октября — в Иващенкове. Как сообщает сотрудник КомУча Николаев, «режим террора принял особо жестокие формы в Среднем Поволжье, через которое происходило движение чехословацких легионеров».
За 1918 год при «белой» власти на северной территории с населением около 400 тысяч человек в архангельскую тюрьму были отправлены 38 тысяч арестованных, из них около 8 тысяч было расстреляно, более тысячи умерло от побоев и болезней.
Массовые расстрелы встречались в 1918 году и на других территориях, занимаемых белыми армиями. Только на территориях, контролируемых Красновым, общий счет жертв достиг в 1918 году более 30 тысяч человек. «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать. Приказываю всех арестованных рабочих повесить на главной улице и не снимать три дня» — вот какие бесчеловечные приказы отдавались в те времена.
Данные о жертвах белого террора сильно разнятся, сообщается, что в июне 1918 года сторонники Белого движения на захваченных ими территориях расстреляли 824 человека из числа большевиков и сочувствующих, в июле 1918-го — 4141, а в августе — более 6000 жертв.
С лета 1918 года на территории Советской России значительно увеличивается количество случаев индивидуального белого террора. В начале июня в Петрозаводске было организовано покушение на следователя областного комиссариата внутренних дел Богданова. 20 июня 1918 года террористом был убит комиссар Северной коммуны по делам печати, пропаганды и агитации Володарский. 7 августа произошло покушение на Берзина, в конце того же месяца был убит комиссар внутренних дел Пензы Оленин, 27 августа в гостинице «Астория» была совершена попытка покушения на председателя Совнаркома Северной коммуны Зиновьева. 30 августа 1918 года был убит председатель ПГЧК, комиссар внутренних дел Северной коммуны Урицкий и ранен Ленин.
Ряд террористических актов во второй половине июня был осуществлен организацией Филоненко. По неполным данным, за последние 7 месяцев 1918 года на территории 13 губерний белогвардейцы расстреляли 22 780 человек, а общее количество жертв «кулацких» восстаний в советской республике к сентябрю 1918 года превысило 15 тысяч человек.
Докладчик приложился к стакану с водой, наступившую тишину в полутемном зале разорвала фраза: «Ну и дела!» За ней последовала другая: «Что творилось!» Егорыч хорошо знал, что творилось, поэтому охотно продолжил делиться с поселенками.
— Общее количество жертв белочехов и образованного после взятия ими Самары бывшими членами разогнанного большевиками Учредительного собрания правительства КомУча только летом–осенью 1918 года составило более 5 тысяч человек. Как отмечают историки, их жестокость часто не знала границ.
Наивысшего размаха белый террор достиг в Сибири в отношении крестьян в ходе карательных акций армией адмирала Колчака в районах действия партизан, в этих акциях использовались также отряды чехословацкого корпуса. Отношение адмирала Колчака к большевикам, которых он именовал «шайкой грабителей», «врагами народа», было крайне негативным.
— Так, выходит, мы в глазах Колчака с большевиками одной крови, раз их тоже называли «врагами народа»? — не то спросила, не то заявила худосочная Дворянка с острым подбородком и длинным носом.
— Согласен, — отвлекся Егорыч, — кровь у нас действительно одинаковая: красная! А вот мозги и взгляды... но об этом в следующий раз.
На Дворянку грозно цыкнули, и она, испуганно сжав плечи, опустилась на свое место. А докладчик продолжил:
— В ноябре 1918-го адмирал Колчак, осуществляя власть в Сибири, проводил политику высылки и расстрелов эсеров. Член ЦК партии правых эсеров Раков сумел переправить из тюрьмы за границу письмо, которое было опубликовано в 1920 году в виде брошюры с названием «В застенках Колчака. Голос из Сибири». В нем он писал, в частности, следующее: «Омск просто замер от ужаса. В то время, когда жены убитых товарищей день и ночь разыскивали в сибирских снегах их трупы, я продолжал мучительное свое сидение, не ведая, какой ужас творится за стенами гауптвахты. Убитых... было бесконечное множество, во всяком случае не меньше 2500 человек».
В Екатеринбургской губернии, одной из 12 находившихся под контролем Колчака, было расстреляно не менее 25 тысяч человек, перепорото около 10 процентов двухмиллионного населения. Пороли как мужчин, так и женщин и детей.
Беспощадное отношение карателей Колчака к рабочим и крестьянам спровоцировало массовые восстания и дерзкое неповиновение. А чего они хотели...
Некоторые историки считают датой первого акта белого террора 28 октября 1917 года, когда, согласно распространенной версии, в Москве юнкера, освобождавшие от восставших Кремль, захватили находившихся там солдат 56-го запасного полка. Им было приказано выстроиться у памятника Александру II, а затем по безоружным людям внезапно был открыт пулеметный и ружейный огонь. Было убито около 300 человек.
В России понятие «белый террор» применялось для обозначения политики правительств Белого движения, демократических антибольшевистских правительств и иных контрреволюционных сил в стране, а также интервентов в ходе Гражданской войны 1917–1923 годов, направленной на:
подавление революционных политических настроений;
уничтожение большевистского подполья и партизанского движения;
уничтожение тех, кто служил в РККА или в органах советского управления.
Точное число жертв белого террора не установлено, однако эта политика вызвала такое недовольство у населения, что наряду с другими факторами послужила одной из причин поражения Белого движения в Гражданской войне. По некоторым данным, от белого террора погибло 300 тысяч человек.
В зале поднялся шум и возмущенные реплики: «Неужели это правда? Какой позор!»
Гул продолжался до тех пор, пока на трибуну не вышла Глаша, которая, нервно теребя узелок платка под подбородком, обратилась к громогласному залу:
— Хватит глотки рвать и языки чесать, а то как ужинать будете? Имейте совесть — все же стынет.
Ее поддержал повеселевший Егорыч:
— И то верно. Надобно все проглотить и переварить. А вот завтра мы поговорим о красном терроре. А вы пока неторопливо все обмозгуйте, что я вам рассказал.


ГЛАВА 8


Вечером в притихшем бараке низкорослая, как все северные деревья и растения, Еля Комарова, прозванная Тундрой, что-то напевала на своем языке, понятном только ей. Поскольку она всегда уходила на охоту очень рано, когда все еще спали, то и на этот раз еще с вечера стала собираться. Глядя на нее, зловредная насмешница Инка решила развлечься.
— Ты такая забавная, что мне уже не до забав.
Эта фраза поставила Тундру в тупик.
— Почему?
— Отбиваешь всякую охоту. А лично мне всегда хочется охотиться.
— На кого?
— На свою жертву. И совсем неважно, кто ею окажется: главное — сам процесс! А ты на кого собираешься? На мышей, бабочек или червяков?
— Ты кого хочешь?
— Слона, — не задумываясь, ответила игриво настроенная Гангрена. — Он большой — на всех хватит. И тебя не испугается, потому что просто-напросто не заметит в густой траве.
— Ты что, совсем того, однако? Совсем глупый баба. Где я в лесу возьму тебе слон?
— А чего же спрашиваешь? А мне так захотелось попробовать на вкус его сердце или хотя бы увидеть что-нибудь пикантное. Ты уж постарайся, прошу тебя, — резвилась она, презрительно поглаживая Елю по голове. — А если сейчас не встретишь, то дождись зимы — они, как их предки мамонты, из прошлого или из Африки когда-нибудь обязательно придут в эти края.
— Зачем? — удивилась Еля, смешно хлопая ресницами.
— Зимовать. Я сама об этом в газете читала.
Прямолинейная и одновременно доверчивая Тундра так приучена, что с детства верила советским газетам, хотя самой редко доводилось держать их в руках. Услышав подобное, она по наивности своей просто изумилась, восприняв неудачную шутку Гангрены серьезно. Однако, заметив на ее лице отвратительную ухмылку, тут же все поняла и среагировала жестко:
— Совсем больной женщина. И шутка твой совсем плохой. Ничего, я из тебя сделаю человека.
Последние неуклюжие фразы вызвали улыбки у многих, которые за нее даже порадовались. Сама же Гангрена не скрывала обиды.
— А кто же я сейчас, по-твоему?
Достойный ответ просто ошарашил ее.
— Сволочь! Так все говорят. А еще глупый и тупой баба. Значит, плохой человек, однако.
Откровенные пояснения совсем рассмешили женщин, Инку подняли на смех.
— Это она тебе за слона.
— Сама маленькая, а вон как за больших заступается.
— Что, скушала? Смотри, не подавись, — со всех концов летели озорные реплики в адрес зловредной Инки. Философ тоже не отсиделась в стороне и не обошла ее персону своим вниманием:
— Не замечать в себе недостатки — это еще не значит, что их нет. Так что учти: они на твоем лице написаны, особенно сейчас, когда ты так откровенно растеряна.
Очнувшаяся от позорного оцепенения Гангрена тряхнула головой и попыталась хоть как-то смягчать вышедшую из-под контроля ситуацию.
— Ну что ржете? Над Тундрой смеетесь? Нехорошо: у нее же не все дома, вот она и рвется в лес. Там ее родной дом и лучшие друзья — дикие звери. С ними ей комфортнее, чем с вами, она их хорошо понимает. Она же дитя природы. Если нет близко тундры — тогда ей тайгу немедленно подавай. А с нами она совсем одичала.
Еле это не понравилось.
— Врешь ты все, и глаза твои врут. И газета...
— Как ты смеешь на советскую печать клеветать? Это же антисоветчина! Все слышали? — прикалывалась Инка, развлекая прежде всего свою утомленную последними неурядицами душу.
Став невольным свидетелем этого мелкого конфликта, который немного позабавил их, многие временно отвлеклись от своих личных проблем и тяжелых раздумий. Но не более. А потом наступило угнетающее затишье, и снова каждая мысленно ушла в себя.
Пребывая в привычном безрадостном состоянии, Монархистка вспомнила, как ее, городскую светскую даму, впервые сослали в глухую провинциальную деревню. Чтобы не сломаться, она решила изменить себя и все острее испытывала интерес к тому, что ей предстояло узнать: жизнь крестьянства, его нужды, общие и частные беды, его специфические особенности, обычаи, традиции и нравы... После дореволюционной роскоши, бесконечных переездов и мытарств в годы Гражданской войны теперь жизнь окунула ее или столкнула с очень простым и примитивно-скромным крестьянским бытом, причем лицом к лицу, поэтому ни отвернуться, ни проигнорировать, ни замкнуться не получится — быстро с ума сойдешь или загнешься от тяжеленной ноши, которую сулит убийственное одиночество. Однако она поставила цель — во что бы то ни стало выжить и вынести свалившиеся на нее испытания. Постепенно пообвыкла, научилась пилить и колоть дрова, разжигать печку и готовить. Привыкла и посуду помыть за собой, и прибраться. Точнее, сама жизнь заставила приспосабливаться и меняться.
Она еще во время обучения в женской гимназии изучала Дидро, поэтому на всю жизнь запомнила его изречение: «Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального». Вот она и следовала тому, чтобы хоть как-то изменить свою жизнь, и, как могла, приукрашивала ее своими делами и поступками. Как сейчас помнит дом, где она проживала: в левом углу находились старинные иконы, а другие очень мило украшали свежие пихтовые ветки, привносившие здоровый запах леса.
Вдруг ее глаза, устремленные в одну точку, замерли, в них что-то светилось горько-горькое с голубым холодным оттенком, до ужаса мученическое и до нестерпимой боли обидное. Смахнув крупную слезинку со щеки, она отправилась спать, чтобы не травить понапрасну и без того истерзанную душу.
А впечатлительная розовощекая Глаша уже лежала на своих нарах и мысленно унеслась в свое недалекое прошлое, когда она впервые увидела трамвай — его только что пустили в городе, который сразу же наполнился новыми звуками, красками и всеобщим праздником. Она в нарядном платье и в розовой легкой шляпке стояла на многолюдной остановке. Ее гладко причесанные волосы открывали высокий, чуть скошенный лоб, строгие серо-зеленые глаза внимательно наблюдали за диковинным транспортом на рельсах. А в ушах стоял неумолкающий звонок ярко разукрашенного трамвая. Молодая трепетная душа ликовала. И вдруг она взглянула вправо, а навстречу шла мама, Глаша завидовала ее упругой походке, привлекательному румянцу на щеках и горячему блеску глаз: это все потому, что она с юных лет не переставала любить высоченного соседа-полярника, который отсутствовал дома по полгода и больше.
И вдруг на глазах Глаши к счастливой маме с обеих сторон подошли двое в черных костюмах и в шляпах с широкими полями. Один из них указал на автомобиль, который замер всего в трех метрах, а его открытая дверка словно приглашала прокатиться. Но куда?! Естественно, возмущенная Глаша кинулась защищать свою маму и набросилась на мужчин с кулаками. Когда они узнали, что это дочь, то и ее усадили в машину. Позже ей стало известно, что мама вместе с соседом-любовником хотела бежать за границу, а потом и ее вызвать. А как же папа? Да и как она могла выехать к ним, даже если бы очень захотела?!
Конечно же, Глаша о тайных планах матери ничего не знала, но и публично осудить ее намерения категорически отказалась. Вот так и «заработала» себе ссылку.

Разбуженный ранним утром, впечатлительный Егорыч из-за птичьего концерта никак не мог уснуть. Тогда он решил сделать интенсивную пробежку и размяться. Погода оказалась не совсем подходящей, больше напоминающей пасмурную, поэтому он не счел нужным углубляться в лес, а предпочел укороченную дистанцию по улочкам и тропинкам поселка. Уже на обратном пути он заметил на двери штаба белый лист. Заинтересовался: что за объявление? Поднялся по ступенькам и ахнул, когда прочитал враждебный текст: «Долой Советы! Смерть комсе». Клочок бумаги был прикреплен кнопками, написан простым карандашом печатными буквами. Быстро помчался за начальником: тому понадобилась одна минута на сборы, и вскоре они уже вместе изучали и пронзали своими возмущенными взорами антисоветский призыв. После короткого совещания пришли к выводу, что надо срочно снять, а то скоро народ проснется.
— Пусть лучше женщины не узнают об этом. А вражине будет обидно, что ее акция не сработала. Выходит, рисковала впустую, — предложил Егорыч. И майор согласился с ним:
— И то верно. А мы будем осторожно вести поиск: может, проболтается зараза. Бумага не писчая и не из школьной тетрадки, а дешевая, оберточная. Что же в нее заворачивали? Колбасу или какую-то вещь?
— Если бы мы это определили, тогда сразу нашли бы.
— Да еще проклятый дождь не вовремя. Словно специально ждали его.
— Явных следов нет, да если бы и были, то я не сомневаюсь, что привели бы они в один адрес — в барак. Думаю, что на бумаге и на кнопках отпечатки пальцев смазаны или их вообще нет. Так что аккуратно снимай и в конверт. А почерк позже будем изучать, вдруг какую зацепку обнаружим.
На том и порешили, но настроение у офицеров испортилось: кому же приятно осознавать, что под боком действует вражина.

Как и обещал Егорыч, внешне напоминая бывшего красного командира, только что вернувшегося с Гражданской войны, следующим вечером продолжил свое выступление.
— Само понятие «красный террор» впервые ввела эсерка Зинаида Коноплянникова, которая заявила на суде в 1906 году: «Партия решила на белый, но кровавый террор правительства ответить красным террором...» В свою очередь термин «красный террор» затем был сформулирован Троцким как «орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать». А если углубиться в историю, то волну террора в России обычно отсчитывают с убийства в 1901 году эсеровским боевиком министра народного просвещения Боголепова. Всего с 1901 по 1911 год жертвами революционного террора стали около 17 тысяч человек, из них 9 тысяч приходятся на период революции 1905–1907 годов. В 1907-м каждый день в среднем погибало до 18 человек.
Он не был забыт и позже. Красный террор — комплекс карательных мер, проводившихся большевиками в ходе Гражданской войны в период с 1917-го по 1923 год против социальных групп, провозглашенных классовыми врагами, а также против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. Время было тяжелое, и остро стоял вопрос: кто кого! Иногда происходили стихийные народные всплески, к которым относились по-разному.
Председатель Совета народных комиссаров РСФСР Владимир Ильич Ленин и руководство коммунистической партии выступили против мягкотелости в ответах на действия контрреволюционеров, всячески поощряя «энергию и массовидность террора», называемого «вполне правильной революционной инициативой масс».
Однако в ряде заявлений отмечалась необходимость избежать «несправедливых, жестоких и безмотивных приговоров». Как бы ни был беспощаден каждый отдельный приговор, он обязательно должен быть основан на чувстве солидарной справедливости, должен будить это чувство. При огромной сложности задач военных трибуналов на их руководителях лежит и огромная ответственность. Приговоры несправедливые, жестокие, безмотивные не должны иметь место. В этом отношении военные трибуналы должны проявлять особую осторожность.
В сентябре 1919 года в своей статье «Как буржуазия использует ренегатов» Ленин раскритиковал книгу Каутского «Терроризм и коммунизм», прояснив свою точку зрения на террор вообще и на революционное насилие в частности. В ответ на обвинение в том, что до революции большевики были против применения смертной казни, а захватив власть, применяют массовые экзекуции, Ленин заявил: во-первых, это прямая ложь, что большевики были противниками смертной казни для эпохи революции... Ни одно революционное правительство без смертной казни не обойдется, и весь вопрос только в том, против какого класса направляется данным правительством оружие смертной казни.
Такая непримиримость не была результатом белого террора в ходе Гражданской войны, ведь еще в сентябре 1917 года в своей работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин заявил, что ...без смертной казни по отношению к эксплуататорам, то есть помещикам и капиталистам, едва ли обойдется какое ни есть революционное правительство.
Смертная казнь в России была отменена 26 октября 1917 года решением Второго Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. 21 февраля 1918 года Совет народных комиссаров издал декрет «Социалистическое отечество в опасности!», который постановлял, что «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления». 13 июня 1918 года был принят декрет о восстановлении смертной казни. С этого момента расстрел мог применяться по приговорам революционных трибуналов. 21 июня 1918 года первым приговоренным революционным трибуналом к расстрелу стал адмирал Щастный.
Применение мер по взятию заложников объяснялось прежде всего необходимостью сдерживать таким образом «контрреволюцию», используя жизнь заложников из ее числа как гарант неприменения силы и воздержания от контрреволюционных выступлений и мятежей. Владимир Ильич в ответ на протесты партийной оппозиции, считавшей данные меры «варварскими», сообщал: «Я рассуждаю трезво и категорически: что лучше — посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных, сознательных или несознательных, или потерять тысячи красноармейцев и рабочих? — Первое лучше. И пусть меня обвинят в каких угодно смертных грехах и нарушениях свободы — я признаю себя виновным, а интересы рабочих выиграют».
Красный террор был объявлен 2 сентября 1918 года Свердловым в обращении ВЦИК и подтвержден постановлением Совнаркома от 5 сентября 1918 года как ответ на покушение на Ленина 30 августа, а также на убийство в тот же день председателя Петроградской ЧК Урицкого.
Формально красный террор был прекращен 6 ноября 1918 года. По некоторым данным, в течение 1918 года ВЧК репрессировала 31 тысячу человек, из которых 6 тысяч было расстреляно. При этом террор был направлен не только против политических противников, но и против опасных преступников-рецидивистов: со всеми оговорками и натяжками число жертв органов ВЧК можно оценивать в цифру никак не более 50 тысяч человек. Приговоры к высшей мере наказания были исключением, а не правилом, и большинство из числа расстрелянных получили свое за тяжкие общеуголовные преступления.
Притихшая Купчиха окунулась в те лихие послереволюционные годы. Ее первый муж сбежал с фронта и сначала скрывался дома. А потом начал промышлять грабежами и разбоями. Днем он был любящим мужем и отцом, а вечером уходил на дело. Вскоре ему удалось создать банду, которая наводила ужас не только в городе, но и во всем уезде. Сам он уже не участвовал в налетах на ювелирные магазины, ломбарды, склады и торговые лавки, предпочитая веселиться в ресторанах. Но однажды и его взяли — все-таки выдал его один из своих, который в ходе перестрелки был ранен. А вслед за мужем арестовали и ее — два месяца просидела она в тюрьме и столько всего узнала про своего Бореньку, грозу всей округи: обо всех его зверствах, убийствах и грабежах, а также о его банде, безнаказанно свирепствовавшей больше года. Его расстреляли, а ее отпустили — видимо, детей пожалели. Правда, конфисковали все. Вот так из яркой и пышной роскоши она окунулась в беспросветную нищету. А ведь еще совсем недавно они прислугу в доме держали, ни в чем себе не отказывали, и жизнь казалась как вечный праздник на небесах. Поэтому и завидовали им, а зависть — нелюбимая сестра богатства.
Оставаться в этом городе с таким тяжким грузом и клеймом проклятий она не могла, поэтому уехала на родину к своим родителям: отец, Холмогоров Степан Иванович, до революции был купцом третьей гильдии, который всегда с гордостью твердил, что его древний род не из каких-то там «подлых людей» — чернорабочих и поденщиков, которые в 1742 году были упразднены в России, а из потомственных купцов!
А вот мать ее — из мещанок, которая тоже гордилась своей знатной фамилией.
— Я мещанка Мещерякова. Нас все знали в провинциальной округе, и наш кирпичный двухэтажный дом был не хуже, чем у других, представлявших высший свет города.
Вот и пришлось ей ни с чем возвращаться в родительский дом, чтобы постараться забыть внезапно оборвавшуюся биографию мужа, а заодно и скрыть в своем прошлом кровавое семейное пятно. А во время нэпа она во второй раз вышла замуж, и снова неудачно, так как предприимчивый муж оказался не в ладах с тогдашними законами и вынужден был срочно бежать, и как можно дальше, а потом много лет скрываться от преследования властей. Лишь изредка он напоминал о себе короткой весточкой и несколько раз неожиданно наведывался. А потом снова спешно уносил ноги в неизвестном направлении. Вот так и жила, ждала, надеялась и всего боялась, пока саму не запичужили сюда. А здесь она уже не жила — в таких условиях просто невозможно, к тому же ее прежняя жизнь оборвалась с арестом, — а позорно существовала, так как неуживчивая и не свыкшаяся с новыми переменами душа постоянно надрывно вопила и стонала, иногда закатывала истерику.
А Егорыч, ничего не подозревая о ее тяжких воспоминаниях и эмоциях, методично продолжал:
— Таким образом, красный террор представлял собой защитную, ответную, а потому справедливую реакцию против белого террора, против действий белых и их сторонников в советском тылу и вооруженной интервенции иностранных государств с целью восстановления дореволюционного режима. Приведу некоторые примеры из поступивших докладов:
30 апреля 1919 года. Тамбовская губерния. В начале апреля в Лебедянском уезде вспыхнуло восстание кулаков и дезертиров на почве мобилизации людей, лошадей и учета хлеба. Восстание шло под лозунгом: «Долой коммунистов! Долой Советы!» Восставшие разгромили четыре волисполкома, варварски замучили семь коммунистов, которые были заживо распилены. Прибывший на помощь продармейцам 212-й отряд внутренних войск ликвидировал кулацкое восстание: 60 человек арестовано, 50 расстреляно на месте, деревня, откуда вспыхнуло восстание, сожжена.
11 июня 1919 года. Воронежская губерния. Положение улучшается. Восстание в Новохоперском уезде можно считать ликвидированным. Бомбами с аэропланов сожжено село Третьяки — гнездо восстания. С этого момента обстановка стала нормализовываться.
23 июня 1919 года. Восстание дезертиров в Петропавловской волости Ярославской области ликвидировано. Семьи дезертиров были взяты в качестве заложников. Когда стали расстреливать по мужчине в каждой семье, зеленые стали выходить из леса и сдаваться. Расстреляно 34 вооруженных дезертира.
Конечно, это страшные цифры, но поймите и вы: советская власть должна была защищаться и защищать своих граждан.
— Ну и времечко было! Будь оно неладно, — вырвалось у Купчихи.
Шурка Белова, отличавшаяся впалыми щеками и пытливыми к знаниям глазами, с ней согласилась:
— Да уж, не дай бог еще раз такое кому-то пережить.
Егорыч обратился персонально к Глафире Суренцовой:
— Что касается кулаков, то всякие среди них были. Я не собираюсь огульно всех хаять или нахваливать. Но каждому хорошо известно о росте и распространении кулачества как до революции, так и после, о его серьезных притязаниях на власть, на землю, на дешевые рабочие руки бедноты.
Многие женщины были недовольны и не во всем согласны с доводами Егорыча, но предпочли промолчать, так как крыть им было нечем. А в таких делах одной глоткой не возьмешь.


ГЛАВА 9


Розыск автора анонимки затянулся, принятые предварительные меры не дали ожидаемых результатов. И тогда майор Агреков не удержался: не любил он выжидать. Для него хуже нет, чем ждать да догонять. С утра затеял провести поголовный осмотр личных вещей всех подопечных: заодно для острастки. Вместе с ретивыми подчиненными устроил шмон сначала в бараке, а затем и в других помещениях. Егорыч находился на улице и наблюдал за женщинами, в их глазах легко читалось недоумение: чего надумали? Это по плану или что-то случилось? И только у некоторых проскальзывали озабоченность и беспокойство. «Значит, что-то темнят и рыльце в пушку», — заключил он, взяв таких лиц на карандаш.
Когда намеченные мероприятия были завершены, он поинтересовался у майора результатами — тот был зол и обескуражен.
— Представляешь, ни одной зацепки! Значит, опытная у нас противница оказалась. Сначала я подозревал всех, затем решил сузить их круг. У кого обнаруживались карандаши, точнее, их огрызки, я записывал. Но, когда их набралось более 50, бросил. А вот бумаги такой — ни у кого. Что касается кнопок, то их легко позаимствовали с доски приказов и объявлений.
— Я тоже пришел к такому выводу. Но работу надо продолжать.
— А куда деваться, — неуверенно махнул рукой майор и схватился за полный графин с кипяченой водой. — Остается выпить с горя.

А спустя несколько дней в поселке произошел новый барачно-бытовой конфликт: сначала Баронесса и Купчиха не поделили освободившиеся нары и во время спора тут же перешли не только на личности, но и к политике, чтобы легче было использовать взаимные оскорбления и обвинения в эксплуатации народных масс: какая трогательная забота в самый разгар ссоры! Выскочив на улицу, Купчиха, размахивая кулаком, вопила на всю округу:
— Я тебе устрою, не на ту напала... Ишь выискалась, у нее, видите ли, благородная голубая кровь. Поэтому ей, видите ли, место ближе к выходу подавай: там больше кислорода. А я, стало быть, должна нюхать наш коллективный спертый запах... А он у меня — вот где уже сидит.
В ярости она проскочила мимо Егорыча, даже не заметив его.
«Значит, произошло что-то серьезное, придется вмешаться», — решил он и изменил свои планы.
Сразу окунувшись в барачную тьму, он приветливо поздоровался, пытаясь привнести хоть капельку светлого позитива. Сначала на него и здесь никто не обратил внимания. Кроме проворной цыганки, которая раскрыла ладошку с колодой карт и предложила погадать. «Роза — та еще колючка и загадочная штучка!» Он отказался — не до нее сейчас. Однако она настаивала, поэтому невольно припомнился первый день ее пребывания здесь, когда она поделилась страшной историей, чем повергла всех в шок. Однажды на автовокзале ее задержал сверхбдительный милиционер. От возмущения она громко кричала, сопротивлялась, а он крепко схватил ее за руку и с безразличным видом тащил в участок. Тогда она укусила его, за что тут же получила по лицу. Стерпеть такое унижение она не могла. Вставая с грязного асфальта, она гневно зыркнула на стража порядка и сквозь зубы пригрозила: «Горько пожалеешь за это. До конца года ты потеряешь жену, мать и дочь». Молодой милиционер только легкомысленно усмехнулся и вдогонку дал ей внушительного пинка. «Чтобы я тебя больше не видел на моей территории», — грозно предупредил он. Она прислушалась и с тех пор стороной обходила этот вокзал. Однако потом блюстители порядка сами нашли ее, долго допрашивали и содержали под стражей: ведь все, что она пообещала сгоряча, исполнилось. Но через два месяца ее все же отпустили. Оказалось, ненадолго — и вот она здесь, но уже совсем за другое.
Никто не знал, правду она рассказала или это чистой воды вымысел, но тем не менее с тех пор в таежном поселке многие побаивались Розу, предпочитали не связываться с ней, даже, если она была не права и лезла не в свои дела. Остальные просто предусмотрительно сторонились, стараясь держаться от таких подальше. Не боялись ее только Колдунья и Попадья. Последняя не раз прямо в глаза говорила ей:
— В Евангелии о последних временах говорится, что появится много лжепророков, целителей, магов, которые будут творить свои дела от имени Иисуса Христа. Ты в Москве была? — Роза удивленно пожала плечами. — Жаль! А мне довелось. Примерно в 1510–1511 годах родилась теория «Москва — третий Рим», выраженная старцем-монахом Псково-Елизарова монастыря Филофеем, которая оказала большое влияние на русское мировоззрение. Жаль, что ты не только этого, но и многого другого не знаешь. Без учебы и знаний нельзя. Счастье тому бывает, кто в труде да в ученье ума набирает. А без веры нет и радости в жизни. Жизнь, как океан, который манит и одновременно пугает. Одни успевают зайти в него только по щиколотки, другие — по колено, третьи — по пояс, четвертые — по шею, а пятые — смело окунувшись с головой, несмотря на штормы, мощные течения и опасности, стремятся преодолеть его.

Освободившись от воспоминаний, Егорыч осмотрелся и прислушался. Разгоряченные женщины продолжали ошалело кричать, визжать — по-видимому, внезапно возникший конфликт между Баронессой и Купчихой разделил их поровну, поскольку подавляющего преимущества не ощущалось ни у одной из сторон. Только через две-три минуты гам в бараке как-то постепенно стих: все присутствующие, кратко высказав свою непримиримую точку зрения, заинтересованно уставились на выжидавшего гостя.
А он как-то отвлеченно, смиренно посматривал на них и размышлял:
«Какие же они разные! Уж не знаю, к счастью или на беду свою, во все века люди не отличались однообразием. Одни на белом коне победителями въезжали в ворота, а другие ждали кровавого переворота. Такова людская психология: тайные заговоры, интриги, устранение любыми путями неугодных, войны, победы, поражения, реванши... И все это ради власти и богатства. Современные люди ничем не лучше, взять наших женщин: одни любят предавать прошлое, а другие — придавать ему очень важное значение. Но большинство из них с ненавистью относятся не только к советской власти, но и друг к другу. Такое же полярное и противоречивое отношение у них к религии и к празднованию 1 Мая и 7 ноября. Если бы Дмитрий Иванович Менделеев был психологом, то непременно составил бы Периодическую таблицу характеров — у нас их столько скопилось, на любой вкус, — и каждая индивидуальность нашла бы свою клеточку с характерными признаками и особенностями».
Ему казалось, что эти мысли с преднамеренной остротой внезапно родившиеся где-то далеко-далеко, только теперь настигли его, открыв много нового и придав ясности его уму. Отныне он станет богаче и мудрее. И вдруг совсем неожиданно вспомнились слова нынешнего начальника, относительно молодого человека, майора Агрекова, направленного сюда на практическую обкатку в отдаленный район: «Я слишком хорошо знаю этот народец!»
Впервые услышав это, Егорыч еще тогда одновременно удивился и возмутился, позже задался справедливым вопросом: «Откуда? В тридцать-то лет — и “слишком хорошо!” — возникло вполне естественное подозрение: в тот день и сейчас, когда многое уже обдумано и переосмыслено. Я прожил почти в два раза больше и то не посмею заявить так категорично, а он...»
Видимо, Егорычу не удалось в тот момент скрыть своих эмоций, поэтому наблюдательный майор, скорее всего, по недоуменному взгляду уловил его непонимание и с легкостью пояснил:
— А что ты хотел? Это же «враги народа», а не сам народ. И даже не его крошечная часть. А раз так, то и называть можно по-разному: народец, инородец, иноземец, чужеземец, хотя и не в прямом смысле этих слов — все равно чуждый нам элемент. Некоторые сами заслуженно осуждены, а другие — члены враждебных семей. Ты же знаешь, даже те, кому положено, и то на выборы не ходят — хоть палкой загоняй. Так нет, они стоят на своем — видите ли, принципиальные!.. и игнорируют все наши политические мероприятия. Видимо, плохо учит их жизнь. А мы с ними нянькаемся и либеральничаем.
Далее Егорыч задался совсем другим вопросом: «Представляю общий характер нации, когда государство так многонационально! Пожалуй, перечень неуживчивых характерных особенностей получится огромный».
Внезапно отключившись от своих размышлений, он снова взглянул на уставившихся на него женщин: некоторые даже не скрывали своей неприязни, другие задались вопросом: с чем пожаловал нежданный гость? А такие хуже татарина.
«И чего я о них беспокоюсь, переживаю? Зачем мне это? У них своя жизнь, своя судьба — а у меня своя».
Но злобные взгляды растворились в своей неприветливой массе и на смену им высветились совсем другие, которые требовали обыкновенного человеческого участия и понимания униженной женской души. Ведь он для них как бы из другого мира, с которым иногда ох как хочется — хотя бы для разнообразия — просто пообщаться, порой даже поругаться и до конца излить свою озлобленную душу. К тому же он умный и начитанный дядька, какой-никакой, а мужик! И он их понимал: как же им надоели одни и те же физиономии, голоса, постоянное нытье, а главное — всеобщая ненависть, подозрительность и напряженность. Они изнуряют, вызывают надломы, как ржавчина разъедают и разрушают изнутри: каждую по отдельности и сразу всех. А они о внутренних причинах даже не догадываются, поэтому часто срываются и обреченно возмущаются: «Да что же это за жизнь такая?! То буза, то ругань, скандалы, угрозы... Когда же это кончится?»
— Ну, что случилось на этот раз? Опять что-то не поделили? Уж вам-то чего делить, нищета? Или кто-то из вас внезапно разбогатела, и произошло классовое расслоение барачного общества? Чем больше вас познаю, тем больше убеждаюсь: всякий ценит самого себя выше других, но рыночная цена говорит об обратном.
За всех ответила Философ, Крутовская Серафима Васильевна, которая сильно окала, за что подвергалась насмешкам. Егорычу о ней было известно, что она преподавала философию в одном из провинциальных университетов, там вела какой-то кружок и давала студентам зарубежную литературу, которую признали враждебной. Ее осудили за антисоветскую агитацию и пропаганду на пять лет. Добросовестно отбыв свой срок, она потом была доставлена сюда. «Серафима родом с Вятки: как философ жаждет схватки».
— Должна вам заметить, что вы глубоко ошибаетесь. Сколько существует человечество — всегда приходится что-то делить, потому что на всех всегда чего-то как не хватало, так и не хватает до сих пор. А если и хватало, то все равно уступало по размерам, по качеству, по цене... А кого-то не устраивало по цвету, вкусу, да мало ли чего... Уж так устроен мир и каждый индивидуум. Вот и делят, делят, и всегда несправедливо, на взгляд обделенных и проигравших. Поэтому возникают обиды, злоба, ненависть, войны.
— Да всем понятно, ради чего. Лишнего клочка земли, куска хлеба, глотка воды... — откликнулся Егорыч, чем только обрадовал ее. — Лишь бы в голове хватало, а этим не все могут похвастаться. Отсюда и все проблемы: как внутренние, так и мирового масштаба.
Про себя же он заметил: «Каждый прожитый день неизбежно приближает к смерти. И я не знаю таких, кто с радостью ждет ее. Теперь понятно, почему у женщин каждый день меняется характер — они же очень чувствительные существа».
— Вы сами заметили: «лишнего»! А его наличие уже дает преимущество над остальными: в деньгах, в положении в обществе, в удовлетворенности самим собой... Все ради этого, хотя согласна: рот у нас один, и жизнь у нас одна, и на тот свет мы с собой ничего не возьмем. Но человек беспечен и недальновиден, если не сказать откровенно — просто глуп. А презирают богатство только те люди, которые потеряли всякую надежду обрести его или приумножить.
— Брехня все это. Все заключается в правильном воспитании и в идеологии... И еще: Человечество и Время — всегда по разные стороны баррикады. К сожалению, время никак не может научить не только все человечество, но и каждого человека — уж слишком живучи в нас пороки, в том числе и мелочные.
Ему не дала договорить Баронесса, которая бесцеремонно протиснулась между ними, словно пытаясь разнять их и разрешить непримиримый спор.
— Угомонись, Философ, — мало того что она подчеркнула в своей фразе каждую букву «о», она еще сознательно в последнем слове сделала издевательское ударение на последнем слоге. — Давайте перенесем этот диспут на завтра, а то мне переодеваться надо. — Теперь она обратила свой требовательный взор на Егорыча. — Сегодня воскресенье и на улице прекрасная погода: не лучше ли прогуляться и насладиться ею, чем заниматься словоблудием?
«У Баронессы камень на груди — за ней во все глаза гляди».
Он понял намек и уже собирался с радостью выскочить на свежий воздух, но его остановила Помещица, которая перед тем, как обратиться к нему, грозно зыркнула на Баронессу.
— Ты за всех не расписывайся. Хочешь гулять — гуляй отсюда, можешь даже не переодеваться: медведи и волки уже привыкли к тебе, и вряд ли ты их перепугаешь своим непотребным видом. — Затем она переключилась на капитана и с нескрываемой любезностью обратилась к нему с вопросом, который интересовал ее потому, что в боях на Дальнем Востоке погиб ее племянник. Правда, об этом она предпочла умолчать.
Ощутив к себе персональное внимание, Егорыч настроился: теперь ему уже было не до прогулки, да и в библиотеку он теперь не спешил. А его вид говорил, что он всегда готов выслушать и ответить на любой вопрос: лишь бы с пользой. Помещица же напомнила ему о данном обещании рассказать о боях на реке Халхин-Гол. Он без раздумий согласился: а чего откладывать. И народ вроде бы настроен.
— Этот вооруженный конфликт продолжался с весны по осень 1939 года на территории Монголии между СССР и Японией. Заключительное сражение произошло в последних числах августа и завершилось полным разгромом 6-й отдельной армии Японии. Перемирие между СССР и Японией было заключено 15 сентября 1939-го.
Начало конфликту положили требования японской стороны о признании реки Халхин-Гол границей между Маньчжоу-го и Монголией. Старая граница проходила на 20–25 километров восточнее.
— И чего им все неймется? — возмутилась Полька.
— Одной из причин такого требования являлось желание обеспечить безопасность строящейся японцами в этом районе железной дороги. Еще в 1935 году произошли первые столкновения на монголо-маньчжурской границе. Летом того же года начались переговоры между представителями Монголии и Маньчжоу-го о демаркации границы. Однако к осени переговоры зашли в тупик. В марте 1936 года между СССР и МНР был подписан «Протокол о взаимопомощи». С 1937 года в соответствии с этим протоколом на территории Монголии были развернуты части Красной армии. Вы знаете, что в 1938 году между советскими и японскими войсками у озера Хасан уже произошли двухнедельные бои, закончившиеся победой СССР.
— Им что, показалось мало? Добавки захотели? — проявила себя повариха Рузава Мордашова и так широко улыбнулась, что присутствующим и вправду захотелось добавки обеденной каши.
— Видимо, так. Поэтому в начале 1939-го начались вооруженные провокации и напряженность на границе усилилась. А в мае японцы атаковали пограничную заставу МНР и заняли важную высоту. Вскоре они туда перебросили другие части и стали укрепляться.
В тот район выдвинулись и наши подразделения, которые перешли Халхин-Гол и отбросили японцев к границе. В районе конфликта стали сосредотачиваться значительные силы. 28 мая японские войска, обладая численным превосходством, перешли в наступление, советско-монгольские части вынуждены были отступить, зато вражеский план окружения сорвался. Уже на следующий день объединенные войска провели контрнаступление, оттеснив японцев на исходные позиции. Тогда они прибегли к воздушным боям, где имели значительное превосходство. Так, например, за два дня боев мы потеряли 15 истребителей, а они — всего один самолет.
И в это непростое время советское командование приняло радикальные меры: из Москвы в район боевых действий вылетела группа летчиков-асов, 17 из них были Героями Советского Союза, многие имели боевой опыт в небе Испании и Китая. Они приступили к обучению пилотов, после чего силы сторон в воздухе стали примерно равными. Воздушные бои возобновились с новой силой: только за три дня японцы потеряли более 50 самолетов. А всего за время конфликта СССР потерял 207 самолетов, Япония — 162. И все же было обеспечено превосходство советской авиации над японской, нашим летчикам удалось захватить господство в воздухе.
К концу июня 1939 года штабом Квантунской армии был разработан план новой пограничной операции под наименованием «Второй период номонханского инцидента».
2 июля японская группировка перешла в наступление. Я не буду рассказывать о боях, которые велись с переменным успехом. Главное — это итоги. Линия обороны на восточном берегу Халхин-Гола была полностью восстановлена, и 15 сентября 1939 года было подписано соглашение между Советским Союзом, МНР и Японией о прекращении военных действий в районе реки Халхин-Гол, которое вступило в силу на следующий день. Всего мы потеряли 9703 военнослужащих. Вечная им память!
Без команды большинство женщин встали и опустили головы. А остальные даже не подумали. Возмущенный Егорыч своим горящим презренным взглядом поочередно обжег каждую из тех, кто демонстративно проигнорировал элементарную дань уважения павшим в боях. Это подействовало: они словно под гипнозом подчинились и присоединились к абсолютному большинству, поэтому траурная минута молчания немного затянулась. Затем он взмахом руки, как дирижер, указал, что можно присесть, и продолжил:
— Хочу добавить еще один существенный исторический факт. В разгар конфликта, 1 августа 1939 года, была учреждена высшая награда СССР — Золотая Звезда Героя Советского Союза.
— Постойте, постойте, а как же... — хотела уточнить Гусыня.
Догадливый капитан не дал ей договорить.
— Да, звание существовало с 1934 года, но знаков отличия герои до этого не получали. И вот теперь по этой звезде каждый мог узнать героя и выразить ему свою признательность.
Он вдруг замолк, но это вовсе не означало, что его личность потеряла всякий интерес у присутствующих: они ждали продолжения и с надеждой смотрели на него. Обычно неприметная Попадья, до замужества учительница сельской школы, поэтому по грамотности не уступала многим, однако навязывать своего мнения никогда не стремилась, попыталась привстать, но вовремя остановилась. Вот и на этот раз она подавила свое искреннее желание поблагодарить лектора и продолжала пребывать в тени, а вскоре ограничилась размышлениями внутреннего пользования:
«Пути человеческие неисповедимы. Есть герои, а есть и... Взять, к примеру, нас. Все попали сюда не по доброй воле — студенческие волнения, кружки, листовки, бравада и пустая болтовня... — вот и сослали сюда как врагов народа. Но между собой враждовать-то зачем? Да и возвеличивать негоже. Живем во вражде, как будто заранее готовим себя к неминуемой войне: массовой и кровопролитной. А ведь мы — женщины, значит, должны проповедовать мир и согласие».
Как же ей хотелось искренне наедине поговорить с Егорычем — и не только с ним, — излить свою жаждущую откровений душу, выразить беспокойные мысли и поделиться своим мнением по многим насущным вопросам. Но он атеист и не разделяет ее религиозные взгляды. Ей сразу припомнился тот день, когда она достала его своими назойливыми вопросами, а он ей доброжелательно:
— Ты лучше задумайся и ответь себе на один вопрос: вот сколько во всем мире людей распяли, а воскрес только один! Почему?
И она не нашлась, что сразу сказать ему. Да и себе не могла толком объяснить. Он это заметил и извиняющимся тоном добавил:
— Разные языки, религии и идеологии могли придумать только враги народов и недоброжелатели. А мы до сих пор расхлебываем. Я гляжу, многие не согласны: имеете на это право. Но спорить не советую, поскольку каждая из вас правой считает только себя. Да что сейчас нервы впустую тратить: затянувшийся разговор лучше всего вовремя прервать и хорошенько подумать.


ГЛАВА 10


На следующий день Егорыч снова заглянул к женщинам, которые опять о чем-то громко спорили. Вот непримиримый муравейник, только обитатели в нем какие-то странные и почему-то всегда воинственные. Все никак не угомонятся и не придут к общему миру.
— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался он после общего приветствия, пытаясь одним своим присутствием и жизнерадостным голосом привнести бодрость.
Услужливая Барыга, которая выделялась среди всех габаритами и заячьей губой, пояснила:
— Да вот Графиня и Монархистка спорят, кто из них важнее, чей род более древний и весомый... Второй час лаются, и никто не хочет уступать. До чего же глупые и настырные бабы.
— А ты бестолковая! — огрызнулась Графиня.
Внимательно взглянув на Барыгу, он заметил про себя: «Бестолковость — признак бесполезности. Любой дурак любит походить на умного, а обратно уходить уже не хочется. Но они-то по-прежнему живут старым багажом и продолжают воевать не только со всем новым, но друг с другом. А значит, со старым».
Пока он размышлял, Барыга продолжала тарахтеть. Чтобы урезонить ее, Егорыч подмигнул.
— Им что, делать нечего? — с удивлением спросил он, после чего обратился к спорящим: — Да забудьте вы о том далеком и невозвратном. Когда это было! Поставьте на нем осиновый крест.
Поправив прическу, Графиня важно заявила:
— А как же без прошлого? Что же, нам совсем вычеркнуть его? Мы и так почти всего лишились, а ты предлагаешь...
— Подумайте лучше о своем будущем, а то и в настоящем потеряетесь, если не выберете правильную дорогу.
Сморщенная Монархистка огрызнулась:
— Ты голытьба, и тебе нас никогда не понять!
«Она из монархической породы: жизнь при царе — незабываемые годы».
За свою долгую жизнь он сталкивался с самыми различными точками зрения по коренному переустройству как всего общества, так и жизни людей, поэтому не боялся словесных столкновений с различными точками зрения.
— Да я и не пытаюсь, но и вы уясните наконец: вам повезло, что вы родились в богатых семьях, и вашей личной заслуги в этом нет. Но вы не удосужились грамотно распорядиться этим богатством и своим привилегированным положением. Вы только задумайтесь, сколько для вас и ваших предков сделали крепостные, подданные, крестьяне, батраки и умелые рабочие руки. Ваше счастье создавалось и держалось на чужих несчастьях и нещадной эксплуатации тех, кто день и ночь вкалывали за гроши. А вам все казалось мало. А сами-то что вы сделали для них, что дали им взамен? Одни унижения и оскорбления. Отсюда и ненависть. Вы что, и вправду хотели от них чего-то другого?
За всех откровенно ответила Монархистка.
— Да. А вы, большевики, все разрушили и сломали.
— Даже те, кто играл в демократию, и то заигрались. Все ли они до конца довели, претворили свои многообещающие реформы, чтобы хоть как-то облегчить их жизнь? На практике оказались одни пустые слова и красивые обещания.
— Нет. Ровным счетом ничего они не сделали. И не могли, — пояснила за присутствующих принципиальная и прямолинейная Анархистка.
— Опомнитесь, хоть сейчас станьте перед своей совестью и историей объективными и строгими судьями, и тогда ваше самомнение будет раздавлено неопровержимыми доказательствами, а также многими примерами и фактами самокритичности. Но, чтобы это признать, нужно иметь мужество и честность, а ими далеко не все могут похвастаться.
Конечно, согласиться со сказанным многие, причислившие себя к высшему свету или хотя бы к верхним ступеням иерархической лестницы, не могли, но и вступать в бесполезную полемику не рискнули — Егорыч так подкован, что забросает их каверзными вопросами и подавит любого оппонента многочисленными цифрами и конкретными фактами из истории, которая для него после Родины мать родная. А остальные — среднее и низшее звенья — слушали и вникали, поэтому главный пропагандист и агитатор поселка вполне рассчитывал на них в своей повседневной работе. Ведь многие из них скоро должны созреть, если уже не смекнули, что к чему по наиболее важным и принципиальным вопросам и встали на его сторону. Но пока боятся признаться в этом и заявить открыто.

А в солнечную с утра среду капитан решил поздравить Генеральшу с днем рождения. И сделать это собрался необычно, более празднично, чем остальных. В поселке по-разному к ней относились, но большинство все же с уважением, так как в ее отношениях к другим сквозила материнская нежность и повседневно ощутимая трогательная забота, от которой всем становилось тепло и светло на сердце. По личному делу Егорыч знал нелегкую биографию этой скромной женщины и чтил ее не только как личность, но и ее заслуженный возраст. Клавдия Борисовна старалась не высовываться и не выделяться из общей массы, а все равно была заметна: потому и доверили ей возглавить женсовет. Хотя по поводу его создания и возникли сомнения, поскольку само слово «совет» у некоторых вызывало раздражение.
— Зачем он нам? — протестующее вопила Анархистка.
Ее поддерживала и Эсерка.
— К чему? И с кем советоваться? Надеюсь, это не подобие реввоенсовета? А то мы это уже проходили.
Однако противницы остались в меньшинстве.
А необычность судьбы Генеральши заключалась в том, что она, дочь царского генерала, вышла замуж за красного командира. Так получилось, что они познакомились, когда Владислав Белогородов был еще юнкером. Шли годы, они переписывались, взрослели и строили совместные планы. И вдруг Первая мировая, которая все перепутала и перевернула с ног на голову. Она с тяжелым чувством провожала его на фронт, а потом долго ждала и очень верила в их совместное будущее. К счастью, он остался жив, зато вернулся совсем другим: подавленным, измученным и каким-то надломленным, словно разрушенным изнутри своими гнетущими раздумьями.
И только после революции, далеко не сразу, но все же понял цель своей жизни и добровольно вступил в Красную армию. Что тут началось: родители мгновенно изменили свое отношение к нему и теперь уже были против ее выбора. Начались оскорбления, обвинения, но она стояла на своем. Ничего другого не оставалось, как сбежать к нему — ведь он как никогда нуждался в ее любви, которая защищала, обнадеживала и должна стать самой лучшей поддержкой. Приходилось ей быть и сестрой милосердия, и в штабе работать — грамотных людей в армии не хватало, — и помогать комиссарам в подготовке листовок, и разъяснять на освобожденных территориях малограмотным крестьянам суть революционных реформ.
Трудно было, одно радовало: они всегда с мужем вместе, значит, горечь поражений, временные отступления и беды делились пополам, а яркие победы и радости становились общими и даже удваивались. Гражданскую муж закончил командиром полка, орденоносцем. Ее хоть и не наградили, но он всегда говорил своим боевым товарищам:
— Этот почетный орден Красного Знамени нам дан на двоих. На обороте написаны наши имена. Не верите, сейчас покажу, только отвинчивать не хочется.
Все улыбались и охотно верили на слово. А слово свое он умел держать, за что его любили и уважали подчиненные.
После войны — учеба, различные гарнизоны, академия. Она же и двое детей всегда были рядом: тоже набирались военного и жизненного опыта. Казалось, ничто не может помешать их раздольному и безграничному счастью. И снова это страшное «вдруг»!.. с кроваво-черным оттенком. Его арестовали в 1937-м якобы за активное участие в троцкистской организации. А вскоре и ее. Она часто вспоминала и неоднократно рассказывала следователям, что их вина заключается только в том, что в конце 1936 года у них на квартире останавливался бывший сокурсник мужа по академии полковник Шкляр. Они общались всего два дня, после чего муж уехал на учение. А Гриша Шкляр задержался еще на неделю — не выгонять же его из дома, тем более что, по его словам, у него в Москве больше никого не осталось. К нему приходили какие-то люди, военные и гражданские, они о чем-то говорили при закрытых дверях. А потом Гриша уехал и больше не писал, не звонил.
Когда его арестовали, на допросе он рассказал и об этом эпизоде полугодовой давности. Но это было еще не все. Самым страшным оказалось, что кто-то из помощников Тухачевского в числе активных членов троцкистской организации указал и генерала Белогородова. Она-то знала, что ее муж никакого отношения ни к ним, ни тем более к заговору против руководства государства, не имел. Но в обвинительном заключении учли все: происхождение, оговоры, клевету врагов народа, которые специально это делали, чтобы обезглавить нашу Красную армию, даже припомнили, что его жена — дочь царского генерала.
И вот теперь она здесь, а муж — на Колыме. Крайне редкая нелегальная переписка между ними носила трогательный характер, о которой Егорыч, конечно же, знал, но не пресекал.
В этот праздничный день он основательно подготовился: с утра вручил Клавдии Борисовне букет полевых цветов — это у него стало традицией, и в весенне-летне-осенний период он никого не обижал — и, целуя в щеку, шепнул:
— Пригласи кого считаешь нужным, я в беседке мясо приготовлю. Гулять так гулять!
— Надо же, не забыл, — обрадовалась она, наградив его трогательным ответным поцелуем.
— День рождения женщины мужчина всегда должен помнить, а год рождения — забыть навсегда, потому что зрелую женщину дата не красит, а каждый раз только напоминает о возрасте. Так что, согласна?
— Как говаривал один хороший знакомый нашей семьи: «Все зависит от усердия и упорства приглашения». — Взглянув на собеседника с некой игривостью, она добавила: — Сударь, я сломлена вашей настойчивостью, поэтому с радостью принимаю заманчивое приглашение.

Спустя час она привела женсовет в полном составе: не в ее правилах кого-то выделять, а кого-то обижать. Быстро все нарезали, накрыли стол, Егорыч из фляжки плеснул в стакан спирт и пустил по кругу. Выпили, наспех закусили, сразу повторили и разговорились. Однако все настолько были политизированы, что невольно пустились в размышления о Конституции и законах, правах и обязанностях... Во время этих жарких дебатов — на диспут это не походило — захмелевшая Помещица, Мария Лапшова, которая не уставала повторять, что в свои сорок пять она ягодка опять, смело рубанула Егорычу в лицо:
— Тебе нас не понять: ты ничего не потерял, не пережил эти унижения, которые довелось испытать нам. Как жили твои родители в страшной нищете, так и ты до сих пор без порток. Что же вы с помощью советской власти не заработали, не заслужили лучшей жизни? А ведь свершилась революция, прожита жизнь, а что лично ты заимел, накопил? А мы — совсем другое дело, знаешь как обидно и жалко терять свое, которое веками копилось, наживалось, приумножалось...
— Так вы все обретали и богатели за счет нас, безлошадных, которые работали на вас. И таких оказалось — вся страна. Во всяком случае подавляющее большинство. Разве это справедливо? Вы веками эксплуатировали народ. Вспомните Пушкина, который так описывал родную деревню Захарово:

...Мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор,
Друг человечества печально замечает
Везде невежества губительный позор.
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное Судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам
И труд, и собственность, и время земледельца.
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Присвоило себе насильственной лозой
Неумолимого владельца.

Народ терпел, терпел — и взорвался: настала пора поделиться. А вы как думали, революции свершаются просто так, на голом месте? — Все загалдели, не желая его слушать. Но Егорыч настоял на своем: — Вы хоть раз в жизни выслушайте другую точку зрения. А то сами — диспут, диспут, а привыкли слушать только себя.
— Ну давай, давай... Что ты хочешь сказать? — согласилась Графиня, высокая, статная, с беспокойным взглядом больших серо-зеленых глаз и с роскошными русыми волосами, собранными в тугой узел на затылке. Лицо ее с правильными чертами казалось всегда приветливым, довольным и улыбчивым, но в то же время чрезвычайно серьезным и настороженным. Видимо, много раз в своей жизни обжигалась. — Что бы ты сейчас ни брякнул, я тебе ни за что не поверю. И раньше не верила. Потому что у меня есть своя правда, и она непоколебима!
«Как Графиня лжет безбожно: слушать просто невозможно».
А тут еще Гусыня набросилась на единственного мужчину, оказавшегося оппонентом сразу всем.
— Учти, все, что ты сейчас скажешь, мы запомним, а потом тебе припомним.
Ах, так? Тогда и Егорыч припомнил ей все: «Коварна и хитра Гусыня — продаст и собственного сына». Но сегодня она была не похожа на себя: не так агрессивна, как ранее. Это его даже устраивало, и он приступил:
— Обстановка в мире была очень сложная. Для пожара мировой революции не хватило одной искры. В семнадцатом году в царской России дважды сменилась власть, изменились законы, да и все граждане, в том числе и вы. Не хотели, но это невольно произошло. Поэтому должны смириться, а посему подчиняться и уважать их...
— Что?! — вспыхнула Инка, Инесса Гангревская, жена белогвардейского офицера, сбежавшего за границу.
Никто до сих пор не знал, что Егорыч уже много лет назад увлекся одним занятием и втайне от всех выдавал точные и краткие характеристики поселенкам. А в отношении нее все никак не получалось: уж больно она скользкая. И только на днях придумал следующее: «У Гангрены не язык, а просто жало или яд на кончике кинжала». А она не унималась.
— Вы у нас отобрали все, а мы должны смириться и подчиниться?
Около нее оказалась Рузава Мордашова. Он вспомнил давнишний конфликт между ними. А все началось с пустяка.
— Понаехали тут, — пробормотала тогда Инка, налетев на что-то крупное в темном проходе. Незнакомка — Мордашова только что приехала — повернулась, и на ее крупном лице застыли сочувствие и растерянность. Опомнившись, она ногой задвинула свой здоровенный чемодан под нары. А Инке захотелось унизить новенькую.
— Ну и морда у тебя! Ты что, мордовка?
Внушительная соседка оказалась не из робкого десятка. Ощущая свое физическое превосходство, она без слов крепко врезала Инке.
Улетев на свои нары, та продолжала вопить в надежде вызвать хоть какое-то сочувствие и поддержку остальных.
— Выходит, я угадала? Ах ты, мордовское отродье! Ах ты, голытьба безлошадная! Ты на кого руку подняла!
— Заткнись, — грозно предупредила дикая на вид соседка: а с такими лучше не связываться — себе дороже. Гангревскую словно по голове ударили словом, а обида и боль такая — будто обухом. — Нехорошо обзываться. Мордашова я, и никому не позволю себя обижать.
— Рузава, что случилось? — подбежали на шум новенькие: татарочка Агдалия и чувашка Шернесса. Та только неуклюже пробурчала:
— Да вот, обзывается всякими худыми словцами, а я это ох как не люблю.
Их злые взгляды и без слов сразу все красноречиво высказали присмиревшей Инке: нехорошо так поступать. Лучше не стоит испытывать свою судьбу на прочность, в жизни и так все непредсказуемо и крайне неустойчиво. От ощущения хоть и бессловесной, но реальной угрозы у нее аж веки задрожали. Она прочитала в чужих нерусских глазах строгое и вразумительное предупреждение: больше так с нами не шути — мы себя в обиду не дадим. Но Инка есть Инка, она довольно быстро пришла в себя и поборола минутную трусость. Ответ ее был красноречив: в искривленных от злобы губах и в прищуренных глазах сверкнула жгучая ненависть. Однако дать волю своим гневным словам она не рискнула, пообещав себе обязательно отомстить этим темным дурам. Как же быстро они находят друг друга и сразу объединяются! Видать, и вправду существует между ними негласное братство. Просто поразительно!


ГЛАВА 11


Этот вроде бы пустяковый инцидент вывел Инку из равновесия: ей никак не удавалось забыться и найти покой. В тот же день она прибежала к Егорычу и настрочила на них жалобу по поводу жестокого избиения и угроз убийством. Чуть позже, выяснив все детали высосанного из пальца конфликта, капитан выдал экспромт: «Ее язык как помело — рождает только грязь и зло». Однако не принял его за окончательный вариант и пообещал придумать другой, более точно характеризующий ее. Спустя три дня она снова заявилась: на этот раз за результатами, но Егорычу обрадовать ее было нечем. Не сводя с нее пристального взгляда, он вразумительно напомнил ей:
— Страна у нас многонациональная, а поселение — интернациональное. Поэтому хочешь выжить — живи в дружбе и не наживай себе врагов. Я тебе в женском бараке охранника не приставлю. Да и на улице небезопасно — всякое может случиться. Так что уживайся и не задирайся.
Конечно, она ожидала от него совсем другого, поэтому сначала истерично раскричалась; и только вдоволь выразив свое возмущение, ощутила некоторое облегчение. А когда ее аргументы иссякли, молча удалилась, даже не попрощалась. Дверь за ней захлопнулась с протестующим грохотом, а он сидел и недоумевал: уяснила она для себя, поняла ли его предупреждение или как об стенку горох... Однако больше громких стычек вроде бы не было: во всяком случае жалоб от нее не поступало ни в письменной, ни в устной форме. Возможно, вызвано это было тем, что теперь она рассчитывала не на него, а ощущала за своей спиной поддержку наделенного некоторыми властными полномочиями женсовета — в большинстве своем в него входили ее идейные единомышленницы.
По роду службы Егорыч незаметно присматривался к ней. А Гангрена, как ее прозвали в первый же день поселенки, порой в своих высказываниях проявила невиданную агрессивность. Во время очередной посиделки, где женщины обычно изливали свои обозленные души, ее поддержала экспрессивная Баронесса.
— Может, коммунякам еще и спасибо сказать за то, что они все разрушили и построили свое нищее и голодное государство?
— Этому никогда не бывать, не дождутся от нас доброго слова в свой адрес, — окрысилась Инка, и ее острый взгляд маленьких черных глаз впился в Егорыча, желая пронзить и уничтожить.
Но его этим не испугать, он и на сей раз проявил завидное хладнокровие.
— Не любите вы Россию, особенно советскую. Аж коробит вас от одного названия. Страна без отечества называется местом временного пребывания. Вы что, хотите быть временными, вам что, мало примера Временного правительства? Так что хорошенько задумайтесь. А в вашей благодарности мы не нуждаемся, зато от простых людей и обездоленных, которые при советской власти избавились от гнета эксплуататоров, большая честь услышать. Поскольку они искренние и заслуженные. Ведь они впервые за всю историю людьми себя ощутили, получили возможность выучиться, обрели работу, политические права, а главное, уверенность в будущем. И это повсеместно: как в городе, так и в деревне. Они ударными темпами строили и продолжают строить новую жизнь для себя, своих детей и внуков. Очнитесь, объективно посмотрите, что происходит вокруг и признайте: впервые за всю мировую историю люди соревнуются в труде и ставят невиданные рекорды. Поскольку делают это для себя и светлого будущего. Разве при царизме они могли позволить себе подобное?
— А зачем нам, людям состоятельным, пахать? Мы что, лошади? — Вызывающе ухмыльнулась Монархистка. — Но позволить себе могли многое.
— Вы — да. А остальные? Церковь, дети и кухня — вот скудная участь дореволюционной женщины. А советская власть открыла перед вами небывалые просторы и возможности. А вы даже спасибо ей не скажете. Но это моя точка зрения, точка зрения пролетария. У вас же она своя. Дай вам возможность — так сутками напролет будете нахваливать самодержавие и каждого монарха в отдельности. И, конечно же, со своих классовых позиций. И по-своему будете правы. Но только по-своему, а не с точки зрения большинства населения. Отсюда у вас и принципиальные расхождения с народом. Ведь ваше отношение к неимущим известно: они для вас не люди, а холопы и рабы.
Первой возмутилась Дворянка:
— А может, их надо было приравнять с нами в правах, раздать им земли, фабрики? А в Думе и за обеденным столом постоянно советоваться с ними или сразу принимать к исполнению?
Галдеж стоял минуты две; не уловив ни одной дельной мысли, капитан предпочел не тратить свое личное время.
— Нещадная эксплуатация рано или поздно приводит к бунтам, социальным взрывам и революциям, а они влекут за собой смену власти. Вот вы и получили свое в семнадцатом — до сих пор, наверное, радуетесь, — с издевкой усмехнулся он.
— Издеваешься? Да чего нам дала ваша революция? Больше отняла, — язвительно возразила Боярыня.
— Да хотя бы за то, что приравняла в правах с мужчинами, уже за одно это вы и все остальные должны выразить ей благодарность. Ведь женщины стали свободными и получили право выбора при замужестве, трудоустройстве, голосовании на собраниях. А с обретением политических прав допущены к выборам в различные органы власти. У них даже есть право быть избранными. А много ли избирали женщин в Государственную Думу при царизме? Что молчите? — Воцарилась выжидательная пауза, нарушил ее сам же Егорыч. — Если в городах до революции приходилось 1,5–2 квадратных метра жилья на человека, то к концу 30-х годов — 3 квадратных метра. Да, жили скромно, не шиковали и искренне радовались новой жизни. А невысокий материальный уровень жизни компенсировался социальным оптимизмом. Народ не мог не ценить ускоренного развития общества, бесплатного здравоохранения, образования, возможности посещать спортивные секции и культурные учреждения, заниматься искусством и другими увлечениями. А самое главное, значительно выросла средняя продолжительность жизни: с 32 лет в начале XX века, когда детская смертность была чрезвычайно высокой, до 44 в 1926 году и до 47 лет в 1939 году. Вот и делайте выводы.
— Да что ты нас агитируешь? И никакая это не революция, а обыкновенный переворот кучки большевиков, бывших бандитов, бомбистов и террористов, — замахала руками эмоциональная Купчиха.
Глядя на нее, Егорыч усмехнулся: «По-моему, если ей отрезать руки, то она не сможет выразить свои мысли. Ей даже внятно сказать ничего не удастся».
— А ведь она права, — поддержала ее Баронесса. — Что вы сделали с великой Россией?
— О чем радеете, матушка? — уточнил он, специально одарив ее игривой улыбкой.
— О своей Родине, которая когда-то процветала.
— Это вы процветали, а народ бедствовал. Надо же, сколько развелось липовых радетелей за Рассею-матушку. На словах — так просто великое множество. А на деле? — Он уставился на Баронессу, а потом заглянул в другие лица. — Да вовсе не о ней вы печетесь, а о своем утраченном богатстве и великосветском положении. Вам снова власть над людьми подавай. А вот советская власть столько сделала для России, сколько не смогла сделать целая романовская династия за триста лет.
Женщины словно с цепи сорвались и как по команде затявкали: «Ложь, ложь, врешь».
— Вот как вам вдолбили эту ложь. Намертво! Вот вы с тех пор и трезвоните одно и то же. Что легче: с легкостью лгать — даже самим себе — или все же говорить правду? Пусть и с тяжелым чувством? Большинство из вас предпочитает более легкий вариант. Давайте попробуем разобраться серьезно. Если вам поверить, то как же это маленькой кучке большевиков удалось свергнуть могучую монархию, затем Временное правительство, захватить и сохранить в своих руках власть? Нет, все далеко не так просто, как вы пытаетесь преподнести. За ними пошел народ, который не так глуп, как некоторые полагают, потому что совершенно не знают его. Просто так никто не возьмет в руки оружие и не станет класть свои головы на полях сражений. Если в Первую мировую народ силком загоняли в царскую армию и отправляли на никому не нужную войну с германцем, то в Гражданскую большинство добровольно вступали в ряды Красной армии — им было что защищать.
После этой фразы он задумался, да и женщины выразили дружное несогласие.
— Да будет тебе заливать-то.
— Брось сказки рассказывать.
Да он и не собирался обманывать их, наоборот, он всегда был сторонником справедливости, даже в мелочах.
— И все же справедливости ради замечу, что далеко не все обстояло так гладко, как хотелось. Когда в мае 1918 года был принят декрет о воинской повинности для рабочих и крестьян, многие молодые крестьяне уклонялись от службы в Красной армии или дезертировали из нее. Во второй половине того года насчитывалось более девятисот тысяч дезертиров! Еще в большей степени крестьяне уклонялись от службы в белых армиях. Возникло так называемое движение «зеленых», организованное отъявленными дезертирами, которое выражало особую позицию крестьян-середняков, ибо бедные шли в Красную армию по мобилизации и добровольно. Но, к сожалению, и среди них находились недовольные политикой Советов, однако наибольшую опасность они видели для себя все же от белых, ведь их победа могла привести к возврату власти господ и помещиков. Поэтому на территориях, занятых белыми, в ответ на безжалостные грабежи и жестокие расправы вспыхивали крестьянские восстания, разворачивалось мощное партизанское движение. В годы Гражданской войны в них участвовало 400 тысяч человек, прежде всего крестьян.
— Да полно брехать-то, — возмутилась Купчиха, но Егорыч сделал вид, что не услышал этот протестующий возглас и продолжал прибегать к цифрам.
— Когда летом 1919 года войска Деникина перешли в наступление, и появилась реальная опасность гибели Советской республики, среднее крестьянство повернулось к советской власти. За год в Красную армию вернулось 2,8 миллиона дезертиров и уклонявшихся от службы, из них добровольно 1,5 миллиона, а остальные — принудительно. Это была уже не сила, а силища! И все же подавляющее большинство служило честно, по воле сердца и так самоотверженно, что позволило одержать решающие победы над армиями хорошо обученных и снаряженных белогвардейцев. Однако позже недовольное политикой «военного коммунизма» крестьянство не раз поднимало восстания. И только, когда был введен нэп, оно успокоилось, угомонилось.
Влиятельная Монархистка своим выдохом согласилась:
— Это верно.
— И в той жестокой, братоубийственной войне, которую вы же и развязали, они выстояли и победили. А ведь им противостояли не только белогвардейские армии, но и иностранные легионы. Страны Антанты не жалели денег, боевой техники и оружия, чтобы подавить советскую власть и залить кровью всю революционную Россию. Спрашивается, что за интерес такой у Запада? А ответ прост: Советская Россия у них — как бельмо в глазу. Вот они и зарятся на нее, к тому же не хотят, чтобы она служила наглядным примером свободы и процветания для их собственных народов. Не дай бог, если они тоже захотят революцию и сметут всех богачей к чертовой матери.
Притомившаяся Ирма еще хлебнула из стакана и, вытаращив глаза, энергично замахала ладонью перед своим распахнутым ртом. Только отдышавшись и придя в себя, она все же выплеснула, что у нее накопилось.
— Да какая свобода? Какое процветание? Ты взгляни на нас, жертв этой пресловутой свободы и демократии. На мой взгляд, свобода совести означает, что вы можете ее продать, заложить, пропить, прогулять... Один недостаток — немного нынче за нее дают.
— Ах вон, как ты все повернула. Теперь понятно твое видение свободы, на которой можно нажиться. Выходит, ты и она продажны? Что касается вашего брата, то мне почти все известно... Про каждую, — намеренно подчеркнул он. — Разве что последних не знаю, а вот твою историю с большим интересом изучал. Но дело не в вас, ведь вы это еще не вся страна. Вот скажите мне: если революция так плоха, тогда почему же народ ринулся защищать ее, отдавать свои жизни, бросать насиженные места и ехать на стройки, подвергать себя лишениям и совершать массовые трудовые подвиги? Ни одна страна мира не добилась таких успехов за такой короткий срок. Вы только вдумайтесь, за три советские пятилетки сделано больше, чем за триста лет правления династии Романовых! Из лапотной страны мы стали индустриальной державой, провели коллективизацию, ликвидировали всеобщую безграмотность, совершили культурную революцию!
Он задумался и невольно мысленно окунулся в прошлое, вспомнив нелегкие со всех точек зрения времена. Ох и трудно было! Прежде всего не хватало грамотных кадров, на кого можно было положиться. Даже среди коммунистов дело с образованием обстояло неважно: в 1920 году 70,2 процента сельских коммунистов имели низшее образование, 17,1 процента — домашнее, 11,3 процента были неграмотными. Обстановка требовала прорыва, резкого скачка. С каким энтузиазмом и желанием люди стали постигать грамоту: они с радостью потянулись в школы и в библиотеки. Это был самый настоящий бум! А в тридцатые годы подготовили около 2 миллионов специалистов со средним специальным и высшим образованием. В основном это были выходцы из рабочих и крестьян.
Однако в партию и в органы власти проникли не только карьеристы, но и скрытые враги. И они действовали. На местах допускались злоупотребления полномочиями, проявлялись бюрократизм, саботаж, коррупция, нецелевое использование средств, умышленные диверсии. Беспощадная война велась как открыто, когда применялись все доступные средства, вплоть до убийств, так и под видом просчетов, недосмотра и хозяйственных провалов, вызванных различными причинами: например, засухой, пожарами, наводнениями... Для избавления от таких враждебных руководителей, чиновников и проводились чистки партии. Причем делалось это регулярно. Самая крупная из них была в 1937–1938 годах. А причин массовых репрессий было достаточно: внутренняя напряженность между победителями и побежденными, давление внешнего враждебного окружения, усиливавшее подозрение к внутренним врагам, психопатия доносительства масс, стремление таким образом защитить свою власть и, конечно же, перегибы на местах и субъективные факторы. Толчком к большому террору послужили сведения о заговоре высших военных чинов против руководителей государства. Устранение товарища Сталина могло обернуться катастрофой для Советской страны и новой Гражданской войной. Мириться с этим и допустить кровавую контрреволюцию никто не собирался. Сталин и его ближайшее окружение знали, что это такое и не хотели ни крови, ни очередного разделения народа на два враждебных лагеря. А ведь проникшие всюду троцкисты могли всколыхнуть, взбудоражить общество и поднять с оружием в руках своих единомышленников как в центре, так и в глубинке: недовольные и обиженные властью всегда имеются. И тогда снова пролилась бы массовая кровь. Пострадали бы миллионы, а может, и десятки миллионов. К тому же свеж был пример Испании, где наглядно проявила себя «пятая колонна», всему миру продемонстрировав предательскую сущность. Поэтому ради предотвращения раскола, спасения страны и революционных завоеваний пришлось пожертвовать сотнями тысяч. «Но почему так много? — снова раз задался этим больным вопросом Егорыч. — Неужели столько было врагов, которых надо было немедленно уничтожить? Ведь под эту беспощадную машину репрессий наверняка попали и невинные...» В ответ сразу вспомнилась известная фраза: «В классовой борьбе без жертв не обойтись». «А люди не пешки, не щепки... — сразу воспротивилась его душа, однако следом родилась мысль, позволившая дать реальную оценку положения дел. — Но на войне и в борьбе за власть их могут не только в щепки, но и превратить в жалкие песчинки и пыль. Случись подобное в любой другой стране, и кто знает какими могли быть последствия: может быть, еще более кровавыми. Истории известно немало таких страшных примеров. А если бы заговорщикам-троцкистам во главе с Тухачевским все же удалось захватить власть в СССР, то страна утонула бы в крови, а часть ее лакомых кусков достались бы западным хищницам. Вот из двух зол и пришлось выбирать наименьшее, и сделано это в сжатые сроки со всей революционной жестокостью, нашим масштабным территориальным размахом и многонациональными особенностями. На XVIII съезде партии в 1939 году Сталин открыто сообщил, что в ходе чисток сменено 500 тысяч руководителей.
Однако серьезные размышления капитана перебил зычный голос.
— Глупые люди, если пошли за вами. Одурманенные коммунистическими сказками и обещаниями о лучшей доле, — недовольно махнула пухлой рукой Купчиха и поспешила удалиться, чтобы только не слушать горячие возражения.
А у Егорыча родилась новая характеристика: «Уж больно насторожена Купчиха — она к тому же и трусиха». Для остальных он пояснил:
— Они следовали за большевиками не слепо, а сознательно. И не куда-то наобум, а к своей лучшей жизни. От добра добра не ищут, а они пошли. Можно обмануть одного, двоих, троих, но миллионы... большинство страны!..
Инка снова уставила на него свои коварные буравчики.
— Да эти миллионы жили как в тюрьме.
— При царизме — да, а революция дала им свободу выбора. Вы и то не в тюрьме, а на спецпоселении. Так что же вы за других так говорите, тем более что большинство из них так не думает.
— А ты тоже за всех не распространяйся. А если хочешь знать правду, то истинная демократия лишь на Западе, — выпалила Ирма и торжествующе оглядела всех, будто только что сделала для них важное открытие. Однако они и без нее придерживались такого мнения.
Но принципиальный Егорыч такого оскорбления советской власти не мог стерпеть.
— Да не ври. Нет там никакой демократии и свободы слова. Попробуй скажи хоть одно слово против своего работодателя или руководителя — сразу окажешься на улице. А если замахнетесь на переустройство общества или хотя бы одного штата, так государственная машина враз раздавит. Для этого и существует аппарат насилия, который призван стоять на страже Конституции и законности. Так что демократия там только для богатых. Еще Бисмарк предупреждал: «Свобода — это роскошь, которую не каждый может себе позволить». А у нас она для всех, хотя мы еще не достигли совершенства.
— А как же невинно репрессированные и расстрелянные? — решила уколоть его обычно молчаливая Философ. — Десятки миллионов!
— Серафима Васильевна, вы же умная женщина. Неужели и вправду верите сказкам и враждебным слухам?
— А что, не так? Десятки миллионов положили, а еще больше по лагерям, колониям, тюрьмам и стройкам разбросаны... и каждый день находят себе смерть.
Бросив на нее недобрый взгляд, Егорыч молча полез в свою сумку и вытащил тетрадку. Открыв на нужной странице, он прибегнул к цифрам1.
— На 1 января 1941 года общее число заключенных в СССР составило 2 миллиона 400 тысяч 422 человека. Точная численность населения на этот момент примерно 190–195 миллионов. Таким образом, получаем от 1230 до 1260 заключенных на каждые 100 тысяч населения. В корне неверно полагать, что большинство осужденных — «жертвы политических репрессий». Вот число осужденных к высшей мере наказания за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления. В 1928 году — 869 человек, в 1929-м — 2109, в 1930-м — 20201, в 1931-м — 10651, в 1932-м — 2728, в 1933-м — 2154, в 1934-м — 2056, в 1935-м — 1229, в 1936-м — 1118, в 1937-м — 353 074, в 1938-м — 328 618, в 1939-м — 2552, в 1940-м — 1649 человек. Но это вовсе не значит, что все были расстреляны. Так, с 15 июля 1939 по 20 апреля 1940 года за дезорганизацию лагерной жизни и производства был приговорен к высшей мере наказания 201 заключенный, однако потом некоторым из них смертная казнь была заменена на сроки от 10 до 15 лет. В 1934 году в лагерях содержалось 3849 заключенных, осужденных к высшей мере с заменой лишением свободы, в 1935-м — 5671, в 1936-м — 7303, в 1937-м — 6239, в 1938-м — 5926, в 1939-м — 3425, в 1940-м — 4037. Конечно, страшные цифры, но я не хочу их скрывать.
Однако он тут же осек себя: «А имею ли я на это право? Вряд ли меня за это погладят по головке, если узнают. Да и нашел перед кем отчитываться и распинаться... А впрочем, чем они хуже других, чтобы быть изолированными от правды, даже самой горькой. Возможно, для кого-то это послужит хорошим уроком. А то, что были массовые репрессии, это факт, трагичный факт нашей многонациональной истории. И лично я не могу это оправдать. Может, поэтому-то я здесь, на своем скромном месте, чтобы смотреть на те или иные события — самые разные — и оценивать их со своей колокольни. Еще неизвестно, как бы я повел себя там... — уточнять не стал, хотя мысленно мог оказаться где угодно, — совершенно в других условиях и при иных обстоятельствах».
С трудом освободившись от тяжелых мыслей, он вернулся к женщинам.
— А чтобы что-то сказать конкретно о каждом факте, о судьбе каждого человека, то тут надо разбираться: тщательно и индивидуально.
Сразу раздались нетерпеливые голоса-требования: «Вот ты и разберись». От удивления брови Егорыча дернулись. «Как же они — хотя порой враждебны друг к другу и идейно разобщены — мгновенно срабатывают и объединяются, когда что-то касается их судьбы, а также их близких».
— А относительно вас у меня большой вопрос: так ли уж вы невинны? Вместо того чтобы, как остальные честно жить и ударно работать, кто-то из вас предпочел болтать лишнее, забыв истину, что каждое злобное слово рано или поздно аукнется. Кто-то вступил в контрреволюционные организации — а они как мыльные пузыри имеют свойство лопаться, обнажая при этом столько грязи, лжи и нечисти... что просто диву даешься, как же этого не замечали сразу.
— Зачем ты так, всех под одну гребенку? — обиделась Философ. — Как заметил один английский философ, женщины более мудры, чем мужчины, потому что знают меньше, а понимают больше. Так что вам, мужчинам, до конца никогда не понять их. А судить беретесь. Вот кто среди судей? Одни мужчины!
— Согласен, что это бесполезное занятие. Только напрасно вы полезли в политику, где крепкие мужики, с большим политическим багажом и полномочиями и то не выживают. Влезать в политику — все равно, что влезать на столб и не знать, как с него слезть. А вы к тому же еще и в юбке!..
— А что такое политика? — раздался робкий анонимный голос.
— Да уж, растолкуй нам, глупым бабам. — Натужено выпустила искусственный хохоток Ирма и тут же, словно испугавшись самого слова «политика» — хотя на нее это было непохоже, — зажала свой рот.
— Политика — соперница экономики, и каждая стремится быть выше, богаче и всесильной. Между ними постоянно идут ссоры и войны. Вот в какую ситуацию вы попали: кто-то сознательно, а кто-то по своей неопытности. Но вы сами выбрали одну общую дорогу, которая ведет в никуда. Так что не обижайтесь. Лучше бы добросовестно трудились на благо общества, преподавали полезные науки, растили детей и внуков, а о вашем счастье и без вас есть кому позаботиться. Конечно, хорошо иметь собственную программу жизни, но еще лучше, если она совпадает с программой партии.
— Мы сполна ощутили эту заботу, — снова огрызнулась Философ. — А ты думаешь, приятно, когда тобой командует неграмотная голытьба?
— Во-первых, безграмотность мы почти полностью ликвидировали. И в этом огромная заслуга советской власти. А во-вторых, как же эти безграмотные и глупые людишки победили в Гражданскую дюже грамотных, обученных и хорошо вооруженных генералов и офицеров? Значит, причина скрывается совсем в другом, а ответ прост: они воевали за правое дело, за свой дом, свою землю, свою семью. Значит, проявили политическую грамотность и сознание. А в-третьих, интересно узнать, кто же это в вашем университете командовал? Неужели только что приехавший из глухой деревни неуч? Наверняка ректор из ваших: он и профессор, и доктор наук, и известный в научных кругах человек. Или даже он вам не чета? Так что наша власть пыталась всех грамотно расставить по своим местам, хотя, где не хватало кадров, партия направляла туда проверенных большевиков, чтобы вникали, сами учились, набирались опыта и умело руководили.
Философ опустила голову и замкнулась, но на выручку ей поспешила Помещица.
— Ха-ха-ха! — зашлась игривая Лапшова в искусственном смехе, отчего ее аппетитно-упитанное тело заколыхалось. Ее нежная белая кожа, словно за свою жизнь ни разу не встречалась с солнцем, крупные небесные глаза и очень выразительный рот обрамляли яркие даже без помады губы: они сразу обращали на себя внимание редкой привлекательностью. — Но у нас отобрали земли, имения, дома... и разрушили семьи. Наши близкие вынуждены эмигрировать и скитаться за пределами Родины, которую они тоже считают своей.
— В первую очередь вы сами это сделали, когда вздыбились против революции. А вот некоторые — ничем не хуже вас, а более мудрые и дальновидные, в их числе инженеры, врачи, ученые, военные — приняли народную революцию и стали помогать новой власти, справедливо полагая, что, как ни крути, а Россия-то у нас одна. И враги у нас общие.
— Это их воля. Бог им судья, — заявила Гангрена. — А мы предпочли другой, более трудный путь.
— Ой, какие революционерки выискались! — усмехнулся Егорыч. — В этом ваша роковая ошибка. А в эмиграции люди оказались по собственной воле, никто их насильно не выдворял. Но у них руки в народной крови, поэтому-то они и бежали, чтобы скрыться от справедливого возмездия. А если вдуматься и попытаться разобраться, то это такая трагедия! Они оказались заложниками и жалкими жертвами политических и дипломатических войн, которые развязали наши злейшие враги. А белогвардейцы купились на их обещания и за это жестоко поплатились, погубив при этом столько народа, что нет им прощения.
Изнывающая Барыня тяжело вздохнула и с помощью включившейся в работу ладошки обдала свое обрюзгшее лицо хоть каким-то дуновением, затем как-то безнадежно выдохнула.
— И что прикажете мне делать в таких невыносимых условиях, когда меня ограбили, унизили?
— Ваше дело далеко не безнадежно. Вам остается жить, учиться, трудиться и веселиться, растить детей, внуков и быть достойными гражданами великой державы. А что касается критики или несогласия с чем-то, то в любое время можете смело выступить на профсоюзном, комсомольском или партийном собрании. Подчеркиваю, открыто и по делу, а не тайно и ни о чем. А если вы задумали свергнуть законную власть, то выбросьте это из головы: ни одна власть — хоть при феодализме, хоть при капитализме, хоть при социализме — не будет спокойно наблюдать и ждать, когда вы приступите к враждебным действиям. Кстати, ваш благоверный царь ничем не лучше. Вы только вспомните, сколько революционеров он гноил в тюрьмах и на каторге.
— И что вы с ним сделали? — Напомнила Барыня и сморщилась, будто это только что произошло у нее на глазах. — Страна у нас веселая, но почему-то очень часто хочется плакать.
— Нытик, хватит хлюпать, — осадила ее Генеральша. — Без тебя тошно.
Не отрывая пристального взгляда от Егорыча, Анархистка подняла руку, чтобы высказать свою точку зрения.
— Да стоило нам только захотеть, мы давно бы уже свергли вас. Но кто-то упорно этого не хотел или задумал сделать это чужими руками, а потом объявить о своих правах, когда другие, жертвуя собой, совершат почти невозможное.
Затем в ее глазах сверкнуло осуждение и откровенное презрение к бывшим представителям спесивого класса имущих. Те обиделись и возразили, но сделали это как-то невыразительно, поскольку в ее словах прозвучала правда, как бы горька она ни была.
Оценив ситуацию, Егорыч не позволил развиться конфликту.
— Любая власть должна уметь защищаться и не позволит посягнуть на свои завоевания и веками сложившиеся устои, иначе это уже не власть, а самая настоящая размазня, каким было Временно правительство.
С этим доводом относительно Временного правительства и самого Керенского согласились все: не пользовался он уважением у дореволюционной знати, к числу которой относили себя почти все присутствующие. Женщины оживленно загалдели, каждая посчитала обязательным нелестно высказаться в его адрес, чтобы хоть как-то облегчить свою изболевшуюся душу, выразив негодование и дав заслуженную оценку его продажной роли в российской истории.

ГЛАВА 12


В этот момент всеобщего брюзжания Егорычу показалось скучно, однако он не собирался избавиться от сплошного монотонного гомона и терпеливо выжидал. Взглянув на загрустившую Генеральшу, он как-то по-детски треснул себя по лбу.
— Мы опять не о том. Давайте еще раз выпьем за нашу именинницу и пожелаем ей быстрее вернуться домой, где ее ждут дети, внуки и... — Он сознательно не договорил, поскольку предпочел умолчать о муже, чтобы не травмировать ее в праздничный день. — Уверен, домой все хотят. Что ни говори, а лучше дома нет ничего.
Его идею поддержали все без исключения, поэтому пришлось вылить из фляжки остатки спирта. Захмелевшие женщины загалдели, каждая захотела рассказать о своем и выразить свою изболевшуюся душу. Глядя на них, Егорыч припомнил выражение капитана Глухова, у которого было пятеро детей: «Дети — это клубок огромных задатков и уникальных способностей, лишенных опыта и возможностей; взрослые обладают средними способностями, слабыми возможностями и недостаточным опытом; старые люди — носители огромного опыта, но, к сожалению, лишенного способностей и возможностей».
Прищурившись, Егорыч даже представил его детишек, играющих на полянке перед домом, а затем напомнил о себе покойный Прилудько, который всегда завидовал Глухову, поскольку своих наследников не имел. Был у охранника один грешок: как только выпивал, так начинал смолить одну за другой. В связи с этим начинал одолевать всех. Однажды Егорыч прямо ему резанул:
— У курящих «стрелков» основной мишенью являются легкие. Я тебе не враг, поэтому больше не подходи.
А спустя три дня его не стало. Смерть загадочная, убийца до сих пор не найден. Так что надо держать ухо востро.
Вскоре Егорыч услышал трогательные нотки, вызванные желанием быстрее вырваться отсюда и вернуться на родину.
— Как говорится, где родился — там и пригодился, — произнесла Баронесса и снова машинально приложилась к стакану, однако он оказался пуст.
Принципиальный Егорыч уточнил:
— Почему «где родился»? Где вовремя очутился — там и пригодился. Мы же не знаем, где окажемся завтра и какое испытание нас ожидает.
— А ты чего-то ждешь? — заволновалась Генеральша, и ее пристальный взгляд попросил откровенно ответить. «Как Генеральша осторожна: найти контакт с ней очень сложно».
— Я приучился не только читать и слушать, но и анализировать. Вы посмотрите, что делает зарвавшийся Гитлер: всю Европу захватил! И все это благодаря попустительству Англии, Франции, США и других стран, а теперь некоторые из них уже пострадали. Они планировали натравить Германию на нас, а самим остаться в стороне. А ведь Гитлер заявлял следующее: «Народы ислама к нам будут всегда намного ближе, чем например, Франция». Нет, мир сейчас совсем другой: отсидеться в сторонке не удастся, когда кругом полыхает мировая война. Надо как можно быстрее определяться, и с этим вопросом лучше не затягивать — иначе будет поздно. Так что приходится всего ожидать, в том числе и войны. А пока она не настала, давайте споем.

Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой,
Крутится, вертится, хочет упасть,
Кавалер барышню хочет украсть.

Женщины охотно поддержали его, и дальше исполнение-поздравление осуществлял пусть и неслаженный, зато громкий и задорный хор.

Вот эта улица, вот этот дом,
Вот эта барышня, что я влюблен,
Вот эта улица, вот этот дом,
Вот эта барышня, что я влюблен.

Последние слова Егорыч произнес в надрыве, одновременно показывая на именинницу, а она смущенно улыбалась и покачивала головой, выражая откровенное сомнение.

Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой,
Крутится, вертится, хочет упасть,
Кавалер барышню хочет украсть.

Когда все высыпали из беседки, чтобы размять отекшие ноги, а то засиделись, Философ подошла к Егорычу.
— Вот ты сегодня упоминал Бисмарка. Я в свое время тоже несколько раз процитировала его. — Она замялась и вопрошающе взглянула на собеседника. — Можно? Только между нами?
— Ну, рискни, — как-то неуверенно ответил он, руководствуясь в данный момент только праздным любопытством.
— «Если вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко», «Революцию подготавливают гении, осуществляют фанатики, а плодами ее пользуются проходимцы».
— И как после этого должны реагировать окружение и власть? По головке тебя погладить? И потом, сама подумай, кто же захочет выглядеть «проходимцем»?
Она глубоко вдохнула и протяжно, с некой жалостью выдохнула, словно не хотела с чем-то расставаться. После короткой паузы призналась:
— Сейчас-то я понимаю, что поступала легкомысленно. До сих пор ломаю голову: зачем? Что меня толкнуло? Чтобы продемонстрировать свою осведомленность и остроумие? Так это меткое высказывание принадлежит не мне и уж точно было адресовано не в адрес руководства СССР. Так что с моей стороны это не что иное, как безрассудная ветреность и элементарная глупость. Зато сколько я своих личных врагов узнала!
— Думаю, что ради этого не стоило портить карьеру и ломать свою судьбу. Все вы здесь не просто так: либо болтали не то, либо делали что-то не так, за что и пострадали. А что касается Бисмарка, то у него очень много умных мыслей, в том числе и относительно России. Как-нибудь приведу их дословно, а не по памяти.

Анна Андреевна, свекровь Инки Гангревской, любила общаться с внучкой. Когда она появилась здесь, то предстала окружению высоконькой и тоненькой, как тростинка. К ней сразу все отнеслись с симпатией. Шестнадцатилетняя Симочка была немногословна и не по годам сдержанна, но эта несловоохотливость и внешне кажущаяся кротость вовсе не свидетельствовали о забитости и скудности ее воображения. Она рвалась к знаниям, познанию жизни и черпала их как из книг, так и из рассказов старших.
Они обычно присаживались где-нибудь в сторонке и о чем-то тихо беседовали, чтобы никому не мешать или словно боялись, что кто-то посторонний узнает, о чем они шепчутся. Но больше всего Симочку интересовала жизнь далекая и совершенно неведомая для нее, зато хорошо известная ее бабушке. Она с азартным интересом сравнивала дореволюционное бытие, традиции, обычаи, нравы с нынешними и в этом находила пылкое увлечение. Иногда этот интерес захлестывал ее, и она требовала от бабушки все новых и новых подробностей. А началось все с безобидного вопроса:
— Баб, ты мне говорила, что до замужества жила на селе и только потом переехала в город. А как тогда было?
Озадаченная таким вопросом, Анна Андреевна развязала платок и обнажила свою короткую стрижку с изогнутой гребенкой в густых волосах. Собравшись с мыслями, она откликнулась уверенным тоном:
— Да, мы с мужем сразу там поступили учиться.
— А как же ты тогда жила? Трудно, наверно, было, особенно в глухой деревне?
— Ой, краса моя, сейчас совсем другая жизнь, другие нравы и обычаи, а тогда блюли себя. Считалось верхом неприличия «любиться» на глазах односельчан.
— А что значит «любиться»?
— Проводить время вместе, только чтобы не видели родители и посторонние люди. Вечерами молодежь обычно собиралась отдельно от взрослых — здесь секретов не было. После хороводов и плясок, которые сопровождались обязательными поцелуями, иногда с тонким цокающим звуком, влюбленные пары удалялись в укромные места: в лес, на берега рек и озер, чтобы предаться приятным ласкам, крепким объятиям и насладиться горячими поцелуями наедине. Не возбранялось тогда сидение на коленях и хождение «под полой» — то есть прижавшись друг к другу. А на посиделках открыто целовались во время всевозможных игр. Поцелуи с сомкнутыми губами рассматривались как благопожелание. Парню разрешалось озорничать, то есть заключить свою избранницу в объятья, тискать, мять ее созревшую и истомившуюся грудь, даже засовывать руку под подол сарафана.
— Фу! — возмутилась Симочка. — Как так можно?
— Вот так, милая, развлекались в наше далекое время. Проводили и «комякование» — во время Святок или заговья перед Рождественским постом в темноте укладывались парами, затем, тесно прижавшись друг к другу, начинали со смехом и визгом кататься кубарем по расстеленной соломе. Остальные пока ждали своей очереди, тоже времени даром не теряли, поэтому обнимались и целовались.
— И ты так делала?
— А как же. Ох, и захватывало! Во время домовничанья так же, как и на посиделках, девицы занимались плетением кружев, а кавалер играл на гармошке и любезничал с домовницей. Более шустрые парни сидели у них на коленках, обняв одной рукой ее шею, другую запускали в привлекательные груди, жаждущие нежной ласки и кипучей страсти. Привыкшие к этому девушки даже не противились и напевали песни, адресуя их своим милым избранникам, непременно вставляя их имена.
— А как же родители, бабушки?..
— Ночные развлечения молодежи воспринимались деревенским сообществом как норма поведения при условии, что подобное общение и даже некоторая чрезмерная активность парней и девушек не переходили в близость. Поэтому разрешалось почти все, кроме... сама понимаешь чего — насчет этого было очень строго. А развлекаться — пожалуйста. Иначе просто нельзя. Девушка, отказавшаяся по какой-либо причине от таких забав, могла быть осмеяна и изгнана из молодежной компании, что грозило ей остаться старой девой. В то же время сама девушка не вправе проявлять инициативу в любовной игре. Считалось верхом неприличия, если она при всех сядет парню на колени, будет первой обнимать его, целовать, расстегивать ворот рубахи. Она должна была делать вид, что наглость и слишком активное ухаживание парня, его чрезмерная вольность в обращении с ней ей не по душе.
Слушая бабушку, Симочка так увлеклась, что даже представляла себя на одной из таких веселых вечеринок при лучинах, поэтому не перебивала и не задавала уточняющих вопросов. А Анна Андреевна неторопливо и последовательно предавалась воспоминаниями о своей счастливой юности.
— Мне об этом еще мама рассказывала. Данное поведение молодежи складывалось веками и стало уже повсеместной традицией. Спрашивается, зачем? А чтобы сбросить созревшее в молодых телах напряжение, характерное для буйной молодости, и одновременно препятствовать появлению нежелательной добрачной близости. Любовные игры сразу прекращались, если дело заходило слишком далеко. Девушка должна была блюсти себя, а парень — уважать девичью честь. Иметь полюбовника — это не честь, а бесчестие. Вот какие тогда были нравы! И у тебя, Симочка, все будет хорошо! Как же я тебе завидую, твоей молодости и будущему счастью. Тебе не придется испытать того, что пришлось испытать нашему поколению. Хотя нет, мне родители всегда говорили: «Никогда никому не завидуй», и я старалась следовать их наказу.
А вот следующую фразу она не рискнула произнесли вслух: «Еще неизвестно, что случится завтра с теми, кому ты завидуешь. И тогда их придется жалеть».

В один из пасмурных вечеров, который показался особенно грустным, все добровольно собрались в клубе, и Егорыч приступил к своим общественным обязанностям. А тему ему подсказала Генеральша. Дело в том, что родной брат мужа еще в 1937 году куда-то уехал добровольцем и пропал без вести. Он был танкистом, и она полагает, что исчез он в Испании, потому что накануне спешно изучал испанский язык. Поэтому ей хотелось понять, что там происходило на самом деле и за что он, красавец и весельчак, сложил свою холостую голову. Скорее всего, это так, потому что по времени он давно уже должен был вернуться, а ей никто из родственников так до сих ничего и не сообщил о нем.
— Конфликт между Второй Испанской республикой в лице правительства испанского Народного фронта (республиканцы, лоялисты) и оппозиционной ей испанской военно-националистической диктатурой вылился в гражданскую войну, которая проходила с июля 1936 года по апрель 1939-го. Мятежники под предводительством генерала Франко, поддержанного фашистской Италией, нацистской Германией и Португалией, в результате кровопролитных военных действий ликвидировали Испанскую республику и свергли республиканское правительство, пользовавшееся поддержкой СССР, Мексики и в начальный период — Франции.
А началось все в 1931 году, когда монархия пала: Испания была провозглашена «демократической республикой трудящихся всех классов» и стала парламентской республикой. Новые власти повели решительное наступление на элиту прежней Испании. К 1936 году временное правительство начало проводить национализацию предприятий и земельных угодий. Правые ответили на это террором, убив нескольких членов партии Народного фронта: левых, республиканцев. Неуверенная внутренняя политика правительства ввергла Испанию в череду острых политических кризисов: с 1931 по 1936 год республика пережила более 20 правительственных кризисов, дважды предпринимались попытки смены государственного строя.
Еще больше накалили ситуацию в стране итоги парламентских выборов, состоявшихся в феврале 1936 года. На них победу с минимальным перевесом одержал блок левых партий — Народный фронт. Сразу начались беспорядки, развернулась настоящая уличная война между сторонниками и противниками Народного фронта.
В сложившихся условиях власть в руки решили взять военные с целью установления диктатуры и избавления Испании от «красной угрозы». Мятеж против республиканского правительства начался в июле 1936 года в Испанском Марокко. Вскоре мятеж перекинулся на территорию самой Испании, однако на большей части он все же провалился.
Большинство европейских государств относилось к Испанской республике настороженно, видя в ней потенциального союзника СССР и источник распространения различных революционных идей. В июле 1936 года Франция под давлением Британии неожиданно объявила о «невмешательстве в испанские дела» и разорвала договор о поставках оружия в республику. Уже в августе соглашение о «невмешательстве» подписали все европейские государства, а в сентябре в Лиге Наций начал работу специальный «Комитет невмешательства в испанские дела». Вот как, милые женщины, делается большая политика.
— Она и вправду проститутка. В данном случае международная проститутка, — вырвалось у Шурки.
— В то же время с первых дней мятежа огромную помощь восставшим — деньгами, оружием, добровольцами и так далее — стала оказывать Португалия. В конце июля лидеры националистов генералы Франко и Мола смогли договориться о помощи со стороны нацистской Германии и фашистской Италии. Гитлер рассматривал испанскую войну как полигон для проверки немецкого оружия и молодых немецких пилотов, Испанию в будущем после победы националистов — как германский сателлит, а Муссолини всерьез рассматривал идею вхождения Испании в Итальянское королевство. Видите, куда они еще тогда заглядывали.
С августа 1936 года немецкие и итальянские летчики становятся активными участниками воздушных боев в испанском небе. Несмотря на то что Германия и Италия формально одобрили идею о «невмешательстве», фактически они не прекращали активной поддержки испанских националистов на протяжении всей войны.
Новоприбывшие в Испанию части составили Африканскую армию националистов под руководством генерала Франко. Когда пал город Бадахос, разъяренные упорством его защитников части националистов устроили после его взятия кровавую бойню.
В октябре республиканцами создана регулярная Народная армия, ее лидеры обратились к СССР за помощью.
— А нам-то это зачем? — громко удивилась Дворянка, демонстративно выпятив нижнюю губу и пожимая плечами. — Пусть они там между собой, а мы-то тут при чем?
— Вот какой ты все же... — возмущенный такой политической близорукостью Егорыч хотел употребить слово «враждебный», но заменил его на более мягкое: — темный элемент! Там же люди гибнут! В том числе и наши товарищи — коммунисты-интернационалисты! И как же мы должны ответить в такой ситуации? Отказом — тогда нас не поймет все прогрессивное мировое сообщество. А большевики никогда не были равнодушны к чужому горю.
За Дворянку вступилась Барыга.
— Ну и зря. Нам своих бед и забот хватает. Ты только посмотри, что вы, большевики, натворили, и все везде лезете, лезете. С начала века нам пришлось воевать больше, чем за все прошлые века. То революция в 1917-м, то Гражданская война с 1918-го по 1922-й, то борьба с басмачеством с1922-го по1931-й, то, как ты выражаешься, оказание интернациональной военной помощи Испании с 1936-го по 1939-й, то бои с японцами на озере Хасан в 1938-м, то с ними же на Халхин-Голе в 1939-м, то советско-финляндская в 1939–1940-м. Вам этого мало?
— Не хнычь — у жизни и без тебя сирот хватает. Во-первых, вам лично не пришлось воевать. Вам больше пришлось сидеть и отсиживаться. Во-вторых, давайте будем во всем объективны. А для этого, если уж мы берем только XX век, то припомним русско-японскую войну1904–1905 годов и Первую мировую войну, развязанную в 1914 году, а это произошло при царизме и большевики к этому, как и к развязыванию многих последующих военных конфликтов, не имеют никакого отношения. А потери были немалые: в русско-японскую безвозвратные потери составили 52 500 человек, в Первую мировую — 2 254 369, в Гражданскую — 980 741 (это только Красная армия, не считая партизан), в Испании — 189. Так что мне понятна ваша позиция имущего и свергнутого класса, которая составляет ничтожное меньшинство, а мне хочется услышать мнение простого народа.
На глаза Егорычу попалась Еля Комарова, которая тихо притаилась около печки и внимательно слушала. Решив привлечь ее в помощницы, он обратился к ней:
— Вот представь себе, что ты руководитель нашего государства...
Бывшая элита и жалкое подобие прежнего правящего класса тут же представили ее: кто на царском троне, где она почти потерялась, кто на трибуне партийного съезда, правда, из-за роста увидели только полголовы и торчащие уши, кто на официальном дипломатическом приеме, а кто-то даже на заседании президиума ЦК ВКП(б), где она восседала вместо самого Сталина. И в глазах каждой из присутствующих она выглядела очень комично и даже карикатурно, если не сказать курьезно и смехотворно, поэтому большинство не смогли сдержать себя и ехидно улыбнулись. А капитан даже не обратил на них внимания и задал ей новый вопрос:
— И к тебе обратились твои друзья, соратники по коммунистическому движению с просьбой о помощи. Скажи, как ты поступишь?
— Канечно, помагу. Я всегда соседям помагаю.
— Молодец! Вот и мы откликнулись. Вскоре в Испанию начала поступать советская военная помощь, а обучать республиканские войска и помогать их офицерам стали советские военные специалисты. А затем там стали формироваться Народная армия интернациональных бригад из числа зарубежных добровольцев: как правило, членов коммунистических или социалистических партий, а также анархистов с собственным командованием.
Боев, осад, наступлений и контрнаступлений было много. Националисты тем временем продолжали движение на Мадрид. В сентябре 1936 года на совещании генералитета восставших был избран новый руководитель националистического движения. Им стал генерал Франко. В его пользу сыграли отсутствие явных политических пристрастий, поддержка со стороны Италии и Германии, несомненный полководческий и управленческий талант. Франко был присвоен чин генералиссимуса и титул каудильо, то есть «предводителя». 1 октября он объявил о создании собственного правительства.
Если раньше СССР осуществлял лишь гуманитарные поставки, то теперь начал оказывать республиканцам и военную помощь. К тому времени там находилось более 30 советских авиационных специалистов. В середине октября в Испанию прибывают первые партии истребителей, бомбардировщиков и танков с советскими экипажами.
Оказание военной помощи республиканцам со стороны СССР заставило Италию и Германию увеличить масштабы своей поддержки националистов.
Иначе как трусостью и продажностью нельзя назвать и тот факт, что более 20 государств, в том числе Венгрия, Польша, Бельгия, Ватикан и другие, к концу 1937 года признали правительство Франко законной испанской властью. Великобритания официально признавать его вроде бы не спешила, однако направила официального уполномоченного со статусом, фактически аналогичным посольскому. Франко чувствовал себя настолько уверенно, что даже позволил себе размолвку с Германией: он отказался подписывать «план Монтана», по которому горнодобывающая промышленность Испании фактически становилась бы собственностью немецких компаний. В ответ Германия прекратила на некоторое время поставку франкистам оружия. И тем не менее помощь эта оказалась существенной. Германия и Италия поставили испанским националистам соответственно: единиц артиллерии — 700 и 3456, СССР республиканцам — 1186; бронетехники — 200 и 950, СССР — 410; самолетов — 600 и 763, СССР — 647, военнослужащих — 16 000 и 72 000, СССР — 5000. В первую очередь это и предопределило исход военных действий. В конце марта 1939 года националисты без боя вошли в Мадрид, а 1 апреля режим Франко контролировал всю территорию Испании. Таким образом, установилась диктатура Франко.
Гражданская война обошлась Испании в 450 тысяч погибших людей, что составляет 5 процентов довоенного населения. По приблизительным подсчетам, погибло 320 тысяч сторонников республики и 130 тысяч националистов. Каждый пятый погибший стал жертвой не собственно военных действий, а политических репрессий по обе стороны фронта. По окончании войны страну покинули более 600 тысяч испанцев. Основательно разрушенными оказались почти все крупные города.
За событиями войны пристально наблюдали как высокопоставленные политики, так и простые люди. Если левая общественность рассматривала испанскую войну как противоборство испанского народа с фашизмом и реакцией, то сторонниками правых идей конфликт в Испании трактовался как борьба созидающих, национально ориентированных сил страны с разрушителями-коммунистами, направляемыми сталинским СССР и Коминтерном. Вот как! А ведь мы рассматривали свое участие в испанской войне как «выполнение интернационального долга», а немецкое и итальянское руководство — как интервенцию и «фашистскую агрессию».
Докладчик специально сделал паузу, чтобы в головах женщин улеглось, и они призадумались. Затем добавил еще несколько существенных фраз:
— Как видите, фашисты в Испании потренировались, а потом развязали мировую войну. Теперь встает вопрос: кто следующий?
Тишину нарушила Старообрядка.
— Вот с этим мы обращаемся к тебе. Ответь честно.
— Я гляжу, ты состоишь из одних вопросов — и ни одного толкового ответа! — уставился он на нее, пытаясь обнаружить хоть какие-то изменения. — В твоей голове карусель.
— А иногда кисель, — призналась она и неожиданно для себя хихикнула.


ГЛАВА 13


Таежные дни и ночи легкомысленно летели и без особого сожаления безвозвратно уносились в прошлое, иногда они даже не замечали мелкие, легковесные события, потому что рано или поздно на смену им обязательно наступали серьезные и более весомые.
Ранним сонливым утром, примерно в 5 часов, поселок облетела трагическая весть: кто-то вывел из строя кочегарку. Первыми об этом узнали в бараке.
— Бабы, бабы, просыпайтесь, у нас беда, — кричала Глаша-Клаша испуганным диким голосом.
Она обычно первой вставала и, едва протерев глаза, короткими шажками шлепала в столовую. Шла и ничего не замечала вокруг, однако на этот раз ее полусонный взгляд вдруг настороженно метнулся в сторону кочегарки, а входная дверь оказалась приоткрытой.
«Странно», — удивилась она и, ничего не подозревая, направилась туда, чтобы выяснить.
Переступив порог, она, к своему ужасу, увидела лежащую на полу Тихоню с окровавленным затылком. Сразу стала ее тормошить — пострадавшая пришла в себя и произнесла только одно слово:
— Напали. Напа...
— Кто? Кто? — теребила ее Глаша, а та сморщилась от боли и обхватила голову руками.
Вот тогда обезумевшая от увиденного Глаша и бросилась в барак, который мгновенно встал на уши. Женщины в полном составе помчались туда, где случилась трагедия. А вскоре на шум прибежали офицеры и охрана. Они живо удалили посторонних, и сосредоточенный майор Агреков приступил к тщательному осмотру и дознанию. В числе других Егорыч тоже ознакомился с результатами этого ночного нападения. Приборы разбиты, трубы перебиты и сломаны: скорее всего, орудовали ломом, сиротливо валявшимся около входной двери.
Пострадавшую Тихоню уже перевязали и привели в чувство. Сидя на табуретке, она производила жалкое впечатление: от вдавленной узкой челюсти ее подбородок казался острым. Она в подавленном состоянии уставилась в пол, словно именно там была начертана отгадка, и с выражением трагической обреченности молчала, будто заранее уже знала, что всю вину взвалят на нее. Ее убийственный вид говорил, что никаких оправданий у нее нет и она не заслуживает снисхождения, поэтому заблаговременно вынесла себе смертельный приговор. Еще раз осмотрев котел, тучный майор, грозно надвигаясь на нее, спросил:
— Что скажешь, Тихомирова? — Та даже не шелохнулась, будто ничего не слышала. — Ясно. Тогда рассказывай все по порядку.
Она еще больше съежилась, а он напирал:
— Ты не молчи и не мычи.
И тогда она выдавила из себя:
— Не знаю, ничего не помню.
— Ты мне дурочку не валяй. Говори, иначе сама под суд пойдешь. Ты только посмотри и сама прикинь: кочегарка почти полностью выведена из строя. А ремонт знаешь, во сколько нам обойдется?! Хорошо еще не зима, а то бы все замерзли, — продолжал давить майор Агреков, пытаясь хоть что-то стоящее выбить из нее.
Тихоня в слезы, а поскольку платка у нее не оказалось, то растирала их грязной рукой по всему лицу. Тогда включился капитан Глухов.
— Вот что, чем нюни разводить и сопли распускать, ты лучше вспоминай. Давай, напряги свою память. Начни с того, у кого и во сколько приняла смену и так далее.
Она сбивчиво начала, а когда подошла к самому главному, то припомнила только, что в дверь кто-то сильно постучал, она открыла, а там никого. Вышла, думала, кто-то за дверью спрятался... и тут сзади получила по голове. Очнулась на полу.
— Кто? — зарычал майор и стукнул по столу.
— Не знаю, не видела, — снова жалобно залепетала Тихоня.
— Пиши объяснение — может, по ходу вспомнишь.
Наблюдая эту неприглядную картину, Егорыч пришел к неутешительному выводу: следствие зайдет в тупик. Кто напал, она не знает, свидетелей нет, а следы затоптали. Да и на ломе десятки отпечатков пальцев.
«Какие же мы все-таки разные. Можно оставить в жизни свой скромный след, а можно и грубо наследить. Каждый выбирает свое. Чем больше я задумываюсь об этом, тем увереннее прихожу к выводу, что люди сильно отличаются друг от друга: одни проповедуют мир между прошлым и настоящим, а другие — войну с прошлым и будущим... А вражина среди нас все-таки затесалась. Вот кому помешала наша кочегарка? Хотели отомстить Тихоне — так она безобидная как мышь и вряд ли кому не угодила или слово грубое сказала. Нет, дело не в ней. Это ЧП надо воспринимать как дерзкий вызов и удар именно в наш командирский адрес, точнее, в нашу спину, причем скрытый и коварный. Ищите, мол, теперь меня, а я вам потом еще не один сюрпризик подкину».
В тот же день из города примчался молодой следователь, который хоть и рьяно с первых минут взялся за дело, но, изучив все обстоятельства на месте, сразу помрачнел: найти преступника или преступницу по горячим следам не получится. А утром лейтенант милиции Кравец заспешил в райотдел, где его якобы ожидали более серьезные уголовные дела.
Местные сыщики сразу поняли причину такой спешки: чтобы вовремя доложить руководству, а заодно посоветоваться, что делать дальше. Хотя ответ сам напрашивался: ждать.
Покончив с горящими делами, с первыми лучами приветливого солнца Егорыч тайком ускользнул на охоту — ох и соскучился же он — и двое суток бродил по лесам и болотам в поисках дичи. Последнюю ночь он провел на озерах, для него она оказалась какой-то тревожной и почти бессонной. Видимо, под воздействием тусклого отсвета хмурого набухшего неба сначала ему виделись невзрачные и безрадостные картины. Затем произошло некое просветление, а вскоре из недр его памяти всплыли и некоторые приятные эпизоды. Позже почему-то вспоминались отдельные случаи из детства, а оно для него — сладкая пора, потому что с годами стираются все былые ошибки, промахи и недостатки, а остаются только яркие праздники и светлые денечки. Затем в полудреме его унесло в другое счастливое время, где за одним длинным столом, как на раздольной деревенской свадьбе, разместились самые близкие ему лица. Они словно специально были заботливо собраны воедино, чтобы можно было одним взглядом охватить сразу всех. Он смотрел на них и любовался, а взволнованная душа его не могло не радоваться такому родственному свиданьицу по неизвестному поводу. Затем всех разом вытащила из-за обильного стола голосистая гармошка. И он вместе со всеми резвился и позволял себе все, о чем в другое время не мог и мечтать. Как в сказке он совершал и то и это, что только хотелось его неугомонной душе. При этом делал это без оглядки на других и ни о чем не жалел, так как зрелыми родственниками все приветствовалось и поощрялось. И вдруг сквозь время и расстояние его мгновенно перенесло в этот угрюмый поселок, где он по-прежнему веселился — словно продолжалась его безоблачная, но уже возмужавшая и взрослая жизнь. К наиболее ярким эпизодам этого периода, конечно же, относились его семья, уникальная природа, праздники и концерты художественной самодеятельности, которые ставились своими силами: хоть и не профессиональными, зато с огоньком и азартом.
А началось все банально просто. Однажды после очередной крупной ссоры обеспокоенная Артистка обратилась к женщинам:
— Вам скучно прозябать и собачиться друг с другом не надоело? Посмотрите, во что вы превратились! Да вы уже оскотинились и озверели. Забыли, что из кусочков чужих несчастий не склеишь свое счастье? А давайте что-нибудь такое придумаем, чтобы изменить свою серую и поганую жизнь. Откройте в себе таланты. Еще Паскаль говорил: «Чем больше люди имеют ума, тем больше они находят людей оригинальных. А обыкновенные люди не находят разницы между людьми».
Не скрывая своей ухмылки, к ней подошла Гангревская.
— Да ты не воспринимай наши стычки и распри так близко к сердцу. Мы так глупо развлекаемся. Дурак от умного отличается тем, что хочет казаться умным, а умному иногда хочется подурачиться. А выводы делай сама.
И все же Артистке удалось хоть как-то объединить некоторых женщин, внести свежую струю в их однообразную тусклую жизнь. Да, раньше они это часто практиковали, устраивали концерты почти к каждому празднику. Заводилой, конечно же, являлась неугомонная Ксения Куприянова, которую он даже во сне вспомнил добрым словом. Когда она пребывала в хорошем настроении, улыбчивые ямочки на раскрасневшихся щеках становились еще глубже и привлекательнее. К ней все относились с какой-то особой, почти родственной симпатией. Как и другим, Егорыч тоже посвятил ей несколько слов: «Мир двулик, асимметричен, а Артистке симпатичен».
С трудом, но ей все же удалось переломить ситуацию. Поскольку талантов местного значения и желающих принять участие не просто хватало — они были даже в избытке, — то специальной культурно-просветительной комиссии — в ее состав непременно входил и капитан Егорыч, как его некоторые называли за глаза, — приходилось производить тщательный и принципиальный отбор самых достойных.
Цензура отличалась чрезмерной строгостью, поэтому в программу включались только классические и общепризнанные советские произведения, носившие строго идеологический и воспитательный характер. А как же иначе: учитывалось все, в том числе и то, что спецконтингент нужно приобщать к великому искусству и перевоспитывать на шедеврах русской и мировой культуры, чтобы они приобщались только к прекрасному, задумывались о смысле жизни и постепенно встали на правильный путь, путь исправления. Так что концерты получались довольно разнообразные по жанрам, направлениям и вкусам: в них неизменно присутствовали народные песни, романсы, танцы, стихи, басни, клоунада и даже фокусы. А начиналась торжественная часть программы сводным хором, из которого решительно изгонялись только самые бездарные, безголосые и абсолютно лишенные слуха — вот в этом вопросе Артистка и члены комиссии проявляли деликатность и терпимость, но не всепрощенчество. А что касается репертуара, то порой дело доходило даже до серьезных споров, которые, как правило, разрешались очень просто — командно-волевым решением начальника спецпоселения, наделенного по совместительству полномочиями главного художественного руководителя.
В последнее время в почете был Дмитрий Шостакович и его знаменитая «Песня о встречном», а автор слов Борис Корнилов вообще не упоминался, поскольку в феврале 1938 года был расстрелян за антисоветскую деятельность. Поэтому ведущая или вообще не упоминала его или объявляла, что «слова народные». После взмаха дирижерской палочки хор бодро начинал:

Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречала река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая,
В цехах звеня,
Страна встает со славою
На встречу дня!

Поскольку любое разумное творчество поощрялось, не только выступление хора, но и каждый номер воспринимался на ура. Доморощенных артисток долго не отпускали со сцены, им громко хлопали, кричали «браво». В общем, все проходило на высоком уровне и по приему публики ничем не хуже, чем в Большом театре, где Егорычу довелось побывать только один раз и то по большому блату — на то он и Большой, чтобы вмещать только узкий круг лиц! Разница заключалось только в количестве зрителей и в качестве люстр, что не могло не сказываться на освещении. А когда на красочную сцену снова выходил сводный хор с заключительной песней, то зрительный зал, несмотря на то что всегда украшался заботливо и с любовью, выглядел сиротливо-пустынным. Зато рукоплескали ему от всей души, потому что большинство благодарных зрителей и по совместительству исполнителей аплодировали сами себе. И совершенно неважно, что не из зала, — главное, громко и от всей женской души.
После торжественной части все предпочитали немного расслабиться и снять свойственное в таких случаях творческое волнение и артистическое напряжение. Заканчивались эти мероприятия танцами и плясками с залихватскими частушками. Егорыч об одном всегда просил:
— Чтобы никакой политики... И, пожалуйста, без едкой критики... Вам что, других тем не хватает? Так я вам подскажу.
Никто этого не хотел — еще этого не хватало, — но где найти грань допустимого между враждебным текстом и не очень явным, носящим обычно двусмысленный характер. Поэтому местным солисткам — в основном из сельской местности, они в этом плане большие мастерицы — порой приходилось рисковать, прикрываясь всеобщим смехом присутствующих. А это главное мерило исполнительского мастерства и самого искусства в этом жанре. Вот и в последний раз, в Международный женский день, они разошлись не на шутку. Тон задала заводная Казачка, которая аккомпанировала на баяне не только себе, но и всем:

Застанешь мужа ты врасплох—
И сразу: «Сволочь! Чтоб ты сдох!»
А если не поймаешь,
Что любит — не узнаешь.

Ее поддержала языкастая Инка:

Навестил меня знакомый:
Уверял, что удалец!
Как к кровати был прикован,
Так потух его конец.

Тут же на середину танцплощадки выбежала худосочная Кулачка и, не стесняясь своей бородавки, лихо спела с притопом:

Раз зашла я в огород,
Накопала хрена,
Не щадила свой я рот —
Сразу охренела!

Остальные тоже загорелись, и число солисток сразу увеличилось. Кулачку сменила Купчиха:

Я любила и страдала:
Все искала жениха,
Не хотелось мне нахала,
Так нашла я «лопуха».

Мордовка Рузава распустила цветастый платок на плечах — сзади получился красивый треугольник — и пустилась в пляс.

С милым я встречала зори
И купалась с ним всю ночь,
Но огрызок опозорил,
И сбежал миленок прочь.

За ней солировала чувашка Шернесса, которая схватила за руку Егорыча, вывела в центр и звонко пропела:

Дорогой ты мой миленок,
Несмышленый жеребенок,
Научись сначала ржать —
От тебя начну рожать.

Он тоже знал немало частушек и выплеснул одну из них:

Один любил подносы,
Другой любил доносы,
И был он делу верный,
Раз осужден был первый.

А были случаи, когда из клуба или барака доносились тихие и раздольные, как эти необъятные края, напевные песни. Услышав слаженные голоса, насыщенные теплотой и душевностью, пройти мимо было просто невозможно. Егорыч и не думал упрямиться, поэтому всегда заходил с большим желанием и наслаждался бесплатным концертом местной художественной самодеятельности. Незаметно присев где-нибудь в тени или с краю, он наблюдал за певуньями: в этот момент у них и лица были совсем другими — вот что делает с людьми хорошая песня! А главными исполнителями все же были одинокие женские души, которые до слез, до нестерпимой боли истосковались по дому, по родным и близким. Он искренне сочувствовал им и старался всячески поддерживать: где добрым словом, где обыкновенным вниманием, а где конкретным делом.
Очнувшись, капитан задумался и признал: «Во сне все же больше шансов столкнуться со счастьем — улочки, что ли, там более узкие?!»


ГЛАВА 14


Вот и на этот раз он после удачной охоты вечером навестил женщин, чтобы порадовать их свежей дичью, а они привычно утешили его распахнутую душу замечательными народными песнями. Словно по заказу.
— Спасибо, милые женщины, за доставленное удовольствие. Набегался я по лесу. А теперь душа и тело отдохнули и набрались новых сил.
Бережно поставив роскошный баян на топчан, Елена Шаповал сделала скромный поклон, а затем выдала:
— Жизнь то сильно сжимает нас, то разжимает, как меха баяна или гармошки. Нам ничего другого не остается, как терпеть и воспринимать все как должное. Вот мы и поем, а заодно предаемся воспоминаниям и попутно размышляем под народные мелодии. Что еще остается?
Добродушный Егорыч покосился на нее и заметил:
— Сегодня твой баян и твоя душа почему-то излили особую грусть. Что-то случилось?
— Что тебе сказать... Если радоваться тому, чего нет — сочтут за идиотку. Какова жизнь, такова и музыка, таковы и стихи. Ты же знаешь, все исходит отсюда, — она указала на объемную грудь и как-то безрадостно пояснила: — А там все съежилось и болезненно скукожилось, потому что в тяжкой неволе.
— Если там накопилось столько грусти, надо что-то делать, — посоветовал он.
Она взглянула на него, выпятила нижнюю губу и продолжительно выдохнула:
— Да что я могу сделать? Ты — и то не можешь.
— Ошибаешься, могу дать дельный совет: наполнить ее необузданным весельем и неистребимым оптимизмом. Главное, милые женщины, не унывать и верить в хорошее, в светлое завтра. Грустный человек борется с горем слезами, а веселый — юмором.
— А ты сам-то веришь? — усомнилась Генеральша.
— Да, я просто убежден, что силы добра обязательно победят силы зла. Вот увидите. Потерпите, и все образуется.
— И когда же это случится? — засуетилась заинтересовавшаяся Помещица. — Очень скоро или когда все сдохнем здесь? Учти, слишком поздно нам не надо, все должно быть вовремя и со вкусом.
— Разбежалась... Конечно, не сразу. Но это обязательно произойдет. И в первую очередь все зависит от нас. А мы все враждуем, воюем, завидуем, ненавидим... Нет между нами единства. Даже среди вас раскол, будто между вами то и дело пробегает черная кошка.
Философ устремила свой палец в потолок.
— А может, это наша всевышняя кара или судьба? Вот хочешь не хочешь, а все же должны мы пройти это тяжкое испытание, чтобы потом смыть все грехи, очиститься и начать совершенно новую жизнь.
— Вполне возможно. Но что же такое должно произойти, чтобы мы наконец-то объединились, устранили все препятствия к этому?
Наступила глубокая тишина, включившая в работу не только мозг, но и каждый чувствительный нерв и клеточку. От такой непосильной работы и сильного нервного напряжения у некоторых даже выступил пот, причем не обычный, а самый настоящий — трудовой. После основательных размышлений внешне невозмутимая Генеральша выдала:
— Уверена, что этот интерес или совместное дело должны быть не пустяшными. Что-то очень серьезное! Жизненно важное, в чем должны быть заинтересованы все.
— Согласен. Общая идея, общая радость или преодоление большой общей беды! Мне кажется, что нас может объединить стремление построить счастливое общество. Вот зададимся этой целью, и все мелочи, обиды и противоречия постепенно исчезнут, растворятся в потоке больших общих забот и грандиозных планов. А нет — победит сильнейший, в ущерб остальным — таков закон джунглей и тайги. А он дикий, несправедливый. И тогда не видать вам никакого равенства и братства. Да и подлинной свободы.
А тут и Попадья, которой Егорыч тоже посвятил свое двустишие: «И на телеге не объехать Попадью: она напоминает всем бадью», решила внести свою лепту в этот нравоучительный разговор.
— У нас должен быть один Духовник — Христос, а учение Его — кроется в Евангелии. Что такое судьба в христианском смысле этого слова? Суд Божий в земной жизни человека, суд Бога, воздавший человеку уже на земле по грехам и заслугам его. Но кому-то достается не в полной мере, так что всем нам есть к чему стремиться. Все мы должны самозабвенно молиться, работать над собой и совершенствоваться.
— Мы постараемся, матушка, — в шутливой форме заверил ее Егорыч.

Деньки-близнецы не больно-то радовали поселенок приятным разнообразием, поэтому любой эпизод, уж не говоря про событие, хоть как-то скрашивали и приукрашивали наскучившую жизнь, разрушали застойную и просто губительную монотонность.
Монархистка Романова любила посудачить про своих никчемных конкуренток, незаслуженно относящих себя к великосветским особам и привилегированной элите поселка, но еще больше ей удавалось назойливо брюзжать про свою нелегкую долю. Однажды при очередном ее нытье-бытье случайно оказался Егорыч, который не удержался и решительно возразил. Ее лицо вдруг вытянулось и вспыхнувшей краснотой выдало внутреннее напряжение, однако она умела владеть собой, и тут же ее впечатлительные щеки не только перекрасились, но и значительно изменились, сделавшись холодными и почти каменными, выразив свое возмущение. Да, не ожидала она такого внезапного поворота событий. Но и его понять можно, он всегда отличался принципиальностью по серьезным вопросам, особенно если они касались истории: не любил он и всячески противился, когда ее сознательно или по незнанию своему искажают или бессовестно лгут.
— Да не расхваливай ты жизнь при царизме. Рабочему человеку ох как несладко жилось в то время.
— И поэтому вы митинговали, бастовали, грабили, громили, убивали?..
— И такое бывало, но делалось это от отчаяния. А что оставалось? А еще напомню: раньше, при хваленом вами царизме, богатых убивали одиночками, а бедных — тысячами. Скажи, почему такая жестокость и несправедливость? А ведь люди перед Богом и царем равны.
— Потому что нас было мало, а вас — тьма.
— Вот видишь, Екатерина Федоровна, ты одной фразой четко ответила: все потому, что вы в нас людей-то не видели, не замечали, даже презирали и то скопом. Вот в чем заключалась ваша царско-боярско-помещичья «любовь» и «забота». И после этого вы еще смели на что-то надеяться, ждали ответной народной любви? И напрасно. Вы получили то, что заслужили: взаимную ненависть, озлобленность и беспощадность.
Не отрывая потухшего взгляда от пола, обескураженная Романова закусила нижнюю губу, чтобы не нервировала своей дрожью, и продолжала сидеть насупившись. А уверенный в себе Егорыч продолжал наступать:
— Не просто так в народе говорили: подальше от царей — и голова целей. Вы думаете, короли чем-то лучше? При всех самодержцах простому народу жилось нелегко. А что касается выселок, то это порождение столыпинской земельной реформы. Сотни тысяч крестьян поверили, увлеклись царскими обещаниями, обрадовались обещанной свободе, скорому обогащению и непременному процветанию. А что получилось на деле? Вместо самостоятельности и благоденствия — новое разорение, кабала, чудовищные страдания. А все потому, что политический курс царского правительства заключался в разобщении крестьянства и повсеместном насаждении кулачества путем вытеснения крестьян на отруба, выселки, хутора... Выделяемой земли вроде бы много, а пахотной — с ладонь. Все остальное — то заболочено, то залесено, то уже занято. Годами пришлось раскорчевывать, осушать, облагораживать. Так и жили с горем пополам, а тут вдруг эта лихоманка — война.
При упоминании слова «война» женщины сразу оживились и протестующее зашумели, потому что на непонятном им генном уровне презирали и даже внутренне не переваривали его, так как она, проклятая, принесла с каждую семью столько горя, что они предпочитали не вспоминать об этом.

Но та война, Первая мировая, началась в 1914-м, а новая еще не грянула, поэтому жизнь продолжалась по прежнему сценарию, хотя будущее виделось всем разным и совершенно непредсказуемым.
После завтрака Егорыч зашел в барак и ощутил насыщенное дыхание всеобщей ненависти, которое пахнуло на него резким спертым воздухом — лишь кое-где пробивались светлые ростки чистосердечной и обнадеживающей радости. Да, некоторые женщины были рады его появлению, и он сразу почувствовал их и мысленно поблагодарил.
А заглянул он очень вовремя, поскольку разговор шел не шуточный, а настолько серьезный, что лучше бы не вмешиваться: только тихо слушать и на ус наматывать. Попадья, видимо, по чьей-то просьбе рассказывала о семи смертных грехах. Сначала ему показалось неинтересно, но он все же решил дослушать до конца.
— Наследственность и окружающая среда сильно влияют на человека и его поведение. Гнев — самый главный грех. Бешенство от слова «гнев», а вселил его не кто иной, как бес. — Егорыч внимательно слушал и чувствовал, как она волнуется, но помочь ей ничем не мог. — Гнев прежде всего разрушает самого себя. А праведный гнев имеет положительный характер, проявляется при защите слабых, даже от всяких ругательств, не говоря уж при защите своего дома и Отечества.
Единственный среди присутствующих мужчина сразу возликовал: «Вот они мудрые слова. Низкий тебе поклон, Ульяна Филипповна».
А она сбивчиво продолжала:
— К сожалению, я не мастерица рассказывать. Вот мой муж — он мастак был. Я заслушивалась его. Но как могу — извините, если что-то не так или перепутаю. Так вот душа грешника обречена на вечное страдание, ей прямая дорога в ад. Смертный грех — так в христианстве принято называть сознательно нераскаиваемый грех — ведет к неминуемой гибели души. Вопреки распространенному заблуждению, концепция «Семи смертных грехов» не является частью христианского догматического вероучения, а является попыткой католической церкви классифицировать греховность человека. В Новом Завете указан только один грех, который не будет прощен человеку, это явное отвержение Божественной благодати и присутствия Святого Духа. Например, безоговорочные чудеса, явленные Христом, которые отвергаются с корыстной целью неверия в Бога: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится людям; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем.
В православии смертным грехом считается тот грех, в котором человек сознательно не раскаивается. В Книге Притчей говорится, что Господь ненавидит семь вещей, что Ему противны: гордый взгляд; лживый язык; руки, проливающие невинную кровь; сердце, кующее злые замыслы; ноги, быстро бегущие к злодейству; лжесвидетель, наговаривающий ложь; сеющий раздор между братьями. Он предупреждает: «Сын мой! Храни заповедь отца твоего и не отвергай наставления матери твоей; навяжи их навсегда на сердце твое, обвяжи ими шею твою. Когда ты пойдешь, они будут руководить тебя; когда ляжешь спать, будут охранять тебя; когда пробудишься, будут беседовать с тобою: ибо заповедь есть светильник, и наставление — свет, и назидательные поучения — путь к жизни, чтобы остерегать тебя от негодной женщины, от льстивого языка чужой».
Библия не приводит точного списка грехов, но предостерегает от их совершения в десяти заповедях. Список восходит к восьми помыслам.
Ее остановила Полька.
— А мне известно следующее: в 590 году Папа Римский Григорий Великий пересмотрел список, сведя отчаяние к унынию, тщеславие к гордыне, добавив похоть и зависть, и убрав блуд. В результате получился такой список, используемый и Папой Григорием I и Данте Алигьери в «Божественной комедии»: похоть, обжорство, алчность, уныние, гнев, зависть, гордыня. Концепция семи смертных грехов получила распространение после трудов Фомы Аквинского в XIII веке. По учению католической церкви к «смертным грехам» относятся: гордыня, то есть высокомерие; зависть, чревоугодие...
— А что это такое? — уточнила Барыга зычным голосом.
— Обжорство. Неужели ты даже этого не знаешь, овечка заблудшая? Помни: умеренность в пище — это каторга для обжор. Затем идет блуд...
Вытаращив глаза, Ирма не могла удержаться, чтобы не продемонстрировать свою игривость.
— С обжорством все понятно — многие этим страдают, а вот второе слово лично у меня вызвало массу вопросов. Вроде бы до боли знакомое, а вспомнить не могу.
— Похоть, похоть и еще раз похоть. Вспомнила, запомнила? И не придуривай — у тебя и других недостатков хватает. Далее следуют гнев, который предусматривает злобу, алчность — это жадность, уныние.
Торопливо высказавшись, она с облегчением замолчала, взгляды женщин снова устремились на Попадью — ей ничего не оставалось, как продолжить.
— Православная святоотеческая традиция, основываясь на Священном Писании, называет смертным грехом любой грех, в котором человек сознательно не хочет раскаиваться, понимая при этом, что этот грех отдаляет его от Бога. Однако в православии существует концепция 8 греховных страстей: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордыня. Страсти являются извращением естественных человеческих свойств и потребностей. По сути, греховная страсть — это пользование благом (даром) от Бога вне Бога. В человеческой природе есть потребность к пище и питью, стремление к любви и единению с женой, а также к продолжению рода. Но гнев, еще раз подчеркиваю, может быть праведным, например, к врагам веры и Отечества, а может привести и к бессмысленному и ничем неоправданному убийству. Бережливость может переродиться в сребролюбие. Мы скорбим о потере близких людей, но это не должно перерастать в отчаяние. Целеустремленность, упорство не должны приводить к гордости.
— Так кто с этим спорит, — пожала плечами Кулачка. Тучная Монархистка одной грозной фразой чуть ли не раздавила ее — та больше ни разу даже не пискнула.
— Попробовала бы только.
Не обращая внимания на второстепенные реплики, сосредоточенная Попадья негромко продолжала:
— Об искажении естественных человеческих свойств и страстей могут служить следующие пояснения: удовольствие от умеренного приема пищи — искажение Богом данной способности становится страстью чревоугодия; удовольствие в честном браке от физического единения плоти с женой — искажение Богом данной способности становится страстью блуда; обладание материальным миром во славу Бога как умножение любви — искажение Богом данной способности становится страстью сребролюбия; праведный гнев на зло и неправду, защита ближнего от зла — искажение Богом данной способности становится страстью гнева (в данном случае он неправедный) на неудовлетворение потребности; удовольствие от умеренного отдыха после труда — искажение Богом данной способности становится страстью печали (рождаются скука, лень); радость в душе вне зависимости от внешних обстоятельств — искажение Богом данной способности, становится страстью уныния (отсюда и отчаяние, мысли о самоубийстве); радость от созданного творения (реализованной мысли, слова, действия), имеющее в основе Благое начало — искажение Богом данной способности становится страстью тщеславия; любовь к Богу и ближнему, смирение — искажение Богом данной способности становится страстью гордости; опасность греховных страстей состоит в том, что они порабощают душу и отдаляют от нее Бога. Где присутствует страсть, там из сердца человека уходит любовь. Сначала страсти служат удовлетворению извращенных, богопротивных, греховных потребностей людей, а потом люди сами начинают служить им: «Всякий, делающий грех, есть раб греха».
После этих слов в бараке будто остановилось время и воцарилась гробовая тишина, которую никто не имел права нарушить, словно сейчас решается самый главный вопрос кому куда: одним душам прямая дорога на небеса и в рай, а другим — в ад.
Никому не мешая, Егорыч размышлял о своем: «Как много общего в православии с нашей большевистской идеологией. В первую очередь это любовь к Родине, добросовестный труд на благо общества, забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния, коллективизм и товарищеская взаимопомощь, гуманность и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат. Далее честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность, взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей, братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами».


ГЛАВА 15


Приятным задорным утром капитан после завтрака с хорошим настроением направился в штаб. На площади под немым репродуктором заметил несколько женщин, которые что-то обсуждали. Подошел и бодро поздоровался, однако ответной приветливости в его адрес не последовало: наоборот, суровые лица обдали его откровенным холодком. «Может, я не вовремя?» Он уже собирался уйти, но что-то его остановило.
Обратив внимание на задумчивую Монархистку, Егорыч отметил про себя: ушла в себя.
— Екатерина Федоровна, что с вами?
— А? Что? — очнулась она и растерянно огляделась.
— Да вид у вас какой-то тусклый, убиенный.
— Потому что я мысленно оплакиваю убиенного Николая II Александровича и его семью. Сегодня день его рождения, — уловив на себе недоуменные взгляды, она повторила: — По новому стилю 18 мая 1868 года он явился на свет. А расстрелян 17 июля 1918 года в Екатеринбурге.
— И что теперь? — уставилась на нее Эсерка. — Вместе с тобой слезы проливать? Пустое это. Ты лучше думай, как самой выжить.
— Да что я... и что моя жизнь? А вот он — император Всероссийский, царь Польский и Великий князь Финляндский. К сожалению, последний император Российской империи. В 1892 году он стал полковником, кроме того, от британских монархов получил почетные чины: в 1908 году — адмирал флота и в 1915 году — фельдмаршал британской армии.
— Зачем ему столько? И как тебе удается все держать в голове? — удивился капитан, даже не надеясь услышать четкого ответа.
— Это свидетельствует об уважении и признании. Если бы не ваши революции, как бы мы сейчас жили!
— Вы бы — превосходно. А простой народ? Почему-то чета Романовых да и вы, имущие, частенько забывали о нем. Уж больно избирательная у вас память. Да и стоит ли гадать, что было бы, а чего нет. История не имеет обратного хода. Лучше заглядывать вперед, а прошлому давать объективную оценку. А там не так уж и сладко жилось неимущим людям.
— Значит, не заслужила лучшей доли эта чернь, среди них одни бунтари, лодыри и пьяницы.
— О как?! — возмутился Егорыч и огляделся: все ли придерживаются такой обобщающей точки зрения в отношении народа. Однако женские лица покрылись тайной непроницаемостью. — А не лучше ли нам заглянуть в суть и найти причины?
Судя по ее решительности, Монархистка ко всему была готова.
— Экономика России показала свою эффективность как в довоенные годы, так и в годы Первой мировой войны. Я читала в газетах, что в 1916 году по сравнению с 1914 годом ежегодное производство ружей удвоилось, пулеметов — увеличилось в 6 раз, снарядов — в 16 раз, самолетов — в 3 раза. Ощущаете? Для доставки импортного вооружения из Мурманска специально построили железную дорогу. К лету 1916 года Россия сумела полностью вооружить 60 армейских корпусов.
В диалог непримиримых вмешалась Генеральша.
— Лучше бы столько пушек, пулеметов, винтовок, самолетов, броневиков и боеприпасов изготовили в 1912-м или в крайнем случае в 1913-м. А не в 1916-м, когда война была уже в разгаре. Я хорошо помню 1913 год, как Николашка отмечал 300-летие династии Романовых: сколько он посетил городов! И с какой помпой! Всюду были пышные приемы для знати и прочие роскошные мероприятия! Лучше бы он эти деньги потратил на подготовку к будущей войне: сколько бы жизней спасли, да и итоги Первой мировой могли быть совсем другими. — У Монархистки от злости затряслась нижняя губа. Пока она пребывала в растерянности, Клавдия Борисовна вздохнула в задумчивости. — За три века Россия всякое повидала: и смуты, и восстания, и войны. Если честно, то и цари были разные, и вели они себя по-разному. Были среди них и великие, были и посредственности, не обошлось и без... — Она не решилась вслух дать им свою жесткую, но вполне справедливую, на ее взгляд, оценку. — А сколько они погубили друг друга в беспощадной борьбе за престол! Даже младенцев из числа прямых наследников не щадили.
— Вот вам и богоизбранные! — съязвила Эсерка, и ее рот так сильно скривился, что она походила на юродивую.
— Да что вы все набросились? Забыли, что после Смуты в 1613 году Земский Собор большинством голосов избрал Михаила Федоровича и как тогда в Костроме посольство из представителей разных чинов уговаривало 16-летнего юношу взойти на законный престол. Это известие было встречено Михаилом «с великим гневом и плачем». Он сказал, что не хочет быть царем. Его поддержала мать.
— Хорош будущий царь. Испугался и спрятался за маму, — взорвалась Эсерка, но тут же остыла: — Хотя в таком возрасте немудрено.
— Старица Марфа, мать Михаила, была неплохо осведомлена о положении в стране и прекрасно понимала, что на престоле ее сына ждут огромные трудности, а возможно, и бесславная гибель. Поэтому она долго не соглашалась благословить Михаила на царство. Архиепископ Феодорит со освященным Собором, боярин Федор Иванович и весь царский синклит со слезами умоляли ее многие часы. Когда это не помогло, использовали последнее средство: архиепископ Феодорит с Авраамием Палицыным взяли иконы и стали молить старицу, говоря, что сам Бог повелел избрать ее сына царем, отказ же вызовет его гнев. Только после этого мать благословила Михаила. А отец его в это время находился в плену у поляков. И все же Михаил решился. С тех пор Романовы и правят, а Россия стала огромной и сильной. Да если бы не Романовы, она давно бы раскололась на княжества и мелкие угодья, а ее большая часть оказалась бы под поганой пятой алчных варваров. Так что монархия Романовых внесла огромный вклад в укрупнение и укрепление Российской империи.
— Никто не оспаривает их общий вклад и роль в истории, но, признай, были среди Романовых и деспоты, и реакционеры, и не совсем достойные люди, без которых вполне можно было бы и обойтись. От этого Отечество только выиграло бы, — прямолинейно выразила свое мнение Генеральша. — Лучше побольше бы среди них оказалось таких, как Петр I, Екатерина Великая, Александр II, Александр III... Но, к сожалению, далеко не все оставили о себе следы славных побед, великих реформ и существенных преобразований.
Но Монархистка упорно стояла на своем:
— И все же Россия развивалась, продвигалась, росла и стала...
Покачивая несогласной головой, Егорыч усмехнулся.
— Но не такими темпами, как хотелось бы. Между русскими монархами и народом никогда не было единства. А без единения трудно постоянно развиваться и побеждать. Так что все цари в первую очередь думали только о себе, своем дворе и богатой знати, а о народе вспоминали, когда вспыхивали мятежи или начинались войны. Если при царизме все было замечательно и прекрасно, так что же мы проиграли Крымскую войну, которая велась в 1853–1856 годах? Или ты сознательно забыла ту злополучную войну между Российской империей и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства? Так я напомню: боевые действия разворачивались на Кавказe, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Черном, Белом и Баренцевом морях, а также на Камчатке. Однако наибольшего напряжения они достигли в Крыму.
Много людей там положили, а итог плачевный: союзникам удалось, используя нерешительность командования и техническое отставание русских войск, сконцентрировать превосходящие силы армии и флота на Черном море, что позволило им произвести успешную высадку в Крыму десантного корпуса, нанести российской армии ряд поражений и после годичной осады захватить южную часть Севастополя — главной базы русского Черноморского флота. Хотя на Кавказском фронте нашим войскам удалось нанести ряд поражений турецкой армии и захватить Карс, однако угроза присоединения к войне Австрии и Пруссии вынудила русских принять навязанные союзниками условия мира. Подписанный в 1856 году унизительный Парижский мирный договор потребовал от России вернуть Османской империи все захваченное в южной Бессарабии, в устье реки Дунай и на Кавказе; империи запрещалось иметь боевой флот в Черном море, провозглашенном нейтральными водами; Россия прекращала военное строительство на Балтийском море и многое другое.
А каковы итоги русско-японской войны?.. Почему не извлекли уроки и не подготовились к новой? К началу войны было вооружено только 35 корпусов, 18 месяцев армия оставалась почти безоружной. Или царь собрался воевать и прикрыть обозначившиеся бреши солдатским мясом? Ведь в 1914 году в армию и ополчение было призвано 5 миллионов115 тысяч, а к концу 1916 года общее число мобилизованных достигло 13 миллионов!
— Не знаю, откуда у тебя такие цифры? — с раздражением парировала Монархистка. — Несмотря на войну, экономика продолжала расти: по сравнению с 1913 годом она составила в 1914 году 101,2%, в 1915-м — 113,7%, в 1916-м — 121,5%.
— Во время всех войн она во всех странах растет, так что Россия не исключение. Зато внешний государственный долг в период с 1900 по 1914 год возрос в 1,4 раза.
— При этом население выросло со 133 миллионов в 1900 году до 175 миллионов в 1914 году, или в 1,32 раза. А валовой национальный продукт тоже вырос, аж в 2 раза! В 1913 году население России было в три раза больше населения Германии. В 1913 году единственной страной, которая могла соперничать с Россией по численности населения, были США. Тогда оно составляло чуть более половины российского.
— Да кто же против рождаемости. Но это происходило само собой, а не благодаря воле царя: народ-то был верующий, избавляться от ребенка считалось страшным грехом, да и откуда в лапотной стране, особенно в какой-нибудь глухой деревне, противозачаточные средства. Там и не слыхивали об этом. Так что не стоит рост населения считать исключительно царской заслугой. А вот эксплуатация крестьянства и рабочих была нещадная — отсюда и всеобщая ненависть. Достаточно вспомнить, что только в 1882 году вышел специальный закон, который урегулировал работу детей от 12 до 15 лет. А что было до этого, даже представить страшно.
— Ты все о плохом, а я хочу сказать о хорошем. В конце XIX — начале XX веков в России успешно проходила индустриализация. За 10 лет — с 1887 по 1897 год — промышленное производство в стране удвоилось! За 13 лет — с 1887 по 1900 год — производство чугуна выросло почти в 5 раз, стали — также почти в 5 раз, нефти — в 4 раза, угля — в 3,5 раза, сахара — в 2 раза. Быстрыми темпами шло строительство железных дорог.
— Нужда заставила, да и время оказалось благоприятным. Но накануне Первой мировой войны по сравнению с концом XIX века темпы существенно замедлились. В 1901–1903 годах произошел мировой кризис и сразу — резкое падение производства. В 1905–1914 годах темпы увеличения промышленного производства были в несколько раз ниже, чем в 90-е годы прошлого столетия. Темпы роста промышленности в тот период лишь ненамного опережали темпы роста населения России. Таким образом, возможности, существовавшие в царской России для ускорения промышленного роста, были в основном исчерпаны. Мы так и не смогли догнать Запад. Несмотря на временный экономический подъем, царская Россия не достигла паритета со странами Запада по абсолютным показателям промышленного развития. К 1913 году разрыв в подушевом ВВП достиг трех-, по другим данным — четырехкратного размера. Индекс человеческого развития составил лишь 1/3 от развитых стран. Да, Россия наряду с США, Англией, Францией и Германией входила в «большую пятерку», однако ее доля в совокупном промышленном производстве этой «пятерки» составляла лишь 4,2 процента.
А существенное отставание и серьезные недостатки в развитии промышленности сыграли немалую роль в событиях Первой мировой войны, когда русская армия оказалась хуже оснащенной вооружением и боеприпасами, чем другие воюющие страны. Так что вывод очевиден: в условиях царской России мы не способны были не только победить своих врагов, но и догнать по уровню развития западные страны. Эта задача в целом была решена только советским руководством, и то накануне Второй мировой войны, хотя, безусловно, эти успехи достались нам очень дорогой ценой.
— А я все равно за частную собственность, — огрызнулась Монархистка, почувствовав, что инициатива в их непримиримом и принципиальном споре переходит к Егорычу.
— Мое личное мнение, что частная собственность может быть эффективной только в сфере мелкого и среднего бизнеса, — высказалась Эсерка и взглянула на капитана.
— Но решить задачу быстрой индустриализации России и развития основных отраслей она не могла. А без этого нам грозил экономический застой, а слабых обычно порабощают и уничтожают страны-агрессоры. Ведь они день и ночь мечтают об очередном переделе мира. Поэтому в 20-х и 30-х годах нам нужен был резкий экономический скачок, так как возникла острая проблема и вопрос стоял о выживании и даже неминуемой гибели страны. Об этом грезили многие наши враги. А если бы мы упустили время или проявили преступную медлительность и не последовало бы стремительного развития промышленности, то и нас коснулся бы мировой кризис под названием «Великая депрессия». Причем по нам он ударил бы намного сильнее, чем по Западу. Вот в каких условиях приходилось трудиться, проявлять массовый героизм и выбиваться в мировые лидеры.
Все невольно задумались, и внезапно возникший разговор, напоминавший бушующий костер, словно выполнив свою задачу, также неожиданно затух, оставив вместо остывающих углей основательные мысли.
Эту тревожную ночь Егорыч плохо спал: обуяли его воспоминания. Сначала припомнилась ему новогодняя ночь в семейном кругу, когда он уверенно шагнул в новый век, XX век! Тот год и вправду выдался особенный. Его друзей, достигших призывного возраста — тогда это было 20 лет, — отправили в армию. В те годы призывали примерно треть, а он в числе остальных был зачислен в ополчение и проходил подготовку на военных сборах. Освобождались от призыва жители отдаленных мест, а также единственные в семьях сыновья или братья при круглых сиротах. А еще единственные внуки, ухаживающие за пожилыми бабушкой и дедушкой. Призыв рекрутов осуществлялся один раз в год. В артиллерии и пехоте служили три года, в остальных сухопутных войсках — четыре, во флоте — пять лет. В случае объявления войны ополченцы также обязаны были стать под ружье. Их называли «ратники-ополченцы» и «офицеры-ополченцы». И в 1914 году война все же грянула, тогда ее называли «Великой войной», «Большой войной», «Второй Отечественной», «Великой Отечественной», а также неформально — «германской», а в СССР еще — «империалистической войной».
Егорыч представил политическую карту Европы и продолжил экзаменовать свою цепкую память. Странами Антанты являлись: Британская империя, Франция и Российская империя. Накануне и в ходе мировой войны на стороне Антанты сгруппировалось более двадцати государств, а сам термин «Антанта» стал применяться для обозначения всей антигерманской коалиции.
Невольно он мысленно перенесся в холодные окопы тех военных лет, и мурашки пробежали по его телу. Да, пришлось и ему повоевать, пока не получил ранение. Однако задерживать свое полуночное внимание на различных эпизодах той затяжной войны, еще раз пережить дерзкие атаки, мелкие победы, относительные неудачи и горькие потери при отступлении он не счел нужным. Не хотелось ему подробно останавливаться на тех безрадостных событиях, вырванных из его военной биографии, и спустя много лет еще раз увидеть свое скромное участие в бескрайней и безжалостной мировой войне. Хотя отдельные бои казались ему героическими, но не испытывал он особой гордости и радости.
Непроизвольно он поспешил к общим итогам. В результате войны прекратили свое существование четыре империи: Российская, Австро-Венгерская, Османская и Германская, хотя возникшая вместо кайзеровской Германии Веймарская республика формально продолжала именоваться Германской империей. Страны-участницы потеряли более 10 миллионов солдат, около 12 миллионов убитыми мирных жителей, около 55 миллионов получили ранения.
Неужели Гитлер все же решится напасть на нас? Тогда последствия этой войны будут просто страшными.


ГЛАВА 16


В один из вечеров во время откровенной родственной беседы Анны Андреевны с внучкой присутствовала и Ульяна Филипповна Горчакова, прозванная из-за мужа-дьякона Попадьей. Она откровенно порадовалась за Анну Андреевну: вот, мол, молодец какая: даже несмотря на недомогание, все же находит время, чтобы заниматься нравственным воспитанием Симочки. А потому и сама решила внести свою лепту: как-никак все же педагог по образованию.
— На Руси утрата девственности до брака была чревата позором и многими бедами. Представление о необходимости соблюдения парнем и девушкой добрачного целомудрия восходило к православным канонам восхваления девственности и богоугодного аскетизма. Одним из неписаных законов игры в почетника и почетницу было сохранение верности друг другу.
Она вдруг остановилась и умиленным взглядом извинилась, снова предоставив слово Анне Андреевне. Та благодарно улыбнулась и продолжила:
— Считалось недопустимым, если девушка за сезон неоднократно меняла почетника. За это девушку-изменницу осуждали даже подруги. Они же разрешали брошенному парню наказать свою бывшую любушку.
— Как? — сорвалось с уст нетерпеливой Симочки.
Бабушка неторопливо прошлась по волосам своей гребенкой, которая застряла на темечке, и пояснила:
— Он мог при всех выразить ей свое презрение, вытащить ее за руку или косу из хоровода и прогнать прочь. Мог даже побить. Вот как!
— У нас тоже это практиковалось. Но редко, — добавила Попадья. — А мог даже отрезать ей косу, обмазать ворота ее дома дегтем или повесить на них детскую мальку, объявляя тем самым, что она «початая кринка», то есть утратившая девственность. Иногда дело доходило до драк, так как на защиту девичьей чести вставали ее отец и братья.
Она вдруг замолкла и с превеликим удовольствием углубилась в свои воспоминания. Снова очередь перешла Анне Андреевне.
— А девушка, оставленная своим почетником, должна была постараться вернуть его или наказать за измену. Если ей не удавалось, то она получала от подруг негласное разрешение на выбор другого. А вот бороться за парня открыто не позволялось. Иногда они обращались к помощи магии. Покинутая девушка тайком брала у обманщика платок, которым он вытирал пот, и бросала его в огонь со словами: «Как пот сохнет, так бы и он сох». А ранней весной использовались лягушки, когда они пели свои любовные песни. Считалось, если взять ее в одну руку, а другой подержать за руку своего милого, то он обязательно вернется. Или дать ему калачик, выпеченный из теста с добавлением сала голубя, и сказать при этом: «Как живут между собой голубки, пусть так же любит меня и раб Божий». Добившись его возвращения, девушка имела право тут же бросить неверного юношу. Этот поступок воспринимался как восстановление равновесия — обманщик получил по заслугам. Более смелые девушки могли и откровенно припугнуть, обещая навести на него порчу.
От этих слов наивная Симочка пребывала в недоумении, но уточнить не рискнула, полагая, что и так скоро все узнает — всему свое время.
— Для этого они могли обратиться к колдуньям. Если игровая пара в результате измены все же распадалась, то парень и девушка должны были вернуть друг другу все подарки.

Агреков почти каждый день занимался кочегаркой, но полностью отремонтировать ее так и не удалось. Егорыч знал об этом, поэтому предложил свои услуги, но майор пояснил, что одного желания тут мало. Субботний день выдался роскошный. После генеральной уборки дома и целебной бани капитан решил снова сходить на охоту. Вечерком он заглянул к Агрекову на огонек и за чаем пригласил его развеяться.
— Хочу на южные озера сходить. Может, вместе махнем?
— С удовольствием бы, но времени совсем нет. Позвонили из управления: срочно надо представить данные по подопечным. А там столько всяких вопросов! Куда им такие простыни в цифрах?
— Сочувствую. А что с розыском?
— Уголовное дело так и не возбудили: списали на незначительные убытки. Мы с Глуховым опросили всех — и представляешь, ни одной зацепки. За ночь почти все в туалет бегали, а кто именно в это время покидал барак — так и осталось тайной. Следов нет, отпечатков пальцев — тоже. А эта дуреха Тихомирова... Тихоня и есть тихоня: ни бе ни ме ни кукареку. У нее оказалось легкое сотрясение мозга, зато сколько крови — сам видел. Но, кажется, все обошлось.
— Видел. Да, она действительно ни рыба ни мясо. Я вот все думаю: почему она или они сделали это именно сейчас? Если уж совершать диверсию, то зимой — самое подходящее время: чтобы все трубы замерзли и лопнули. Тогда всем от холода до весны пришлось бы страдать.
— Видимо, кому-то так приспичило, вот и выплеснули всю свою злость и ненависть. К тому же зимой следы сразу приведут куда надо.
— Так в ночное время адрес один. К тому же наши любопытные женщины в любое время года и суток затопчут следы. Слушай, а ты никого накануне не наказывал?
Майор в задумчивости почесал за ухом.
— Да нет. Все как обычно.
— И все же затесалась среди нас зараза, затаилась и в любой момент может проявить себя и показать свое змеиное жало. Следует признать, что она хитра и не лишена ума. Ладно. Пожуем — увидим. А с кочегаркой как?
— Больше половины сделали, но никак не подвезут кое-какие приборы и еще что-то по мелочи.
— Какие? Неужели дефицит?
— Термодатчики, клапаны, прокладки, устройства регулирования давления, а самое главное — контрольно-измерительные приборы, так называемые КИПы. А без них ни одна комиссия не примет.
Озабоченный Егорыч уставился на висевшую на стене цветную репродукцию портрета Ивана Грозного, и невольно вспомнился разговор хозяина кабинета с одним странным солдатом, только что прибывшим в поселок.
— Извините, а это кто? Он что, ваш дальний родственник?
— Во-первых, правитель, хотя и в прошлом. А во-вторых, это предупреждение, что я в любое время могу стать им, поэтому лучше не будить во мне зверя. И в-третьих, для меня все подчиненные — дети. Сам запомни и другим передай, чтобы не доводили меня.
Взглянув на бородатый портрет, Агреков изобразил грозный вид: и хоть до идеального сходства было далеко, но выглядел он все равно устрашающе — недаром раньше тренировался. Поэтому ехидная ухмылка мигом слетела с худого лица солдата, вчерашнего сельского паренька.
— Намек на угрозу понял, хотя я и не ваш родной сын.
— То-то же. А ну за работу, а то и не заметишь, как я тебя усыновлю.
Улыбнувшись, Егорыч встал и пожелал майору удачи. После рукопожатия он подошел к двери и уже взялся за ручку... И в этот момент какая-то могучая неведомая сила просто заставила его оглянуться. Агреков уже с деловым видом читал какой-то документ, а Егорычу вдруг показалось, что он видит его в последний раз: в груди сразу кольнуло, и на душе так стало тошно, что он уже пожалел, что обернулся. А сознание подсказывало ему, что он далеко не просто так сделал это, а чтобы проститься. Возможно, навсегда.
Осудив себя за легкомысленную сентиментальность, он вышел на улицу и решительно потребовал от себя выбросить из головы эти крамольно-похоронные мысли. «Все будет нормально. А вернусь, мы с ним и попаримся, вдоволь наговоримся и выпьем за наше богатырское здоровье».
Деньки и вправду стояли на редкость теплые и приятные, поэтому Егорыч никак не мог усидеть на месте. Дождавшись утра, он быстро позавтракал и тотчас покинул притихший поселок. И не пожалел, потому что сотнями голосов зазвучал удивительный по красоте своей родной лес. Почти по-весеннему зазвенели колокольчики больших синиц, донеслись сверху куличьи голоса гаечек, а трудолюбивый дятел застучал по гнилушке с двойным усердием... Тонкий ценитель подобных концертов шел бесшумно и наслаждался, а в ногах проворный ветерок трепал сочную траву. Где-то совсем рядом раздался бойкий, ни на что не похожий посвист поползня — удивительной птицы, способной перемещаться по вертикальным стволам деревьев, словно по ровной земле. Как же здорово! Невольно душа Егорыча тоже запела, отчего резвый шаг увеличился в два раза.

Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песни деревни и села,
И любят песни большие города.

Нам песня строить и жить помогает,
Она как друг и зовет, и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

Он, как никто другой, знал речки и озера этого глухого района. А перед глазами мелькали рябчики и глухари, невольно он ощущал на языке привкус березового сока и таежного меда, который всегда хранился на южной заимке. Перед глазами вздымался крутой берег, а чуть поодаль начиналось разнолесье, где все чаще встречались ель, береза, осина, сосна... Несколько приятных часов умеренной ходьбы — теперь внимательному взору открылся совсем иной ландшафт и пейзаж. Под ногами стали попадаться небольшие кочки, поросшие осокой, а впереди, за кустами, блеснула чистая гладь. Кажись, дошел! — обрадовался он: ему не терпелось приступить к охоте.
Она удалась, покидать эти удивительные по красоте и богатые дичью края не хотелось. На ночевку остановился в глубоком логу, на берегу дымившейся реки. Пока он располагался, стайка из десятка желторотых корольков в поисках корма вылетела из сплошного леса, чтобы осмотреться и провести разведку. Крошечные большеглазые пичуги, словно бабочки, порхали среди ветвей опушки.
«Какая же красота! Неужели у кого-то поднимется рука, чтобы погубить ее?»

Войну ждали долго, к ней готовились, настраивались, а нагрянула она внезапно: 22 июня. Несмотря на ее грандиозную масштабность, Егорыч ничего о ней не знал и продолжал охотиться в южных смешанных лесах, богатых чистейшими озерами. Он отсутствовал всего-то четверо суток, а столько всего произошло за это время! И такого, что сразу не оценишь и до конца не осознаешь.
Накануне в ночной полудреме он слышал свист ветреной ночи. «Как бы беду не насвистела», — озаботился он, но тогда не придал этому серьезного значения и перевернулся на другой бок. А утром все изменилось, раскрасилось и похорошело. Как всегда, домой опытный охотник возвращался не пустым. В прекрасном расположении духа он вышел на окраину поселка и уже настраивался закатить настоящий пир, а потом завалиться спать, чтобы выспаться как следует. Однако еще издалека около клуба приметил беснующуюся толпу женщин, по отдельности они напоминали черных галок, а вместе — большую грозовую тучу.
«Опять, бедолаги, бунтуют, — вырвалось из его насторожившейся души. — Чего им не хватает? Как некстати».
В предчувствии недобрых перемен радостный настрой сразу растворился, навалилась усталость, ноги стали свинцовыми: не хотели туда идти. Однако, чтобы добраться до своего дома, обойти клуб никак не получалось, поэтому хочешь не хочешь, а придется встревать и урезонивать вечно недовольных и несговорчивых женщин. А ведь все они с характером, и у каждой свой, индивидуальный, и далеко не сахар. Но что стряслось на этот раз? К чему ему готовиться? Из-за неважного настроения все остальное уже представлялось неважным.
Первой его приметила глазастая Помещица, которая сразу повеселела:
— А вот и наш Егорыч, легок на помине. А мы тебя заждались, братец кролик.
На безобидного и пугливого пушистого животного он совершенно не походил, поэтому и не задержался за спинами женщин, направившись к крыльцу. Протискиваясь сквозь образовавшийся узкий живой коридор, где почти каждая норовила презрительно задеть его — они рады бы и больно ущипнуть исподтишка, но его толстая одежда не позволяла им такой наглой вольности, — он отметил про себя:
«В президиуме все те же знакомые лица. Значит, самовыдвиженки — совершенно никакой демократии».
— Здрасьте, давно не виделись. По какому поводу собрались? — превозмогая усталость, попытался он улыбнуться и сбросил дичь к своим ногам.
— А ты как будто не знаешь? — разом загалдели женщины.
Он еще больше насторожился.
— Да нет. Сорока не принесла на хвосте. А читать ваши сумбурные мысли на расстоянии я пока не научился.
— Третий день война, а он прохлаждается, — попрекнула его пухлая Купчиха и демонстративно подбоченилась. Эта фраза чуть не сразила ошеломленного капитана — он не только нужных слов, даже подходящих мыслей не мог собрать воедино.
— Тут такие дела, а он по лесу шляется, — поддержала ее Артистка, а сама подмигнула ему.
— Да вы че, шутите? — наконец-то выразил он свои первые чувства, продолжая не верить им. Затем торопливо пробежался серьезным взглядом по лицам впереди стоящих: Генеральша печально закивала и словно в скорбном трауре опустила голову — ей он доверял.
— Надо же! То-то, я гляжу, в лесу как-то неспокойно и неуютно.
Он не лукавил: тайга действительно, словно заранее почувствовала приближающуюся беду и стала более суровой и тревожной. Только волки не выли, подменив сирены, которые, наверно, сейчас страшно завывают в городах, подвергающимся массированным бомбежкам. И только сейчас он понял, почему лес и природа так разительно изменились. А ведь раньше — совсем недавно — он испытывал упоение от царящего вокруг тепла и всеобщего добра, цветущей щедрости и исцеляющей любви. «Вот это оплеуха! Это же наглый вызов! Да, это дерзкая пощечина фашизма не только Советскому Союзу, а всему мировому сообществу!»
Размышления застывшего Егорыча прервала оживленная Шмара.
— Ты вовремя пришел с добычей. Сейчас продолжим наш праздник. Считай, что твои трофеи мы конфисковали — пойдут на общий стол женского актива. Остальные перебьются — всех не прокормишь.
— Так вы уже празднуете?! Кругом горе, а вы?.. Вы что, с ума сошли? Да как вы смели?
— Не выступай. Ваша власть кончилась, теперь мы тут командуем, — уверенно возразила ему Полька и пригрозила пальцем.
Обескураженный Егорыч вытаращил глаза и с удивлением пробежался черствым взглядом по совершенно непонимающим его свирепым лицам. Как же они изменились! Осмелели, будто известие о войне придало им сил и уверенности в своей безнаказанности и безоговорочной правоте. Они стали для него чужими — хотя и родными никогда не были, по их же вине — и даже не скрывали откровенной злобы.
— Что?! — вырвался из его груди отчаянный крик души.
Зато Шмара проявила удивительное хладнокровие.
— Сейчас так гульнем, так отметим начало освободительной войны, что на всю жизнь запомним! Ведь она совсем скоро придет сюда, принесет нам спасение и освобождение от коммунистического ига.
— Да ты что говоришь? Фашисты — и спасение?! — Не сдержался охотник. — Не смеши гусей...
— Гусыня, он тебя никогда не забывает. Ты ему даже видишься во множественном числе. Как я тебе завидую! Гордись своим положением.
Но Егорыч не слушал обнаглевшую Шмару и увлеченно продолжал:
— Да они же стремятся к мировому господству, поэтому другим народам несут только смерть и порабощение, они уже всю Европу завоевали и вот теперь на нас решились...
— Ты нас не пугай. Хватит, наслушались вашей большевистской пропаганды, — грозно махнула в его сторону тамбовская Кулачка. — А смерти мы не боимся. Мой дед говорил: «Жить слишком долго невыгодно, потому и невозможно».
Суренцову Глафиру он тоже хорошо знал: ее муж и два сына после разгрома в 1921 году выступления крестьян под руководством начальника местной милиции Антонова долго скрывались, а потом создали свою бандитскую группу. Их арестовали только в 1929-м. Мужчин расстреляли, а мать и дочь — по разным лагерям. «Кулачка как гремучая змея: быть рядом с ней — опасно для меня», — заочно выдал он ей, но вслух не рискнул, чтобы не подливать масла в огонь.
— Какие же вы темные. Вот что значит не читать газеты и журналы.
Кулачка словно ждала этого момента и с радостью вступила с ним в полемику.
— Ваши, что ли? Увольте.
— Да, наши, общие. Иных у нас нет и не должно быть.
— Да нет у нас ни с тобой, ни с твоей большевистской печатью ничего общего: мы по разные стороны баррикады, — завопила Гангрена. — И ты для нас заклятый враг.
Это слово больно отозвалось в сердце Егорыча: за что? Больше всего его задело то, что они почувствовали безнаказанность. Он застыл в нерешительности и рассуждал:
«Они посмели нагло плеснуть мне дерзость прямо в лицо, словно кислоту... И где? На своей земле?! Что же с ними произошло?» — в который раз он задавался этим вопросом. Как же ему обидно было услышать это. И от кого?! Говорят, у всех есть душа, но почему-то у одних она стонет, а у других — поет. Как же все люди и сама жизнь противоречивы. Поэтому так негативно влияют друг на друга.
Но на его внутренние вопросы никто не собирался отвечать, как и отчитываться перед ним. У них же созрели свои отклики, касающиеся его дальнейшей судьбы: на этот раз как им, так и ему она виделась незавидной.
— Так что мы с тобой, старый коммуняка, шутить не намерены. Шутки кончились: пора отвечать за свои командирские делишки. Вот мы стоим и думаем, что же с тобой делать? — бросила откровенный вызов Анархистка и громко икнула.
Внезапная догадка еще больше обеспокоила капитана. А полупьяная толпа демонстративно колыхалась от коллективного озорства, необузданного желания бесчинствовать и тем самым нагнетала себя не только угрожающей злобой, но неким необузданным горьким весельем. В любой момент сложнейшая ситуация могла выйти из-под контроля, но Егорыч и не думал сдаваться.
— Прекратите галдеж. Давайте по очереди и по существу. Надо же что-то делать.
Женщины в знак протеста зашумели еще громче, особенно заводилы, которые испытывали некое наслаждение от этой бузы и демонстративно резвились. По их мнению, только сейчас и завоевывать авторитет. Гневные выкрики, как яркие вспышки протеста, доносились со всех сторон — только успевай выхватывать их из общего раскатистого гвалта.
«Образованные заразы. Уж так больно и обидно секут гнусными словами, — как розгами или кнутами».
За широкой спиной Казачки притаилась Инка, которая так завопила, что перекричала всех.
— Да что тут думать: порвать на части или повесить эту комсу — и дело с концом.
«Опять эти слова — “комса”, “дело”, “дела”... Знаю я твои дела, но сейчас ты совсем другие песни запела. К чему бы это? Напоминает мне ядовитую змею. Быстро же ты сбросила свою маскировочную шкуру».
А она исподтишка продолжала упиваться ярой ненавистью:
— Пусть за все ответит: сколько из нас женской кровушки попил!
Уж эту продажную барышню Егорыч хорошо знал, даже лучше остальных, но такого от нее никак не ожидал. Однако и ответить достойно, чтобы разом усмирить ее агрессивный пыл, не мог, не имел права даже в этих условиях, когда его жизни угрожала реальная опасность. Он мужественно промолчал, только его впалые щеки неприятно зашевелились, словно во рту еле сдерживали кипящую злобу.
Его тайные мысли прервал простывший голос Дворянки: прозвучал, как смертный приговор, из глубокого погреба.
— Правильно. Немцы придут, а он висит. Пусть видят, что мы не сидели тут сложа руки: мы боролись с коммуняками.
«Дела Дворянки очень плохи, когда из уст лишь охи-вздохи. Но после того, что я только что услышал, она заслуживает уже совсем другой оценки».
Далеко за ее спиной, с галерки плотной толпы, раздался свист одобрения.
— Жаль только, что другие разбежались, — смачно плюнула Шмара и попыталась сделать уверенный шаг к Егорычу, но ее качнуло. Только сейчас до него снова дошло, что некоторые из этих решительно настроенных женщин пьяны: их мутные глаза подтвердили его безрадостную догадку. Это явно осложняло и без того накаленную обстановку: он знал, что такое пьяный бунт! Его просто так не усмиришь — в таких случаях нужна жесткость и своевременная сила, а где ее взять, если он остался один? И тогда без раздумий он решил действовать предельно строго и уверенно.
— Не подходи. Еще шаг, и я тебе так шандарахну, что уже не встанешь, — предупредил он как можно убедительнее и взялся за ружье. — Как единственный среди вас коммунист и представитель советской власти я не позволю вам избавиться от нее. На этой земле по-прежнему действуют законы СССР, и не вам их отменять. А кто осмелится посягнуть на основы нашего рабоче-крестьянского государства, я буду беспощадно карать. Так что учтите, я всячески буду защищаться до последнего вздоха, пока не придет подмога. А она не сегодня-завтра прибудет.
Однако Шмара нисколько не испугалась: видимо, хмель придал ей уверенность и небывалую смелость.
— Да какая ты власть? Ты же бывший! И один, а нас много, всех не перестреляешь, всех не убьешь.
— Да на тебя даже пулю жалко — тебе и приклада достаточно.
В этот момент что-то заставило Егорыча взглянуть влево: там он увидел несущуюся на всех порах Шурку Белову, она бежала от склада, что-то кричала и размахивала руками. «Это наш человек — она в обиду меня не даст». И действительно, ловко растолкав некоторых застывших на ее пути бабенок, она быстро протиснулась к крыльцу и запрыгнула сразу на вторую ступеньку, чтобы казаться выше беснующейся толпы. Оказавшись между Егорычем и Шмарой, она почувствовала себя стеной, готовой не только принять на себя многое, но и стерпеть любую боль. Ей ничего объяснять не пришлось: она сразу поняла, что происходит, и перешла в словесное наступление.
— Эй, ты, Шалава, чего тут хвост распустила? Налила зенки, так думаешь, тебе все позволено? Да я тебе первой так врежу, что все зубы выбью.
После такого выразительного вступления Егорыч в душе ликовал: «Да, да, она запросто может: спортсменка, хорошо сложена: жилистая, крепкая и выносливая. Так саданет, что любую вырубит».
— О, защитница выискалась. Ты откуда такая вылупилась? — напирала на нее Шмара, явно уступая Шурке как в росте, так и в силе.
Зато ее поддержала Инка-подстрекатель.
— Да не бойся ты ее. Врежь, а мы поможем. Бабенки, а че на них смотреть: обоих в расход, и дело с концом.
Хмельная часть толпы загудела еще сильнее и стала напирать единой плотной массой. Казалось, достаточно еще одного шага, одного неосторожного словечка-искры или провокационного призыва к агрессии, и она вспыхнет, выплеснув наружу весь свой гнев, копившийся годами: без кровопролития уже не обойтись.
— А вы чего затаились? — обратился он к большинству. — Или уже лишились своего голоса и мнения?
Из пассивной толпы прорезался неуверенный голос:
— А что мы... Если слоны дерутся, муравьям там делать нечего. Мы люди маленькие, пусть ваши Советы воюют с германцем без нас.
— Да как вы можете? Это же война! Она всех касается. Даже здесь...
Снова послышались призывы и угрозы в адрес капитана. Однако тут вмешалась Казачка, которая спустилась с небес президиума к народу и грозно рявкнула:
— А ну цыц!
Многих удивило, что она вдруг заступилась за Егорыча, которого раньше на людях не больно-то жаловала комплиментами. Однако то было раньше и давно, еще до войны, а теперь настало совсем другое время, время принципиального выбора: с кем ты сегодня? И этот выбор должен сделать каждый. Как бы не опоздать, не сделать роковую ошибку, из-за которой придется потом всю жизнь каяться и страдать! А если быть объективной, то у нее были серьезные основания повести себя именно таким образом: одни не знают, а другие уже не помнят, но она-то никогда не забудет, как он спас ей жизнь. Произошло это три года назад, на второй день ее пребывания здесь, когда она дала отпор одной рецидивистке, прозванной Бандершей. У той пять судимостей, в том числе и за мокруху, а тут какая-то молодуха огрызается и не хочет мириться с существующими порядками и признанным в уголовной среде непререкаемым авторитетом.
В первые же минуты соприкосновения между ними состоялся поучительный разговор:
— Была тут у нас одна шустрая девица. Родом с самых верхов, вся из себя... — Бандерша презрительно сплюнула. — Еще бы, дедушка и папа занимали высокие партийные чины, да и сама упакована, мы ее так и прозвали — Внучка Кремля.
— Как же вам повезло: с такими людьми общались!
— Хм, зато ей с нами не повезло: мы ее быстро перевоспитали. Эта избалованная штучка разом созрела, смекнула, что может словить перышко в бочину, и заскулила, как последняя шавка. Осудив свое недостойное поведение в прошлой роскошной житухе, стала всюду малявы писать и жалобно умолять забрать ее отсюда.
— Ну и как, поверили?
— Уже через два месяца отчалилась. На прощание шепнула благодарное словечко: «Мерси!»
— А что же вы не писали?
— Пис?ли, да на все наши жалобы писали. А может, просто не доходили или наши жалобные опусы чиновничью душу не тронули.
— Что, не так слезно строчили? Таланта не хватило или связей? — допытывалась строптивая Казачка, которой и вправду было интересно.
— Да нет, это мы умеем. Просто до столицы слишком далеко — вот они и теряются в дороге. Или, скорее всего, с родителями не повезло. Так что, если у тебя есть к кому обратиться, так срочно канай отсюда, а то, боюсь, можешь не дожить до светлого дня освобождения. А ведь ты, поди, мечтаешь дожить до светлого будущего?
О назревающем конфликте Егорычу как оперативному работнику быстро шепнули, и он вечером организовал в бараке шмон. Под подушкой Бандерши он на глазах у всех обнаружил заточку — где она ее взяла, так и осталось тайной, — но когда охранники ее уводили, она отчаянно сопротивлялась и верещала в адрес Казачки:
— Твое счастье, что мне не дали, а то бы ты, падла, всю ночь кровью харкала, а потом бы, как пить, загнулась.
Беспредельщицу Бандершу увезли, а вскоре осудили на 10 лет, но ее разъяренное лицо и мерзкий угрожающий голос Казачка запомнила на всю жизнь. И вот теперь она решила отплатить своему спасителю благодарностью.
— Оставьте мужика в покое. Вы за глаза столько на него грязи вывалили и готовы были сожрать с потрохами, а стоило ему появиться — так и подавно расхорохорились. Бабы, вы что, совсем озверели?
Уловив момент, Шурка снова отчаянно вступилась за капитана. Взглянув на него, она обдала его ласковой лучистостью: вот и на этот раз в глазах вспыхнул и пробился наружу из-под загнутых ресниц озорной огонек, который обнадеживал.
— Что вам даст его смерть? Как там повернется, мы не знаем. Думаю, он пригодится еще.
— Кому? — последовал из толпы вопрос.
— Всем, — без малейшего сомнения заверила она. — Вот увидите.


ГЛАВА 17


Раздался протяжный выдох всеобщего недоверия, а раскрасневшаяся от возмущения Шмара сильно скривила рот.
— Да его на всех не хватит. От него и два года назад никого толку не было, а ты хочешь, чтобы он сейчас хоть на что-то сгодился. Разве что Шурку погреет на печке, свою верную заступницу. А нам-то от этого какой толк? Одна зависть. Мне кажется, что одно слово «женщина» вызывает у него болезненную аллергию.
Она презрительно сморщилась, сплюнула и растерла сапогом свой плевок. Самой же показалось, что она втоптала самого Егорыча в грязь. В этот момент оппозиция не просто проснулась, а даже значимо зашевелилась, напомнив о своем существовании. Около Шурки Беловой встали едва протиснувшиеся сквозь первые ряды Мордовка, Чувашка, Татарка, Чеченка, Армянка, Азербайджанка и Елена Прекрасная. Они всем своим категоричным видом показали: если вы решитесь на самосуд, тогда и нас убивайте. Но мы просто так не сдадимся.
Артистка, которой Егорыч способствовал в организации и проведении собственными силами концертов художественной самодеятельности, озорно ухмыльнулась и звонким голосом обратилась к Шмаре:
— Тебе, может, и не достанется, а для кого-то радость и польза. Егорыч — мужик правильный и многим из нас помогал. Вы только вспомните...
Она вдруг в самый неподходящий момент закашляла, потом схватилась за воспаленное горло и на покрасневшем от удушья лице сверкнули готовые выскочить из своих орбит голубые глаза. Но ее мучения видели только те, кто находился на ступеньках.
Наступила не просто выжидательная, а отрезвляющая и вразумительная тишина, которая позволила каждой из присутствующих вспомнить что-то полезное, приятное и душевное, что исходило раньше от Егорыча. В тайных закоулках женской памяти всегда что-то припрятано на черный день. Вот и на этот раз равнодушных к судьбе отважного капитана не оказалось — чего греха таить, не нашлось такой, кому бы он хоть чем-то не помог: добрым словом, полезным советом или делом. Но у некоторых прочно укоренились затаенная в недрах души злость и ненависть, которые вступили в непримиримое единоборство с нахлынувшими воспоминаниями и искренними чувствами благодарности. И все же в борьбе с черными силами и мыслями, которые сидели почти в каждой, победила сложенная из индивидуальных осколков доброта, хотя до конца ей так и не удалось продемонстрировать всю свою широту и глубину. Окончательное слово в этом нешуточном поединке между черным и светлым, между нависшей тенью смерти и жизнью оказалось за Генеральшей:
— Уймитесь, умерьте свой агрессивный пыл. Как собаки с цепи сорвались. Нельзя нам одним, нам нужен опытный командир, иначе мы превратимся в стадо. Анархия погубит нас: у всех нервы на пределе, поэтому переругаемся, перегрыземся, перебьем друг друга.
— А чем плоха анархия? — вдруг открыто проявила себя Софья Стукалина, по духу и убеждениям до сих остававшаяся ярой анархисткой. — А что, давайте попробуем жить по-новому: каждая за себя. Сильнейшие должны выжить, а слабым... нет места среди них.
— Хватит, вы в семнадцатом попробовали, — решительно оборвала ее Гусыня.
— Да мы гораздо раньше начали, нам просто не дали довести революционное дело до конца. Для наших лидеров и самых убежденных это было делом жизни!
— Не надо, не нуждаемся, — заключила Генеральша и снова обратилась к толпе: — Вот что, с этого дня, с этой минуты власть переходит к женсовету. Никакой самостоятельности и самодеятельности, с дельными вопросами и предложениями обращайтесь — рассмотрим коллективно и примем решение. Кто «за»? — Вверх взметнулся лес рук. — Большинство. Кто «против»? — Начался подсчет: оказалось двадцать три. — Кто воздержался? — Егорыч поднял руку с ружьем. — Один. Это естественно и волне объяснимо. Так что расходитесь, завтра будем делить жилье и справлять новоселье.
— Нет, позвольте, я не согласна, — запротестовала приподнявшаяся на носки Стукалина. Но выше она в глазах других не стала.
— Опять ты со своей бредовой анархией, — с недовольством выдохнула Генеральша и готова была взмолиться, только бы не слышать очередную ахинею. — Вот что, отправляйся-ка ты в Германию — самое время — и заверши там начатое вами революционное дело до победного конца. Мы тебе только благодарны будем и даже харчей выделим на дорогу.
Все засмеялись, а оставшаяся в позорном одиночестве Анархистка от отчаяния махнула на них тощей рукой. Как же трудно быть непонятой... И ладно всем народом — а тут какой-то горсткой обыкновенных баб, которые с радостью должны были уцепиться за предложенную благую идею. Печешься, печешься о них, даже больше, чем о себе, а им начхать.

На этом вроде бы вроде бы все и закончилось: пар удалось выпустить, котел вражды не взорвался. Постепенно поникшие женщины, больше устав от самих себя, своих оголтелых выкриков и никчемной трескотни, чем друг от друга, небольшими группами, напоминавшими жалкие клочья, разошлись: некоторые с откровенной досадой, что так и не удалось до конца выплеснуть свою ярость и проявить себя в лихом бесконтрольном буйстве, которое вот-вот должно было вылиться в беспощадные погромы и массовые убийства неугодных — а таких желаний почти у каждой хватало. А к числу «неугодных» кроме капитана они относили каждую вторую, так что враги затесались даже среди «своих».
А Егорыч — первым делом в штаб. Он знал укромное место, где прячется ключ от входной двери. Обнаружив его в «тайнике», он зашел в утопающий в роскошной тишине кабинет начальника, майора Агрекова, но на столе — ни конверта, ни записки. Тогда попытался связаться с Москвой, однако ничего из этого не вышло: то ли связь нарушена, то ли перегружена — так и не удалось выяснить истинную причину. Он прошел в комнату радиста и включил приемник — а оттуда громогласным набатом: «Вставай, страна огромная...»
Потрясенный Егорыч невольно приподнялся, расправил плечи и вытянулся, будто звучал «Интернационал», а известный на весь мир мужской хор продолжал величественно исполнять песню-набат, которую он слышал впервые. И какую — даже мурашки по коже.
«Как же она вовремя — аж душу выворачивает своим призывом встать на защиту Родины. Да, она сейчас в опасности, поэтому и звучит это музыкальное воззвание к советскому народу».
С огромным волнением и воодушевлением он дослушал до конца, а потом на него впервые обрушились печальные сводки о тяжелых боях, оставлении некоторых населенных пунктов и потерях Красной армии.
«Нет. Такую армаду быстро не уничтожить. Придется готовиться к длительной войне. А чтобы враг дальше не продвинулся, надо ему дать отпор на границе. — Он взглянул на часы: уже десятый час вечера — вряд ли в военкомате кто-то есть. Да и что можно сейчас сделать по телефону. Завтра же поеду в город...»
В этот момент из коридора донеслись крадущиеся шаги, он насторожился и обернулся: дверь чуть приоткрылась, из-за нее выглянуло простодушное лицо преданной Шурки.
— Заходи. Как ты вовремя. Я завтра уеду в военкомат, буду проситься добровольцем. — По ее взгляду он понял, что она испугалась. Редкие кустики черных бровей нахмурились и словно ощетинились от внутреннего напряжения. — Пожалуй, здесь я и заночую: вдруг позвонят, мало ли... А утром все закрою и передам тебе ключи — не доверяю я другим. Никого не пускай, храни до прибытия нового руководства.
А она уже почти ничего не слышала, ее голова наклонилась, веки сомкнулись, и по впалым щекам побежали горячие слезы.
— Ну что ты. Еще этого не хватало. Чтобы сырости в твоих глазах я больше не видел — сейчас не время, — игриво потребовал он и как-то неуклюже обнял ее, чтобы хоть немного успокоить. — Не беспокойся. Я же скоро вернусь. И вернусь с победой!
— Да я о другом... Я так испугалась за тебя — они же как дикие звери, вырвавшиеся из зверинца. Думала, растерзают тебя... тогда пусть и меня. А теперь, когда все вроде бы обошлось, ты уезжаешь на войну. Еще больше придется переживать.
— Обошлось, говоришь? Все только начинается. Но я смею тебя заверить, что все будет хорошо. Ничего со мной не случится. Ты береги себя: вот увидишь, жизнь повернется к тебе лицом, и оно покажется таким родным, знакомым и счастливым, что расставаться не захочется с этим блаженным ощущением. — Она поверила ему и добродушно сквозь слезы улыбнулась.
— Даст Бог здоровья, даст и счастья.
— Вот, совсем другое дело. Расскажи мне, как они встретили известие о начале войны?
Он усадил ее на кожаный диван, сам присел рядом, и раскрасневшаяся Шурка стала неторопливо и сбивчиво излагать. И делала это так эмоционально, словно еще раз пережила те волнительные минуты и весь тот ужас, который обрушился на ее голову и вместе с военной гарью и кровью ворвался в ее открытую душу, чтобы поселиться там навсегда. А заодно разрушать, разрушать...
Сосредоточенный Егорыч внимательно слушал и четко представлял те события, которые позволяли познать истинное лицо каждого и каждой.
— Я была на складе. Вдруг оглушили радиосигналы: на всю мощь — в груди сразу что-то настороженно екнуло и неприятно застонало. Сердце не обманешь, и я нутром почувствовала: что-то неладное. Многие тоже бросились к клубу и замерли в ожидании. Потом началось выступление Молотова...
«Нет, дорогая. Не просто Молотова, а заместителя председателя Совета народных комиссаров Союза ССР и народного комиссара иностранных дел товарища Молотова», — мысленно поправил ее Егорыч, придав всю важность как его личности, так и историческому выступлению. Он словно услышал его знакомый неторопливый голос:
— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его ГЛАВА товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий. Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора... — Какие же фашисты сволочи! — вырвалось у Егорыча, он невольно отвлекся, отчетливо увидев летящие на города, на головы людей огромные бомбы, напоминавшие черные акулы, которые только не кусаются, а взрываются, затем снова уловил взволнованный голос Молотова: — Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей...
— Шур, так как же наши женщины восприняли это страшное известие о войне?
— По-разному: комсостав и охрана — с некой растерянностью и нескрываемой печалью...
Последняя фраза сразу включила у Егорыча фантазию, и перед его глазами как в калейдоскопе замелькали различные картинки: он не сомневался, что печальное известие мгновенно подавилось боевым настроем и патриотическим порывом солдат, сержантов и офицеров. А вот поселенки — пусть не все, но большинство — с тайной радостью, которую они ранее вынашивали, пестовали в своих душах все это время томительного ожидания. А когда дождались, не могли открыто выплеснуть свои чувства — прекрасно понимали, что им может грозить в условиях военного времени, — поэтому осторожно затаились и выжидали, предусмотрительно искоса поглядывая на штаб. Другие предпочитали вообще не высовываться из бараков, чтобы раньше времени не выдать себя: время их торжества еще не пришло, хотя уже приближалось.
Но с этой минуты, минуты новых испытаний, все изменилось: и в головах, и в душах каждого, а также вокруг и всюду. Казалось, весь мир изменился, перекрасившись совсем в другие тона. Даже годами висевший на столбе около штаба знакомый репродуктор внешне стал другим, словно и ему досталось от бомбежек: теперь он казался почерневшим и постаревшим от печальных известий. Если раньше, еще накануне, он с бодростью и оптимизмом вещал только приятные новости о несокрушимой силе Красной армии и таланте ее доблестных командиров, о великих трудовых победах советского народа под руководством Коммунистической партии и транслировал желанные концерты по заявкам, то на этот раз регулярно голосом Левитана передавал неутешительные сводки Совинформбюро. А здесь майор Агреков то, срываясь на крик, «обрывал» единственный телефон, чтобы срочно связаться со своими начальниками, то нервно метался по прокуренному кабинету, словно заранее готовил для фашистов густую дымовую завесу. Только на второй день Агреков дозвонился до Москвы и получил приказ немедленно выехать в областное управление. Отдав последние указания, он запрыгнул в лихую подводу и умчался навстречу военной неизвестности.
Поскольку, судя по сводкам, враг наступал по всем фронтам, желающих спокойно отсиживаться в тылу не нашлось. Проведя в нервном ожидании срочных указаний двое томительных суток, остальные военные тоже спешно умчались в город, чтобы как можно быстрее получить повестки. Егорыч знал всех, поэтому был уверен, что каждый из них ставил перед собой одну цель: вовремя успеть на фронт, а то действующие и резервные армии быстро укомплектуют и больше никого набирать не будут. Ребята молоды и простительно наивны, поэтому ошибочно полагают, что война быстро закончится блестящей победой: враг в ближайшие месяцы будет разбит и отброшен с нашей земли. Наступит всеобщее ликование, чествование победителей, но, что самое обидное, тебя-то в их числе не окажется. Найдутся и такие, которые потом не только спросят, а еще и ехидно ухмыльнутся. «А где ты был, когда мы проливали кровь?» Да и собственная совесть замучит вопросами: а что лично ты сделал для общей победы? И что ответить? Пытаться оправдываться — бесполезно. Тех же, кого призвали, им во всех отношениях легче, они вернутся героями, с ними все ясно, а что будут ощущать те, кто не успел призваться, так и не нюхнул победоносного пороха? Придется объясняться, доказывать... в первую очередь самому себе и своим детям.
Как же они ошибаются — ведь все произойдет совсем не так, а совершенно по другому, военному сценарию. И не закончится эта война молниеносной победой. Этого не удастся добиться ни немцам, ни нашим — слишком велики державы и их военный потенциал. Так что обеим сторонам придется столкнуться с длительным противостоянием не только армий, но и двух враждебных систем. И в этой чудовищной борьбе не на жизнь, а на смерть будут задействованы вся государственная мощь, скрытые резервы и, конечно же, миллионы людей! Можно считать, что они теперь мобилизованы на войну до победного конца. Другого пути нет — иначе просто не выжить. И для этой победы-спасения необходимо использовать весь экономический и человеческий ресурс. Немалую роль сыграют национальные характеры, идеологии, бойцовский дух и морально-волевые качества втянутых в войну народов. И здесь неоспоримое преимущество на нашей стороне. В этом Егорыч даже не сомневался.
Он еще раз представил озабоченные лица своих товарищей, которые, к сожалению, уже слишком далеко от него. Да они — от начальника до рядового, — одержимые идеей и благородными помыслами защищать свою страну, и сейчас не слышат его. И все же он одобрил их решительные действия, пусть и чуть поспешные: хотя бы дела передали. Но их можно понять: оказаться в числе опоздавших или забракованных никому не хотелось, поэтому они и рвались выполнить свой воинский и гражданский долг. Их так воспитали, и они ждали этого часа и психологически всегда были готовы к нему, а когда он настал, не дрогнули, не испугались и посчитали за честь оказаться в первых рядах. Желание своих юных товарищей по оружию никак нельзя назвать безрассудным мальчишеством, скорее, осознанным подвигом: вдуматься только, ведь они боялись опоздать не на прогулку, не на свидание, а на войну!!! Как же это с материнской точки зрения звучит дико и даже варварски: они спешили на войну, чтобы, возможно, в первом же бою погибнуть! И тем не менее они шли и даже соревновались, кто раньше. О, боже, сколько в этом фанатично смелом порыве заложено величайшего мужества! Они не хотели причислить себя к неудачникам, вот и торопились, полагая, что в таких делах даже не дни, а часы роль играют. Иначе они свои сомнения и медлительность потом всю жизнь не простят себе.
Война не только нарушила границы и разрушила хрупкий мир, она ворвалась и в беспокойную душу капитана. Поэтому уснуть он не мог. Пугающее известие и разбушевавшиеся мысли о нарастающей с каждым часом катастрофе ударили как гром и вероломно вторглись в его мозг. Не обошлось и без разрушительной молнии, поэтому сердце коммуниста полыхало пожарищем, поскольку ощущало пепелище за тысячи километров. Теперь нельзя тосковать и страдать пассивно, наполняя себя и утешая одними рассуждениями о том, что навалившиеся вопросы и обрушившиеся проблемы настолько глобальны, что уже кажутся неразрешимыми и лучше их вообще не затрагивать. Нет, с этим он согласиться не мог, надо непременно что-то делать, и как можно скорее. Во что бы то ни стало нужно решиться, для начала хоть на что-нибудь, пусть незначительное, но полезное. Вдруг он вздрогнул от сильного импульса: одна вчерашняя мысль разорвала некое временное смятение и опять молнией пронеслась в его голове, а потом прочно зацепила душу. А ведь он предвидел ее: значит, психологически уже готов принять как данность, хотя и скорбную. И делает он это мужественно, без всяких клятв и лишних слов, как подобает советскому офицеру — ведь присяга дается один раз и на всю жизнь.

Война войной, тем более отдаленная и еще совсем неосязаемая, а жизнь не стояла на месте и как-то неприметно продолжалась. У каждого человека к ней собственный интерес, и все люди невзирая ни на что требовали своего, только одни по природе своей и характеру более притязательные, а другие — не очень. Уж так устроен мир: вот подай им то и это, хотя делиться — далеко не каждый способен, особенно из числа поселенок.
Мечтательная Симочка уже приучила себя и свою бабушку к воспоминаниям о ее молодости, поэтому при каждом удобном случае просила рассказать о далеких дореволюционных временах. Да Анна Андреевна и сама рада была отвлечься от нелегкой барачной жизни, которая в последние дни стала не просто нервозной, а даже удручающей из-за постоянных скандалов, сплетен и склок.
— Бабуль, а когда было лучше: раньше или сейчас?
— Конечно, старое время лучше, — уверенно ответила она и сделала паузу, а, прочитав очередной вопрос в глазах внучки, пояснила: — Наверно, потому, что я сама уже старая и на прошлое, настоящее и будущее смотрю по-разному.
— Я вот все думаю, а как же к подобным развлечения молодых людей относились родители?
— В каждой семье далеко не одинаково. Но в целом как-то отстраненно, не придавая этому возрастному озорству серьезного значения. Да, да, не удивляйся. Если к игре в почетников родители девушки относились достаточно благожелательно, не считая ее чем-то предосудительным, то серьезные отношения, глубокие чувства и любовь, а особенно всепоглощающая любовная страсть, воспринималась не столь однозначно. Считалось, что любовная болезнь разрушает человека, делает его слабым и безвольным. Если девушка не желала выходить замуж без любви, то ей обычно говорили: «Стерпится — слюбится» и успокаивали словами: «Любовь потом сама придет». Что касается любовной страсти, то она, по мнению крестьян, никогда до добра не доводила. Слово «страсть» воспринималось как горькое страдание и страх. Любовная страсть в народном сознании того времени была тяжелой болезнью, появившейся в результате колдовского наваждения или порчи. Такое состояние человека осуждалось как ненормальное, греховное, ведущее к потере светлого разума, ибо всякая страсть слепа и безумна, она ничего не видит и не в состоянии трезво рассуждать. Отцы и матери давали своим детям разумный совет: «Люби — не влюбляйся, пей — не напивайся, играй — не заигрывайся». Но при этом крестьяне говорили и так: «Тошно тому, кто любит кого, а тошнее того, кто не любит никого». И все же вопрос о браке все-таки решался не молодыми людьми, а их родителями, которые на первое место ставили репутацию и достаток семьи, а не взаимные симпатии парня и девушки. Иногда молодые люди решались на неблагословленный брак и венчались «самоходкой».
Удивленная Симочка захлопала ресницами.
— Это как?
— То есть без разрешения и благословения родителей, надеясь в дальнейшем получить их прощение за такой самовольный дерзкий поступок.
— И как, получалось?
— По-разному, иногда дело доходило до самоубийства. Ой, Симуля, как я и предполагала, сейчас дождь возьмется за свое благородное дело. Бежим, завтра продолжим.
Кроны деревьев зашумели, зашатались как пьяные, и вскоре разразился ливень. Сначала несмело, словно предупреждал: прячьтесь, еще успеете. А потом крупные капли так звонко и дружно ударили по чуткой крыше, что Симочке уже не хотелось как раньше — в теплые солнечные дни — уткнуться лицом в молодую или пожелтевшую траву и с упоением вдыхать запахи леса. Сплошные тучи от спрессованной тяжести опустились еще ниже, и вскоре разбушевавшийся ливень излил свою душу. И сделал это так громко и грозно, словно уже не в силах был терпеть в себе накопившуюся мощь, которой срочно требовался спасительный выдох эмоций и одновременно долгожданный выплеск влаги, чтобы быстрее освободить небеса от тяжкого бремени.


ГЛАВА 18


Гнетущая тоска одолевала беспокойную душу Егорыча. В такие минуты он обычно открывал массивный сундук, где хранилась его личная библиотека. Перебирая книги, он заметил тонкую тетрадку, в которую была вложена скромная брошюрка. Живо пробежался глазами по своим записям и сразу увлекся: цифры захватили его. Когда закончил, принял решение: надо об этом и многом другом поговорить с народом. Женщин не пришлось уговаривать, они пришли и ждали, чем Егорыч их порадует. И он приступил:
— На нас напали фашисты. Вы хоть знаете, что это такое? Воинственный шовинизм и фашизм зарождаются в умах, прежде всего от государственной и личной слабости, а еще в условиях всеобщей нестерпимой обиды, ставшей чуть ли не национальным оскорблением, и униженного положения народа. Для достижения цели используются все законные и незаконные средства, в том числе и тайные. А когда идеи фашизма обретают силу и власть, то выплескиваются наружу и проявляют себя не только враждебно, но и воинственно: сразу возникают разногласия, обостряются конфликты, которые перерастают в войны. Приходится пролить немало крови, чтобы победить это безумие и агрессивное зло. Поэтому их надо упреждать и искоренять в зародыше. Однако по вине Англии и Франции, это не сделали. У них же были свои планы. А расхлебывать придется нам, и мы выполним возложенную на нас миссию. В этом я не сомневаюсь.
По залу прокатился недовольный рокот, послышались недовольные реплики: «Ты за этим нас позвал?» Невозмутимый докладчик поднял руку, чтобы призвать к порядку.
— Прав был выдающийся оратор и один из руководителей Древнеримского государства Цицерон, утверждая: если мы хотим пользоваться миром, приходится воевать. А если уж воевать, то побеждать! Среди вас есть немало тех, кто нахваливает царя, уверяет, что он день и ночь думал о своем народе, государстве и армии. Тогда что же мы с треском проиграли Русско-японскую войну? Это позор! Маленькая Япония победила огромную Россию! Что испытывали русские патриоты? Унижение и боль. А как злорадствовали наши европейские недруги. Мы же потеряли престиж во всем мире. Казалось бы, царь должен был сделать правильные выводы и укрепить свою армию и флот. Справедливости ради, прямо скажу: кое-что было сделано. Но все ли? Готовы мы были к мировой войне, которая разразилась в 1914 году? Если нет, тогда зачем вступили? Вопросов много, а ответ на них дадут красноречивые цифры.
Начнем с винтовок — основного оружие пехоты того времени. Россия имела их 5 миллионов, столько же, сколько было у Германии. 1,5 млн у Австро-Венгрии. У союзников России: Франции — 3,4 млн, у Великобритании — 0,8 млн штук.
Еще Россия имела на вооружении 4,1 тысячи пулеметов, а Франция — 3,4, Великобритания — 2 тысячи. Что касается противников: Германия — 12 тысяч, Австро-Венгрия 2 тысячи.
Для винтовок и пулеметов нужны патроны. В арсеналах России их оказалось — 2,8 млрд штук, во Франции — 1,3, в Великобритании — 0,8 млрд штук. Германия обладала 1 миллиардом, Австро-Венгрия — 0,3 млрд штук патронов.
Перейдем к артиллерийскому обеспечению войск. Русская армия имела на вооружении 7,9 тысячи орудий и 6 миллионов снарядов; соответственно Франция — 4,8 и 6,0; Великобритания — 2,0 и 7,0; Германия — 7,7 и 10,0; Австро-Венгрия — 4,0 и 3,0.
Оказавшись в круговороте обильных цифр, женщины тем не менее слушали с вниманием. Вдруг зале поднялась рука, и тут же возвысилась Генеральша.
— Да чего там говорить... С таким вооружением можно было воевать и побеждать германцев.
Некоторые из присутствующих неопределенно загудели. Докладчик пригубился к стакану с водой, потом продолжил:
— В министерских отчетах вроде бы выглядит неплохо. Но если бы все это вооружение и обмундирование было не на бумаге, а вовремя оказались на передовой. А что же на практике. На одно орудие приходилось в среднем снарядов: в России — 760, во Франции — 1250, в Великобритании — 3500, в Германии — 1300, в Австро-Венгрии — 750.
— А солдат? — раздался любопытный вопрос из зала.
— Общая численность вооруженных сил составляла в России 5,6 млн человек, в Германии — 4,9, во Франции — 5, в Великобритании — 1,2, в Австро-Венгрии — 3 млн. У кого численное превосходство? Вроде бы у нас. Уж чего-чего, а согнать на войну народ — это мы умеем. Тогда где же великие и переломные победы? А причина неудачи проста: предательство и бездарное руководство на самом высшем уровне. А вот солдаты и офицеры в большинстве своем проявляли массовый героизм, пока не поняли, что их в очередной раз обманули. В среднем на одного солдата приходилось винтовок: в России — 0,89 штук, во Франции — 0,68, в Великобритании — 0,67, в Германии — 1,02, в Австро-Венгрии — 0,5.
И еще один факт. К началу войны сухопутные войска оснащались новыми видами вооружений — аэропланами и автомобилями. В русской армии было в 1914 году 263 аэроплана и 4100 автомобилей, соответственно во Франции — 156 и 9500, в Великобритании — 258 и 1400, в Германии — 232 и 4000, в Австро-Венгрии — 65 и 1800. Даже если взять такие экзотические средства войны, как дирижабли, то и здесь не обнаруживается никакого отставания России — Германия имела 15 штук, Франция — 5, в русской армии их было 14.
— Так что же мы так слабо?..
— Главные причины я уже назвал. Да и в народе эта война была непопулярной. За что воевал крестьянин, призванный под ружье? Он и сам толком не знал. А у него дома осталось 7-8 малолетних детей, у кого-то и больше. Их кормить надо, а кто без него будет сажать, сеять, землю обрабатывать? Кому хочется бесцельно сидеть в окопах и погибать в расцвете лет, не зная за что? В общем, мужики сами все четко понимали, даже без большевистской пропаганды и агитации. А теперь подведем итоги: всего в мировой войне участвовали 33 страны. Было мобилизовано 74 миллиона человек. Война погубила 30 миллионов человеческих жизней и обошлась странам почти в 300 миллиардов рублей. А ведь эти деньги можно было потратить во благо, на развитие и на простых людей. Но все войны, кроме народных и освободительных, преследуют одни и те же цели: усиление своего влияния, захват новых земель, эксплуатацию народов и получение сверхприбыли. Капиталисты и буржуи на всем, даже на смерти богатеют. Что касается гибели миллионов, то мировым воротилам на это наплевать. Вдумайтесь: 300 миллиардов! А по большому счету разве можно экономический и финансовый ущерб, пусть и существенный, сравнивать с человеческими жизнями? А потери-то вон какие! При царизме мы так быстро ни за что не восстановились бы и не перевооружились. Так что же мы честно не вынесем справедливый приговор империализму? А ведь он заслуживает честной оценки и всеобщего осуждения. Мировое сообщество этого не сделало, кроме нас, конечно, — вот вам и новая мировая война. Получите и распишитесь. — Женщины снова зашумели. — Успокойтесь, продолжим завтра.

Каждый день Егорыча тайно навещали отдельные особы, и в большинстве своем эти негласные визиты делались не просто так, не по наболевшим серьезным вопросам, а по пустякам. Ничего не меняется, отмечал он про себя. Как правило, обращались поселенки с ничтожными жалобами и прочими кляузами. Если раньше, будучи оперативником, он считал своим служебным долгом выслушать всех желающих и принять необходимые меры, то в последние годы это не входило в его непосредственные обязанности. Он уже отвык от этой грязи, бесконечных разбирательств и взаимных обвинений. И вот теперь ему снова пришлось столкнуться с этим. С утра выслушав наиболее бдительных и крепко обиженных, отставной капитан мысленно отметил: «Сколько же в них коварства, злобы и мести. Гнилая и очень ненадежная публика, складывается впечатление, что они ненавидят как сразу всех, так и каждую индивидуальность. А что-то не так или чуть обидят, так готовы день и ночь шептать или серией строчить доносы на своих личных обидчиц и всех неугодных. Дай таким волю, так они всех и вся в стране посадят, а когда заскучают без привычной работы, то и сами отправиться за решетку, лишь бы только не томиться без кляузного дела. Отсюда и многочисленные уголовные дела, и произвол и массовые жертвы. Нет, таким людям нельзя власть давать... — Егорыч задумался и огорчился. — И все же они ее получили в двадцатых и тридцатых годах».

Когда тихая беззаботная тень опустилась на угрюмый поселок, Егорыч с присущим ему вдохновением продолжил свой доклад.
— Военные операции в 1914–1915 годах на русско-германском фронте закончились поражением русских армий. Уже в первый период войны сказалась неподготовленность к ней царской России. Русская армия не имела достаточно ни боеприпасов, ни тяжелой артиллерии, ни воздушных, ни химических средств войны, ни снаряжения. Бывали случаи, когда солдаты шли на фронт без оружия, дожидаясь случая, чтобы завладеть винтовкой убитых товарищей. Иногда на трех солдат приходилась одна винтовка. Встречались позорные факты, когда в армию посылались испорченные продукты, сапоги с гнилыми подошвами, а шинели не выдерживали даже первого дождя. На военных заказах и поставках спекулировали и получали баснословные барыши всякие проходимцы. Шпионы, ловкие аферисты, жулики, пронырливые спекулянты, бездарные генералы и всякого рода предатели занимали штабные должности, заполняли интендантские учреждения, активно внедрялись на предприятия военной промышленности. Еще до войны в царской России действовала германо-австрийская шпионская организация, возглавляемая жандармским полковником Мясоедовым. В шпионаже был обвинен даже сам военный министр Сухомлинов. С самого начала войны сказались тяжелые последствия вредительства и шпионажа в стране.
Вот что творилось тогда, но я об этом должен говорить, чтобы вы знали правду. В течение первого месяца войны почти все боевые запасы были исчерпаны, а новых не поступало. Военное министерство не обеспечило в достаточном количестве армию снарядами и патронами. Производительность казенных оружейных заводов вследствие мобилизации квалифицированных рабочих упала в четыре раза, артиллерийских — в два раза. Измены и шпионаж приводили к гибели тысяч людей на фронтах. Иногда в эфир уходили в незашифрованном виде самые важные распоряжения, которые перехватывались немцами и позволяли следить за продвижением русских армий. Штабы работали плохо и только создавали своими распоряжениями путаницу и неразбериху.
Но даже в этих условиях русская армия на передовой проявляла превосходные военные качества. Храбрость, выносливость, героизм, инициатива отдельных солдат и воинских частей нередко спасали положение и помогали выходить из окружения. Именно поэтому расчеты Германии на молниеносную войну провалились. Война затягивалась. Выиграть затяжную войну Германия имела гораздо меньше шансов, чем Антанта, обладавшая богатыми людскими и материальными ресурсами. Германское командование направило в 1915 году свои главные силы на Восточный фронт. Оно стремилось разбить русские армии и вынудить Россию к сепаратному миру, чтобы избавиться таким образом от Второго фронта на Востоке и сосредоточить свои силы для борьбы на Западе.
Однако, несмотря на то что немцам удалось захватить значительную территорию, русские армии не были разбиты, и Второй фронт не был ликвидирован. Это привело к тому, что уже осенью 1915 года германское командование посчитало бесцельным продолжать активные действия против России и начало подготовку решительных операций на Западном фронте. Руководящие круги Антанты также понимали, что передышка, полученная в 1915 году за счет России, кончилась, и начали тщательно готовиться. Военная обстановка потребовала от союзников самых активных действий, чтобы разбить своих противников на Западном и Восточном театрах войны. В начале 1916 года царская Россия усилила военные действия на Кавказском фронте. В невероятно тяжелых условиях горного похода Кавказская армия в феврале 1916 года штурмом взяла Эрзерум, а в апреле — Трапезунд.
Другая русская армия развернула наступление в направлении Персии. Но дальнейшие наступательные операции России против Турции были приостановлены, так как союзники не желали полного разгрома Турции русскими войсками. Стратегическая обстановка для стран «Антанты» в начале 1916 года значительно улучшилась. Их военно-технические силы возросли. Французская и английская армии имели превосходное артиллерийское вооружение, значительные запасы снарядов и хорошо налаженное массовое производство. Особенно хорошо была вооружена крепость Верден, прикрывавшая путь на Париж. В феврале 1916 года германские войска сосредоточили свой удар именно против этой крепости, рассчитывая добиться здесь решающего успеха. Для наступления на других участках у немцев не было достаточных сил. В короткий срок немцы обрушили на верденские укрепления больше двух миллионов снарядов. В решающий момент они пустили в ход даже отравляющие газы. Кстати, немцы первыми применили их в Первой мировой войне. По требованию союзников, русские армии, чтобы оттянуть от Вердена часть германских войск, должны были перейти в наступление на русско-германском фронте и одновременно предотвратить разгром Италии, против которой готовился удар в Трентино.
Летом 1916 года русские армии, расположенные на Юго-Западном фронте, предприняли широкое и успешное наступление против австро-немецких войск. За 10 суток боевых действий удалось прорвать оборонительную систему противника, продвинуться почти на 90 километров и овладеть Луцком. В течение нескольких дней наши войска захватили всю Буковину, часть Южной Галиции и достигли горных перевалов Карпат. Успешное наступление русских потребовало от противника переброски резервов с итальянского и французского фронтов на Восточный. Таким образом, прорыв русских войск на Юго-Западном фронте спас от разгрома итальянцев и значительно облегчил положение французов у Вердена. Весь фронт противника от Полесья до румынской границы был дезорганизован. Это позволило создать предпосылки для решающего поражения австро-германской коалиции.
Однако успехи русских войск не были своевременно использованы ни союзниками, ни русскими генералами. Англо-французские войска в этот критический для германской армии момент не перешли в наступление и дали возможность командованию врага перебросить свои значительные силы. После тяжелых боев в болотистой местности у реки Стоход, стоивших больших человеческих жертв, русское наступление, не поддержанное другими армиями, было приостановлено. Недостаток согласованности в наступательных действиях союзников был одной из причин, способствовавших затяжке войны и облегчивших положение Германии в 1916 году. Вот что творилось на самом деле. Так что серьезно задумайтесь и сделайте выводы о недалеком прошлом и настоящем. О будущем тоже не забывайте — оно достойно вашего внимания.

Следующим туманным утром все, еще мирные, планы Егорыча нарушил дребезжащий звонок. Провалившись в глубокий сон, капитан совершенно забыл про войну, свои переживания, тревоги и пребывал в счастливой мирной жизни, где собралась вся его семья: жена, дети и внуки... И вдруг этот противный трезвон нагло вторгся в тишину кабинета и разрушил его розовую мечту, поэтому поначалу он проигнорировал его. А когда все же вскочил с кожаного дивана, не сразу воспринял его значимость. Гулко и как-то настырно телефон продолжал надрываться, а полусонный еще Егорыч колебался, нужно ли ему принимать спешащую из райцентра новость или нет.
И все же сознание сработало, и он бросился к столу. В трубке сначала услышал зуммер, а затем голос телефонистки. После соединения он сразу узнал знакомый хрип майора Крахмалова из военного комиссариата. Мгновенно погасив свою взволнованность, капитан поспешил представиться:
— Коромыслов слушает вас.
— Вот ты-то мне и нужен, — обрадовал его серьезный тон майора.
Капитан в отставке сразу почувствовал повышение: теперь он уже как минимум капитан запаса — а это уже резервист, которого запросто могут призвать. А Крахмалов уставшим голосом деловито приказал:
— Бросай все и срочно ко мне.
— Что-то важное? — вырвалось у Егорыча.
— Важнее не бывает, когда Отечество в опасности.
— Понял, выезжаю, — заверил капитан и тут же осудил себя:
«Надо же! Вот, глупое создание... Ему по-русски четко говорят: “Срочно”, а он: “Что-то важное?”» — Он недовольно закачал головой и невыразительно передразнил себя, повторив последнюю фразу. Затем опомнился и стал торопливо напяливать брюки. Завтракать некогда, решил он, однако его глаза устремились к графину: на стакан наберется. Выпил и сел за телефон, но связаться с Москвой опять не удалось. В озабоченных раздумьях закрыл все окна и двери, затем направился к продовольственному складу — Шурка в это время должна быть там. А она уже бежала навстречу — как чуяла.
— Что, уже? — в ее глазах застыл испуг.
— Меня вызывают, — внешне она не среагировала, тогда он подчеркнул: — я не сам еду, а вызывают! Значит, я еще нужен, во мне нуждаются.
Вот теперь Шурка убедительно закивала головой, что означало «Я в этом никогда и не сомневалась».
— Вручаю тебе ключи. Действуй, как договорились. Я на двор.
— Да, да, там осталась последняя подвода.
— Как последняя? — удивился он, затем вспомнил: не один же он подлежит призыву, поэтому более шустрые добровольцы раньше воспользовались: не идти же на войну пешком... в такую даль.
Невольно взгляд задержался на обеспокоенной Шурке, и так ему стало ее жалко, что он мгновенно изменил свое решение.
— Вот что. Пока я запрягаю, ты быстро сооруди паек на трое суток — со мной поедешь.
Как же она обрадовалась: словно лучшего подарка и не ожидала. Глаза ее лучились необыкновенной радостью, а губы готовы были расцеловать своего благодетеля.
— Есть! — вырвалось у нее, и она бросилась на склад, где у нее всегда имелся НЗ — неприкосновенный запас. Вот где он сгодился, в этом и заключается его прямое назначение.
— И воды не забудь, — крикнул он ей вдогонку.
Спустя несколько минут он вошел в стойло и погладил приветливую морду Горбунка. Заскучавший в одиночестве конь поглядывал на него скучными глазищами.
— Ну вот, дорогой, готовься в дальнюю дорогу. Дела, брат, надо поторапливаться.
Судя по его оживленной реакции и фырканью, он этому только обрадовался. Не прошло и пяти минут, как Шурка уже на ходу вместе с продовольственным узелком запрыгнула в телегу, и давно застоявшийся без дела Горбунок проворно устремился на знакомую трассу. А там молодой еще конь в серых подпалинах по бокам, подкованный на все четыре копыта, рванул с легкой резвостью, перейдя сразу на торопливую рысь.
Тракт, или, как его еще называли, большак, связывающий поселок с городом, оказался разбитым и размытым последним проливным дождем. Насытившаяся вдоволь земля уже не могла впитать лишнее, да и испариться влага так быстро не могла. Вот и пришлось измерять глубину почти каждой ямки. Но за разговорами любая дорога кажется короче. Егорыч знал, что Александра Белова — бывшая спортсменка-лыжница. Родом она из Омской области, поэтому выделялась среди других широкой душой и радушием. Да и внешне она отличалась: рослая, жилистая и выносливая, сразу чувствовалась в ней крепкая сибирская жилка. Но было в ее деле и черное пятно, которое, словно жирная клякса, испортила и как бы перечеркнула всю ее чистую и невинную до этого биографию. А суть заключалась в том, что, впервые побывав за границей, она дома то ли по своей глупости, то ли по легкомыслию взахлеб рассказывала, как хорошо в Швеции. Нашлись завистливые «доброжелатели» или конкурентки, которые проявили не только бдительность, но и невероятную расторопность, быстро сообщив кому следует, за что она и пострадала.

А потом разбросанные мысли Егорыча угомонились, словно сильно устали и окончательно вымотались на тягучей монотонной дороге. Пока он вспоминал и обдумывал ближайшие планы, она не тревожила его и тоже беспокойно молчала, а затем все же не выдержала:
— Странный ты какой-то. Вот и сейчас вроде бы здесь, рядом, а мысленно куда-то улетаешь, отстраняешься, словно специально убегаешь от меня.
— Не «куда-то», а на войну, — честно признался он, после чего поделился своими переживаниями. Это откровение вызвало в ней горячее смятение.
Добрались только к вечеру: город стал совсем другим, казался настороженным и перекрашенным в темные тона — видимо, заранее замаскировался и приготовился к возможному налету фашистских стервятников. Но Егорыч был уверен, что майор его ждет — значит должен быть на месте. Оставив Шурку охранять казенную телегу, он заспешил на второй этаж. В приемной томились пожилая женщина-секретарь и двое молодых людей в форме. Глядя на них, капитан признал: «Похоже, я не один такой». Доложив через секретаря о своем прибытии, он приготовился терпеливо ждать и оказался прав: его пригласили не сразу. Нервозность нарастала с каждой минутой, а они молча сидели и гадали, кто же там так долго решает неотложные вопросы. Лишь внезапные звонки изредка нарушали гнетущую тишину — как же он на этот раз ненавидел ее. Его беспокойное сердце рвалось вперед, в атаку на врага: промедление смерти подобно, а тут приходится тратить драгоценные минуты. Невозмутимая секретарь — уже ко всему привыкла — уставшим голосом отвечала короткими фразами, но этого, видимо, было вполне достаточно, чтобы немедленно приступить к действию. Похоже, что военком ей доверял, и большинство эвакуационных и мобилизационных вопросов она смело брала на себя. Оценивая ее нелегкую и полезную работу, Егорыч пришел к выводу: телефон в какой-то мере скрашивает нашу орфографическую неграмотность. Здесь важнее сила живого слова и эмоции. По телефону все должны разговаривать как опытные разведчики, а не как начинающие писатели-романисты.
Спустя полчаса дошла очередь и до терпеливого капитана, настроившегося сидеть здесь хоть до утра. С нескрываемым удивлением он вскочил со стула и с радостью влетел в прокуренный кабинет, где находились человек шесть-семь.
— Все, товарищи, действуйте как договорились. А теперь расходитесь: я людей вызвал.
На ходу обсуждая какой-то неотложный вопрос, они вышли, только один задержался, тщательно сворачивая карту.
— Вот что, Александр Егорыч. Я тебя много лет знаю, поэтому доверяю. А дело чрезвычайно серьезное.
Горячая, взволнованная кровь сразу хлынула в лицо капитана: что-то намечается очень основательное, решил он, стараясь не выдавать своего сильного волнения.
— Немец со дня на день будет в наших краях. Согласно директиве и всем мобилизационным планам, на случай войны мы в городе оставляем подполье, а в районе разворачиваем партизанское движение. Всего три отряда: небольших, зато мобильных и боевых.
Мысленно Егорыч уже настроился услышать фразу, что один из них возглавит он и готов был поблагодарить за доверие. Но вместо этого:
— Ты остаешься на своем месте.
— Как? Я же кадровый офицер! У меня опыт. Я думал, меня на фронт, а тут... Кстати, всех наших куда?
— Сейчас всех отправляют на Ленинградский фронт, там сейчас особенно жарко.
— Вот видишь, а ты здесь хочешь оставить меня.
— Не горячись. С тобой, мой дорогой друг, у нас совсем другой будет разговор. Понимаешь, на тебя возлагается иная задача. И песня у тебя будет особая. Хотя, по большому счету, у нас у всех сейчас в душе гремит общая песня: «Вставай, страна огромная...» И тем не менее...
— Ну, если вы так решили, то я могу и в тылу быть полезным. Дайте мне небольшой отряд.
— Ой, какой ты шустрый! Успеешь еще. Немец, скорее всего, не сунется в вашу практически бездорожную глушь, а нам это на руку. В случае провала или разгрома наших отрядов и подполья мы можем там временно отсидеться, окрепнуть и набраться сил...
— А я, значит, должен сидеть на печке и ждать, когда другие будут воевать? Это несправедливо. Чем я хуже других? Я же не инвалид.
— Но и не мальчик. Поэтому слушай приказ: вопрос решен и, как говорится, обжалованию не подлежит. Твоя кандидатура утверждена на закрытом бюро райкома партии. К тому же, сам понимаешь, у вас там спецконтингент.
«Наконец-то вспомнили и о нем. Надо же, как мне удалось замаскироваться», — с удовлетворением отметил про себя Егорыч.
— А кто лучше тебя с ним справится? Только ты — больше некому. — Майор закурил и задумался. — А может, все же успеем их вывезти? Мы не можем допустить в тылу «пятой колонны». Но где взять транспорт? Как ты думаешь, они способны? Вопрос стоит очень остро.
— Да нет, не должны.
Майор словно ждал обнадеживающего ответа.
— Тогда под твою ответственность. Если что, действуй жестко и не церемонься.
Вот так в один миг он стал ответственным лицом. Но в этот момент он думал о другом и продолжал доказывать, что его место на фронте. Однако уставший за день военком и слушать не захотел: сомкнув веки, он замотал головой, напоминая строптивого бычка.
— Да пойми ты, перед тобой стоит более важная задача, чем она кажется на первый взгляд.
Офицеры словно говорили на разных языках и не понимали друг друга. Раскрасневшийся Егорыч стоял на своем, пытался возражать, убеждать, но майор был непреклонен. Он вышел из-за стола и с серьезным видом попросил сосредоточиться, после чего произнес незамысловатый пароль и ответ на него.
— Запомнил? Повтори.
Озадаченный таким непредвиденным поворотом событий, Егорыч невольно подчинился и повторил слово в слово, что прозвучало как клятва. А раз так, то деваться уже некуда, придется «воевать» на этом «ответственном» участке фронта, мысленно выразился он с иронией. Только с кем? Туда же немец ни за что не сунется. Вот такой капитан — присмиревший и сосредоточенный — военкому нравился больше, он через силу улыбнулся и на прощание протянул сухую руку.
На улицу уполномоченный представитель советской власти в малюсеньком населенном пункте страны вышел озабоченный и мрачный, молча уселся в телегу и сразу схватился за заскучавшие от безделья вожжи. По ночному городу в сопровождении неторопливого глухого цокота проехал до улицы Макаренко и остановился напротив лесного техникума: трехэтажное темное здание показалось ему не только мрачным, но и безжизненным. Глядя на него и черные окна-глазницы, Егорыч решил немедленно забрать внука. Однако, чтобы пробраться в общежитие, пришлось стучать громко и долго: поначалу сложилось мнение, что оно уже держало круговую оборону. Пока заспанная сторожиха доковыляла до двери, пока расспросила, кто он такой, ушло минут десять. Потом она все же рискнула нарушить инструкцию и впустила его.
В полнейшей темноте Егорыч нашел комнату внука, точнее, нащупал нужную дверь, и толкнул. Она оказалась незапертой, а наткнуться на первую кровать справа ему не составило большого труда.
— Ты прости, Мить, что разбудил тебя, — прошептал Егорыч, нежно обнимая хрупкое тело внука. — Но время, видишь, какое? Как ты? Как мама?
— Я ее сегодня проводил.
— Куда? — в его шепоте послышалось волнение.
— На фронт, — как-то неуверенно — не то с грустью, не то с гордостью — пояснил Митька.
— Ах да, она же врач.
— Почти все уехали, остались только старенькие.
— А что же вы не предупредили? Я бы мигом прилетел.
— Она тебе звонила, но так и не дозвонилась.
Он сразу догадался почему и, желая хоть как-то извиниться перед ней, еще крепче прижал к себе внука. Вот как все быстро меняется. Теперь не только в его голове все закружилось, но и в жизни все завертелось с такой скоростью, что он стал всюду опаздывать, не без сожаления признал он. Надо же, как засуетилось, а время просто взбесилось, и ты уже нигде не успеваешь. Даже с родной дочерью не простился: а ведь она не на курорт, не на очередную стажировку поехала, а на войну. На самую настоящую, длительную и кровопролитную. Чутье в который раз назойливо подсказывало ему, что так и будет. Но с ним остался повзрослевший внук — это в какой-то мере утешало его. В то же время и беспокойство не покидало.
Расположившись в глухом коридоре на подоконнике, они откровенно обсуждали дальнейшие планы. Конечно же, как и все мальчишки, Митька рвался на фронт. Егорыча радовал его возраст: 14, это вам не 17 — медкомиссию не обманешь. Зато внука это сильно огорчало: как и другие юнцы и неопытные люди, он тоже полагал, что война закончится быстро, и очень сожалел, что ему не придется внести свой героический вклад в победу.
— Ничего, Митька, думаю, и тебе придется хлебнуть военной каши, — без особого оптимизма произнес он и прошелся рукой по его ершистой голове.
— Да откуда, директор на общем собрании нам заявила, что всех иногородних детей эвакуируют.
— Когда? — заинтересовался Егорыч.
— Завтра или послезавтра.
Эта новость в какой-то степени обрадовала деда. И вправду, что ему в нашей глуши болтаться? Зачем его брать с собой? В тылу более безопасно: советская власть позаботится, не даст ему пропасть. Да и учебу нельзя бросать.
При прощании дед внешне казался спокойным, рассчитывая, что это передастся и внуку.
— Пиши, — по привычке шепнул он, затем опомнился: куда? Ведь совсем скоро здесь окажутся немцы.
«Что-то в последнее время я часто стал попадать впросак: не то говорю, не о том думаю... Война, что ли, на меня так действует? Так я с ней еще не столкнулся, она только на подступах к нашим краям. А что же тогда дальше будет?»

Уже на улице он снова взглянул на уснувшее общежитие и после энергичного выдоха направил своего коня на окраину погрузившегося в сон города. Может быть, это его последняя тихая ночь. Мирная ночь! Сколько смысла и значения в этих коротких словах! Когда еще вот так свободно можно будет дышать и ездить по нему и никого не бояться? И это в моей родной стране! А что будет при них? Да ничего хорошего ждать не приходится. В этот момент он всем своим нутром чувствовал надвигающуюся угрозу — ему даже душно стало, и он расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки.
Несколько часов капитан-тыловик, терзаемый грустными неясными мыслями, молчал. Шурка еще после посещения им военкомата сразу поняла, в чем дело, поэтому в душе только обрадовалась: ну куда ему на войну — и помоложе найдутся, а для него и здесь важных дел выше крыши! Чтобы хоть как-то развеять ночную скуку, она призналась:
— Пока ты там совещался, ко мне подходили двое — темные типы — и просили продать повозку. Между прочим, большущие деньги предлагали!
Не поворачиваясь в ее сторону, он хмуро, но громогласно бросил:
— Перебьются. Ишь губищи раскатили.
Она догадалась: вероятно, он хотел, чтобы таежная ночь тоже услышала, что их единственное средство передвижения не продается. Никому! Даже за бешеные деньги!
— Горбунок, хватит дремать, когда фашист вот-вот заявится сюда.
Он ухватился за вожжи и привел их в действие: послушный конь с радостью прибавил ход. Размеренно покачиваясь в телеге, Шурка думала о своем, она была рада, что теперь ее защитник рядом и неторопливо продолжила:
— Один даже грубил, угрожал.
— А ты?
— А я сказала, что лошадь и телега закреплены за военкоматом. Тогда они сразу отстали — растворились в темном переулке.
— И правильно сделала: они действительно на балансе... — мелочиться он не стал и пояснил более весомо: — на балансе советской власти! Ишь частную лавочку нашли. Пронюхали, что наши город оставляют, вот и решили смотаться отсюда. А вещи-то жалко оставлять, вот и суетятся. А нам придется оставаться, — по-стариковски бубнил Егорыч, подгоняя и без того резвого коня. — Пошел, пошел, родимый.


ГЛАВА 19


Впоселок прибыли только часов в десять. Вернув ключи, Шурка спрыгнула с телеги раньше и сразу заспешила на свой склад: проверить — не разграбили ли. А Егорыч устремился на митинговую площадь, как он ее теперь называл, где снова собрались неугомонные женщины.
— Пр-р-р, братишка, — остановил он утомившегося мерина окриком и натянутыми вожжами.
— О! Егорыч вернулся. И не запылился, — артистично развела руки в стороны Помещица, ее удивленный взгляд задержался на нем: лицо его дышало вдохновением и такой свежестью, как будто он только что явился из рая. — А мы, грешным делом, подумали, что ты драпанул, бросил нас на произвол судьбы.
— Как же, бросишь вас. Вы мне как родные сестры — никуда теперь без вас.
— Я же вам говорила, что он объявится, — торжествующе воскликнула Колдунья: не только ее карие глаза, но и весь самоуверенный вид откровенно ликовали.
Матрене Герасимовне Рябининой уже стукнуло 65 лет, родом она из Карелии и до 1939 года проживала там. Обладая даром предвидения, она предсказала точную дату начала войны с Финляндией. Тогда местным, а может, и не только местным, властям это не понравилось, и ее сослали сюда. «Наделена Колдунья божьим даром — известность обрела недаром».
— Да куда он денется от нас, — небрежно бросила в него косой взгляд Купчиха. Его осанка, скрещенные на груди руки и величавая поза выражали не только спокойствие, но и весомое достоинство знающего себе цену человека. Однако его внешнее хладнокровие не убедило ее. — Погибнет от одиночества — только и всего.
Около нее оказалась Генеральша, которая недоверчиво покачала головой.
— От скромности ты не умрешь.
Расправив плечи, Купчиха огрызнулась:
— Лишь бы не от бедности и не от жадности: а то обидно лопнуть.
— И где же ты был, братец наш ненаглядный? — не скрывая своего едкого ехидства, поинтересовалась Инка.
— Знамо дело, в городе.
— Вызывали или сам лыжи навострил, чтобы шепнуть кому следует: а вы, мол, не забыли сотню очень опасных для советской власти бабенок? Неужели мы оставим их на съедение волкам и медведям? А может, сразу в расход?
— Чего несешь, дурья твоя башка? — огрызнулся он не только словом, но и взглядом. — С дочерью и внуком хотел проститься, но опоздал, — сознательно отделался он общей фразой, не вдаваясь в подробности: им сейчас не до этого. Да и сочувствия от них, большинства из них, не дождешься.
Однако нападки на него продолжились, настала очередь Ирмы, которая подошла вплотную и так глянула, словно вонзила в грудь острый как кинжал взгляд: ее серые глаза прищурились, готовые в любую секунду выплеснуть всю свою ненависть.
К ней присоединилась Казачка, которая спросила нараспев, не сдерживая своего сочного голоса:
— Так когда нам ожидать карательный отряд, чтобы нас всех и разом? Сам понимаешь, надо подготовиться, завещание написать: здесь люди не бедные собрались.
— Шаповал, ты серьезно? — чистосердечно удивился Егорыч: никак не ожидал он от нее такого. — Ну, знаешь, я был о тебе лучшего мнения.
— А что тут такого: нет людей — и нет проблем.
— Нет. Я этого не понимаю и никогда не понимал. А что касается вас, то напрасно вы тут разводите панику. — Он с откровенным сочувствием покачал головой. — Вот что с людьми делает страх!
— Так мы тебе и поверили, — брякнула Кулачка и двинула его кулаком в спину.
Выдержав паузу, Егорыч обернулся и предупредил:
— Ты руки не распускай. Я теперь официальный представитель советской власти и не потерплю ни физического насилия, ни словесного надругательства и всяких оскорблений. А положение очень серьезное и многообещающее. Нам надо объединиться и подумать, как выжить и пережить это трудное время.
— А чего нам беспокоиться: скоро немцы придут, вот они и придумают, что с нами делать, а что с тобой. Зря ты вернулся — тебя первого повесят. Так что еще не поздно, может, наших догонишь. — Заметив на его лице удивление, Купчиха пояснила: — Да, товарищ капитан, 26 отчаянных женщин пустились в бега. Правда, 20 сразу вернулись, а 6 еще где-то плутают в поисках бескрайней мнимой свободы и лесного счастья.
В душе резко кольнуло, а потом как-то неприятно застонало. Обеспокоенный Егорыч покачал головой, его недовольный взгляд означал: так что же вы их не остановили? Никто не хотел отвечать за их самовольство, тем более нести за них ответственность, поэтому большинство присутствующих опустили головы. Первой нарушила тягостную тишину Полька:
— Как же хорошо было на воле, но кушать все же хочется. Если бы не тайга, если бы не такое расстояние, я бы ни за что не вернулась. Так и ушла бы к себе на родину.
Размышляя о случившемся, Егорыч не на шутку озаботился.
— Это они зря: лес такого легкомыслия не прощает.
— Да не волнуйся ты, все скоро опомнятся и прибегут — голод не тетка. Да и ночной холод — не дядька. Ты лучше о себе подумай: что немцам скажешь, когда тебя вешать будут, — с какой-то откровенной злобой пробурчала Кулачка и уставилась на Егорыча, словно заранее хотела узнать его мысли. А может, увидеть в его глазах страх.
— Вот с этим я категорически не согласен и не потерплю насилия над собой. А что касается вас, то задумайтесь, легче ли вам станет от моей смерти? Лен, скажи честно: тебя устроит, если ты будешь второй, а ты, Глафира, третьей? — обратился он персонально к Казачке и Кулачке. — Или наоборот: от перестановки мест сумма жертв фашизма не меняется. Так что всем не поздоровится. На нашу землю пришел враг, и это не надо забывать. А если честно, то в город я ездил не просто так: на фронт хотел, да, видно, совсем старый стал.
Чрезвычайно оживившаяся Ирма скривила свой ядовитый рот.
— Да что ты говоришь? И что это они такого бравого командира не взяли? Что, хромой или кривоногий оказался? Да ты у нас мишка косолапый. А я-то все думала, что у тебя общего с ним?
— А что же ты тогда в тыл не драпанул? Сюда-то зачем? А может, у тебя тут золотишко припрятано? — забросала его вопросами Инка.
— Главное достояние нашей страны — это люди. Вот из-за вас я и...
Купчиха тоже не в силах была удержать во рту только что созревшую язвительную реплику: «Да врешь ты все».
— Хм, благодетель нашелся... — выразила кислое недоверие Баронесса. — Он в нас людей увидел! Да не нуждаемся мы ни в тебе, ни в твоей большевистской заботе, ни в лживой лояльности.
— Не скажи, — уверенно возразил он. — Любая женщина нуждается. А в дикой тайге и при грозящей опасности особенно. Софья Нефедовна, честно признайся, вот прижало тебя — хуже некуда, до смерти один шаг или один миг... и ты что, откажешься от моей помощи? — Она напыжилась, глаза выкатились и подозрительно забегали, а губы крепко сомкнулись: никак не хотели честно ответить. Но Егорыч продолжал пытать ее: — Представь, что ты в болоте, уже по подбородок и выбилась из сил, я протягиваю тебе спасительную руку — а ты побрезгуешь? Нет, скажи, скажи: точно проигнорируешь?
Этот вопрос поставил ее в тупик, она покраснела и стала нервно потирать руки. Затем ее взгляд пробежался по присутствующим, словно собираясь услышать дельный совет, а они, мысленно представив себя на ее месте, молча с нетерпением ожидали от нее искреннего ответа.
— Да, — наконец-то уверенно заявила она и с неким облегчением прошлась рукой по потному лбу и пылающим щекам.
Не обращая внимания на гул одобрения — оказывается, жить-то все хотят, — Егорыч воскликнул:
— Вот в этом и кроется между нами существенная разница: ты еще размышляла, принять от меня спасительную руку помощи или нет, а я без раздумий ее предложил. Хотя лично мне ничто не угрожало и мог бы не рисковать. Видите, что получается? Куда уж нам до вас... Между королями и шутами самое близкое неравенство. Парадокс, но это так.
Затем он стал принюхиваться и, когда его нос приблизился к остолбеневшей Баронессе, объявил:
— Да, это запах лжи. Не удивляйтесь, когда человек лжет, то выделяется специфический запах — ни с чем не спутаешь!
— И какой же он? — взволнованно спросила Полька. Остальные тоже серьезно заинтересовались, полагая, что это может в жизни пригодиться. Егорыч об этом читал в одном журнале, поэтому поделился результатами научных экспериментов, привязав их конкретно к Баронессе.
— У лжи запах сладковатый, но не густой и насыщенный, а какой-то легковесный, словно сахарная пудра.
Шурка хмыкнула и поддержала его:
— Теперь понятно, почему говорят: «Не пудри мозги», «Хватит пудрить мозги» и так далее.
Все оживленно загудели, а Егорыч продолжил удивлять:
— Также выделяются специфические запахи при сильном волнении, страхе, возбуждении. Даже у любви есть характерные запахи, которые притягивают людей, проявляющих как взаимную симпатию, так и благосклонность, расположение, сильное влечение.
— Будет тебе на мозги капать. Я тебе не верю, — продолжала стоять на своем Баронесса, которой ничего не оставалось, как не признавать научные достижения.
— И вправду, давай лучше поговорим о тебе. Ты бы лучше пришел, когда нам станет невмоготу. А сейчас-то зачем приперся? Мы сигнал SOS не подавали. Или и вправду не взяли в армию? Забраковали? Так ты и нам такой не нужен, инвалид несчастный! Или за нами велели приглядывать? Что, кроме нас, больше никого не осталось? — поинтересовалась Дворянка и бросила в него колючий взгляд презрения.
— Да тут не приглядывать надо...
— Так сам же говоришь: война. Сколько горя она несет народу — вот и помогай где-нибудь подальше от нас, — решительно настаивала она.
— Не вам решать. Сейчас плакальщиков о народе столько развелось, что всем уже хочется не просто плакать, а реветь крокодильими слезами.
— К чему ты это? — прищурилась Барыня, и весь ее вид, включая вздыбившиеся густые брови, потребовал внятного пояснения.
— К тому, что пустых радетелей о народе расплодилось гораздо больше, чем надо. А толку от них ни на грош. Знаю, что и нытиков среди вас хватает. Пессимист даже в яркую солнечную погоду умудряется замечать на небе грозовые тучи. Надо не прятать свою голову в тень, не зарываться в песок, а действовать — враг пришел. А вы тут трепом занимаетесь. Главное — не раскиснуть и не закиснуть в бессмысленном и губительном для себя бездействии.
Снова раздались недовольные возгласы, крики и угрозы.
— И не мечтай.
— С тобой что ли, голодранец несчастный? Да пошел ты.
— С удовольствием бы ушел... на войну, да вас жалко. Даже несмотря на вашу ненависть к неимущим: они для вас не люди, а презренные холопы и рабы. Вот вам и отношение к ближнему своему. Как же много схожего в ваших надменных взглядах с нацистской идеологией: фашисты тоже презирают нас, славян, и считают недочеловеками, нелюдями. И хотят одних уничтожить, а других сделать своими рабами. Находите общность в ваших злобных мыслях, циничных замыслах и отношении в целом к обычным людям? Только у них эта патологическая ненависть проявляется к чужим народам, ко всем не арийцам, а у вас-то к своим, по сути — соплеменникам. Так вот мы для них все на одно лицо и одной национальности, а значит, заклятые враги, в том числе и вы, которые так кичатся своим особым происхождением. Плевать они на это хотели, в том числе и на ваше прошлое. Только единство, сплоченность и решительность могут спасти нас.
Воздух разрядили громкие возмущения:
— Да откуда ты знаешь?
— Нам нечего бояться. Мы же не комиссары, а пострадавшие от советской власти.
— Гитлер ничего плохого нам не сделает, а вот ваш дорогой и горячо любимый Сталин...
— Да мы лучше тебя грохнем, чем на них руку поднимем... — выпалила Гангрена и сжала кулаки.
Конечно, это были самые обыкновенные и частенько повторяемые фразы, не раз уже слышанные им, только эти мысли, разговоры и угрозы звучали в других формах и при других обстоятельствах. И почему именно теперь ему приходится в очередной раз терпеть все это? Ой, не к добру.
— Уж больно ты смелая. Ишь распетушилась. А не боишься? — На всякий случай предупредил он.
— А чего мне бояться: ты же отставной, бывший. Кто тебе поверит? А если что, так я откажусь от своих слов. Ты один и ничего не докажешь, а у меня сотня свидетелей. Чья возьмет?
«Моя всегда возьмет, потому что правда на моей стороне. А насчет зачисления меня в ряды «бывших» ты явно погорячилась — среди нашего брата их просто не бывает».
— Ты Егорыча не обижай — хороший дядька! — с акцентом заступилась за него азербайджанка Фатима Бабаева, и ее сросшиеся черные брови изобразили такую загогулину, что ни за что не разберешь, что она означает, кроме гнева.
— Ой, ой, ой! Это кто тут голос подал? Неужто сама святая заступница Алибабаева? — набросилась на нее Инка. — А тебе слово давали? Ты еще от запаха горных баранов не избавилась, от грязи и нефти не отмылась, а туда же... Ты уж лучше помалкивай, тьма беспросветная.
За подругу вступилась уверенная в себе армянка Аида Саркисян, которая не стеснялась своего характерного акцента.
— Что она тебе плохого сделала? Почему ты всегда пристаешь к ней? Лучше не обижай ее, а то... крепко пожалеешь.
Обычно тонкая как ниточка морщинка безутешной тоски и горечи, разъединявшая на широкой переносице ее темные брови, на этот раз стала более заметной, что придало ее внешности грозность. У Егорыча и на нее было припасено пару ласковых строчек: «Вместо глаз армянских — угольки, а в душе — просторы велики!»
А Гангрена уже разошлась:
— Еще одна защитница выискалась, вас что, там, в Закавказье, специально разводят?
— Тебя не спросили. У нас всегда к русским да и ко всем гостям относятся радушно и по-доброму. Так что я тебя по-хорошему прошу... не задевай, не нарывайся.
— Ты еще мне угрожать?! Когда надо будет, я с тебя спрошу, и так жестко, что взвоешь. Так что лучше не доставай меня.
Инка собиралась изречь еще что-то гадкое и оскорбительное, но к женщинам Закавказья присоединился еще и Северный Кавказ в лице чеченки. Они стеной встали напротив нее, а в их приоткрытых от злости ртах сверкнуло не только золото, но и угрожающее железо. Наблюдая за ними, Егорыч уже собирался вмешаться. «Надо бы как-то смягчить вязкую неловкость, грозившую нарастающей опасностью и напоминавшую то глухую безжалостную пропасть, то бескрайние непроходимые топи, в которых они могут погибнуть все», однако все разрешилось само собой.
«Да ну их — загрызут еще, — по-настоящему испугалась Гангрена. — Их три, а я одна, и на чью-то помощь рассчитывать не приходится».
— Ладно, Алибабаева, если тебе нравится Егорыч, можешь взять его себе, дарю. Кроме тебя, он никому не нужен.
Их нешуточную перепалку прервала Генеральша.
— Хватит галдеть. Гляжу, совсем зарвались. — Затем она обратилась к Егорычу: — Мы думали, ты с концами, поэтому заселили и твой дом. Извини, поспешили.
Его замешательство оказалось хоть и коротким, но ему так и не дали высказать свое мнение по этому поводу.
— Правильно, хватит нам по баракам. Ни за что не освобожу, — заголосила Гусыня, как будто ее уже приготовились не только выселять, а заодно и зарезать, чтобы начинить яблоками и отправить в раскаленную печь. Но Егорыч не был гурманом, любителем жареной гусятины с запеченной начинкой, поэтому среагировал хладнокровно:
— Ну и ладно. Я все равно собирался переселиться в штаб. Только вещи свои возьму — и живите на здоровье.
Такой лояльный ответ устроил всех, даже тех, кому досталось жилье похуже. А он заглянул дальше и обратился ко всем:
— Вот что, дорогие гражданочки, не тратьте попусту время, запасайтесь продуктами питания. Пользуйтесь предоставленным затишьем.
Народ недоумевал и снова зашумел, словно лес от налетевшего ветра.
— А чего их запасать, когда у нас целый склад? Да еще тайга, река и озера под боком.
— Лучше не рискуйте, прислушивайтесь к чуткому голосу интуиции. Лучше заранее прячьте, а когда немцы придут, будет поздно: все отнимут. А у зимы, сами знаете, брюхо ненасытное.
— Да не пугай ты нас — пуганые вашим большевистским братом. А вот фашисты с нами заодно и всегда будут за тех, кто пострадал от вас. Вот ты и прячься, если трус, а нам нечего, — выдала ему Монархистка и так ехидно усмехнулась: все равно, что плюнула ему в душу.
— Эх, вы... Вы еще вспомните мои слова: счастливый скачет, бессчастный лежит и плачет.

И началась в поселке Мерзлом совсем иная жизнь: предвоенная, предоккупационная, но об этом догадывался только один человек. Одолеваемый тревожными мыслями, обычно деятельный капитан маялся без дела. Еще бы! Остался совсем один, да еще в такой критической ситуации: будто на палубе тонущего корабля. Вот он уже пуст, а ему, капитану, покидать его не положено, да и желания нет, что-то сдерживает его и придает призрачную надежду на чудо. Кругом гремит кровожадная война, а этих заповедных мест она как бы сознательно не касается, и каждый волен делать все, что ему заблагорассудится. Работать, конечно же, никто не хотел, кроме тех, кто относился к пищеблоку — как-никак, а есть каждый день требуется, и не раз, а как минимум три. Хотя умудренный жизненным опытом Егорыч на женсовете предупреждал:
— Хватит огород городить языком, пора хоть что-то посадить руками. Зря вы дали им полную свободу — потом сложнее будет их подчинить и заставить хоть что-то делать для своего же спасения. Они же не слоны, чтобы слоняться без всякого дела, хотя этих животных трудно заподозрить в лени. Пока лето, надо вкалывать и использовать каждый благоприятный день: запасать на зиму рыбу, грибы, ягоды, дрова. А она, судя по характерным приметам, обещает быть лютой.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Анархистка.
— Дурак видит только глазами, а умный — всеми органами чувств. К тому же, судя по первым признакам, все говорит об этом. Ведь как по народным приметам: если лето бурное — зима с метелями; лето дождливое — зима снежная, морозная. Большой урожай грибов в течение лета предвещает продолжительную зиму. Так что матушка-природа заботится о том, чтобы не оставить белок и других обитателей леса голодными и дожить им до весны. — Он вдруг задумался и натужно выдохнул, затем выразил свою тревогу: — Она-то беспокоится, а вот мы... Для нас, нерадивых, природа — это корова, которую мы доим, доим... а когда она околеет, начнется пир во время чумы.
Некоторые отлично понимали его озабоченность, но их было меньшинство, поэтому все текло по-прежнему: ни тебе забот, ни хлопот, зато полная свобода, безделье и анархия. Но так казалось внешне, ведь каждая из этих женщин — мать, бабушка, жена, сестра, поэтому невольно мысленно они с тревогой уносились в те края, где остались их самые близкие. Особое беспокойство вызывали западные районы страны, где во всю уже хозяйничала война. Но взволнованность их ограничивалась только за судьбу своих родных, а не всего Советского Союза.
А вот Егорыч заботился не только о стране, но и о них, даже, несмотря на такое негативное отношение к нему. Как же некстати эта война, негодовал он. Наверняка каждая из поселенок мысленно прикидывала, как удрать отсюда при первой возможности. А с другой стороны, зачем им от немцев бежать, если, по их мнению, они должны принести им свободу. Вот они с нетерпением и ждут, а сами ломают голову: «Когда же они придут? А вдруг так и не заглянут в этот чертов уголок?» Конечно же, в своих тайных размышлениях Егорыч обобщал, за что порой откровенно осуждал себя. Нет, нет, мерить всех под одну гребенку он не собирался: расхождения между ними составляли огромную пропасть. А характеры, привычки и увлечения? Он давно уже научился отличать в пестром потоке житейских событий и обыкновенных сплетен наиболее важное от совершенно незначительного, ценное от пустого. Когда что-то его привлекало, он внутренне настораживался, настраивался, но давал собеседнице высказаться и вволю насладиться своими откровениями. Это так важно для человека, существующего в замкнутом пространстве. В то же время такой подход позволял ему лучше изучить каждую личность, и теперь он знал, кто на что способен.
Вот и в этот бесцельно потраченный день под вечер собрались женщины на лужайке около барака и пустились в рассуждения, какая же ожидает их жизнь при немцах. Большинству из присутствующих рисовались только радужные картины, некоторые уже строили планы, нисколько не стесняясь при этом в выражениях относительно своего советского прошлого. Подошедший к ним Егорыч сильно возмутился такой необузданной наглости и решительно возразил:
— Напрасно вы возводите клевету на советскую власть — она этого не заслужила, даже от вас, пострадавших от нее. Все познается в сравнении. Когда вы совершаете великую глупость, то рядом с вами невольно ощущаешь себя великим. Да, великим провидцем: вы еще вспомните мои слова относительно фашистов.
После этих слов принципиальный капитан демонстративно покинул посиделки, напоминавшие митинг откровенной грязи и лжи. Однако после глубоких рассуждений понял он и другое: уступить народу можно, но упустить его — ни в коем случае. За него надо бороться. В этом он был уверен, поскольку толпой и сбродом они становились только тогда, когда бунтовали. И он поможет этим с виду решительным, непримиримым и, казалось бы, самоуверенным женщинам, которые порой только из-за своей слабости демонстрируют показную агрессивность, но на деле — такие беспомощные и беззащитные. Но многие с этим не хотели соглашаться, они также не догадывались о выводах наблюдательного Егорыча, который признал: пока была власть, присутствовала организованность и относительная обеспеченность, поселенки вполне сносно могли существовать и поддерживать надлежащий порядок: кто в силу воспитанности и по привычке, а кто только из-за страха. Но как только эти разновозрастные барышни обретут опасную в первую очередь для них независимость и самостоятельность — все, пиши пропало. Тут такое начнется: кто в лес, кто по дрова. И первые дни наглядно показали это. Так что придется ждать и работать с ними — других у него просто нет. Терпение — удел сильных и бедных.


ГЛАВА 20


Д
ни стояли солнечные, приветливые, словно специально, чтобы запомниться на всю жизнь. Вот, мол, какие мы были в мирной жизни, а война нагрянет в эти края и все изменится — и погода и даже сама природа, без сомнений, они возмутятся и еще покажут себя. Однако никто не задумывался об этом, и все с радостью пользовались бесплатными подарками небесной канцелярии.
После обеда спать не хотелось, и приболевшая Анна Андреевна решила прогуляться с Симочкой по поселку: надоело ей томиться в барачных потемках и валяться на жестких нарах. За эти дни она еще больше похудела, смуглая кожа на сухом вытянутом лице покрылась желтовато-серым оттенком. Сегодня наступило относительное улучшение, однако навязчивые и липкие, как смола, тревожные думы по-прежнему одолевали ее и сильно сжимали и без того больное сердце, словно стремились превратить его в бесчувственный комок или камень.
Но у внучки свои интересы и желания. Невольно разговор на поднятую ранее тему продолжился. Мудрая бабушка теперь знала, что от нее хочет взрослеющая Симочка, поэтому охотно делилась, как бы продолжая неспешно листать историческую книгу жизни.
— Если в доме подрастала девица, отец заранее уже копил приданое. А пришло время — все, пора замуж выдавать. Никто не был заинтересован, чтобы она засиделась в девках. Да и парни старались быстрее расстаться с холостяцкой жизнью, и тогда засылались сваты к родителям избранницы, которая пришлась им по душе. Осень — самое свадебное время на селе, поэтому заранее подгадывали.
Девушки постоянно думали о романтической и большой любви, мечтали, чтобы она завладела их юными сердцами. Старались ее вызвать и чудодейственным путем, обращаясь за помощью к всемогущим колдунам. В народе считалось, что они знают магические законы, управляющие природой, и поэтому могут вызвать в человеке любовную страсть или, наоборот, освободить от нее.
— И что они для этого делали? — от любопытства глаза Симочки загорелись: она-то знала, что в их поселке есть Колдунья — ведь не зря же все ее так называют.
— Они предлагали всем жаждущим прийти в благоприятный для колдовства день и час, например, в дни равноденствия или солнцеворота, а также в ночь под Рождество или в ночь на Иванов день. А лучшим временем суток считалось ночное, непременно до пения петухов. Колдуны использовали заговоры и разные снадобья, варили привораживающие и отвораживающие зелья. Некоторым обращение к колдуну помогало: у девушки проходило депрессивное состояние и восстанавливалось душевное равновесие. А если, даже несмотря на все усилия, парень все равно не возвращался, — а цель ставилась именно такая, — появлялась твердая уверенность, что она отомщена, что придавало ранее страдавшей девушке внутреннюю силу и энергию жизни.
Рассказывая об этом, Анна Андреевна вдруг вспомнила, как когда-то шестнадцатилетней сама причитала: «Боже! Пошли мне мужа хорошего, в сапогах с галошами, не на корове, а на лошади». Надо же, не забыла. Она скрытно улыбнулась и отметила про себя: а чего удивляться, как научили, так и говорила каждый вечер перед сном. Затем, украдкой взглянув на притихшую внучку, продолжила:
— Причины безбрачия могли быть самыми разными: абсолютная бедность, внешняя обезображенность, болезненность и вообще слабое и очень сухое телосложение, а еще то, что в народе называют «Богу погрешила», то есть распутство, просто «не судьба», божье наказание — за нарушение установленных правил поведения, в частности, за работу в праздничные дни, за игнорирование посиделок и молодежных гуляний, за непосещение церкви, отсутствие подходящего жениха, собственное нежелание выйти замуж за нелюбимого, чрезмерная разборчивость и склочный характер. Безбрачие угрожало младшей дочке в семье, если замужество ее старшей сестры затягивалось. И здесь причин множество. Например, если она лицом корява и умом тронута, никто из парней, конечно же, на нее даже не смотрит, не говоря уж о том, чтобы жениться.
Крестьяне полагали, что каждому человеку уготована своя судьба и предначертанное свыше изменить просто нельзя. «Все Бог да Никола, на то его святая воля», «От судьбы не уйдешь», — еще в ту далекую пору уверяли русские пословицы.
Приметив родственную пару, к ним подошла Попадья и после приветливого кивка охотно присоединилась к разговору на знакомую тему.
— Русские люди рассматривали вступление в брак как главное жизненное предназначение каждого человека, считали брак той единственной формой полноценной, добропорядочной жизни, которую благословил Господь Бог. «Суженого конем не объедешь». Ведь в браке соединяются в единое целое две половинки — мужчина и женщина, которые сами по себе ущемлены и недостаточны. Даже в загробном мире человек, не нашедший свою половину на земле, не может успокоиться, а будет повсюду скитаться в ее поисках. Крестьяне верили, что только в супружестве рождаются нормальные, здоровые дети. При выборе жениха девушки предъявляли к парням несколько иные требования, чем при выборе почетника: «С мужем век вековать, детей наживать, а с почетником только время молодое весело проводить».
— А у нас говорили: «От сосны яблочек не родится», — поведала Анна Андреевна и снова порадовалась за свою память.
— А у нас еще и так балакали: «Плохая отчина: сын в отца, отец во пса — вся родня в собаку».
Слегка качнув головой, в ответ ей Анна Андреевна молвила:
— А я после замужества призналась себе: «Я за то его любила, что один сын у отца, уродился в молодца». Он действительно был у меня удальцом-молодцом.
У Ульяны Горчаковой брови озорно дернулись, она взглянула на нее.
— Не знаю как у вас, а в наших краях браки старались заключать между людьми, между которыми разница в возрасте не превышала двух-трех лет. Неравные браки были нежелательны прежде всего из-за боязни раннего вдовства, оно считалось большим несчастьем, божьим наказанием.
— Да и у нас так же. Помнишь пословицу: «Лучше семь раз гореть, чем один раз овдоветь».
Розовощекая Симочка повернулась к Попадье и спросила:
— Ульяна Филипповна, я вот все думаю о душах умерших. Куда они деваются?
— На третий день душа улетает, а на сороковой день решается ее судьба. Но, мне кажется, тебе рано еще думать об этом. Живи и радуйся жизни: каждый день, каждый миг.

Под вечер Егорыч прямо на площади перед штабом развел костер. Народ живо сбежался, и тогда он затеял неторопливую беседу. Некоторые женщины расположились кто на поленьях, кто на чушках, а кто прямо на фуфайках. Постепенно подтянулись и остальные: одиночество не просто надоело, а уже угнетало, поэтому все предпочитали держаться вместе. Да и слушать Егорыча об исторических фактах всегда было интересно, хотя отдельные дамы категорически не соглашались с ним по принципиальным вопросам. А он вдруг замолчал на полуслове, и его задумчивый взгляд медленно заскользил по серьезным лицам, казавшимся ему настороженными.
«А ведь среди них притаилась вражина. И может, не одна... Но кто? И что она-они готовят?»
Да, по большому счету, и остальных причислить к своим союзницам он не мог. Его блуждающий взгляд почему-то задержался на Инке Гангревской: ее щеки словно полыхали — то ли от костра, то ли от злобы. Она тоже уставилась на него, Егорычу показалось, что они будто крепко столкнулись взглядами — того и гляди, искры из глаз посыпятся, а на память останутся синяки и шишки. Но до откровенной войны на этот раз дело не дошло — преимущество оказалось не на ее стороне, а она не привыкла действовать открыто, хотя в глазах по-прежнему сияли буйные огоньки ненависти.
Егорыч от частных взаимоотношений вернулся к общим, жизненно важным вопросам. А имеет ли он право вовлекать их в войну? Ведь жертвы неминуемы. А вдруг придется погибнуть всем? От этих мыслей он помрачнел, а торопливый мозг уже прикидывал различные варианты. И большинство из них сначала почему-то рисовались в черных тонах, и только потом наступил рассвет, принесший некоторое облегчение.
— Вспомните войны 1612 и 1812 годов, когда против внешнего врага объединились все: и богатые и бедные. А со шведами, татаро-монголами, турками... Вот и сейчас перед нами самый опасный враг — он хочет владеть всем миром, а нас сделать рабами.
Он говорил уверенно и своих возможных оппонентов совершенно не боялся, ведь он наделен большими полномочиями, поэтому не должен ронять своего достоинства и принижать роль лидера. Среди этой, пока ненадежной, публики только чуть дашь слабину — и все, считай, что твой авторитет утерян навсегда. А на войне или в боевых условиях это недопустимо: без единоначалия это уже анархия. Быстро найдутся горлопаны, желающие с кем-то рассчитаться — даже по пустякам — и взять власть в свои нечистые руки. К чему это приведет — никому неизвестно, но ни к чему хорошему уж точно.
Возвышаясь над остальными, Казачка сложила руки на груди и любовалась верхушками гигантских сосен. Затем отвлеклась от своих расплывчатых лирических мыслей и тем самым нарушила выжидательную тишину и легкий треск разгулявшегося костра.
— Егорыч, скажи честно, ты-то за кого собрался воевать? Неужели только за идею, за партию, за Советский Союз, за Сталина? Но это все как-то обобщенно, обтекаемо и отдаленно...
— Ты хочешь конкретики? Так у меня есть сын, дочь, внуки... Я коммунист, поэтому просто обязан объявить войну немецким оккупантам. Отсиживаться уж точно не буду. Так вот, я не только за своих, но и за вас, ваших родных и за всю страну буду громить их. Все мы часть своего государства, и ни в коем случае нельзя отделять себя от него. Мы — единое целое!
— Так что же оно отделилось, изолировав нас?
— Неправда. Давайте не будем нарушать последовательность событий: сначала вы и ваши люди встали на преступный путь, решив разрушить основы государства. Вот оно и изолировало вас, чтобы путем наказания перевоспитать. И даже в этих условиях оно от вас не отказывалось: ведь у него есть всякие дети. А для нас, абсолютного большинства, оно всегда в наших сердцах и мозгах. И ждет от нас любой помощи, чтобы на объявленную нам вероломную войну ответить народной, освободительной войной. Ведь это не мы к ним пришли с мечом, а они к нам, поэтому за свою землю я объявляю им войну и буду беспощаден. И она, родимая земля, будет помогать мне в этой жестокой борьбе. Если вы думаете, что фашизм принесет вам освобождение и свободу, то вы глубоко ошибаетесь. Сколько раз можно об этом говорить? У захватчиков одни планы: одних истребить, а других покорить и сделать безропотными рабами.
Тут началось просто невообразимое: последняя фраза словно взорвала женщин. Глядя на них, Егорыч так поразился, аж в глазах помутнело от калейдоскопа гневных лиц: поселенки, словно с цепи сорвались и, потеряв благоразумие и прежний женский облик, уже напоминали не только самых разных животных, но и диких зверей. Некоторые из них, хоть и пытались выглядеть породистыми с виду, но ярость делает свое неприглядное дело — теперь и они казались ему чрезмерно агрессивными и беспощадными, так как готовы были насмерть загрызть. От стоявшего оглушительного гула он прикрыл уши, однако до его слуха все равно доносилось:
— Врешь ты все, это сталинская пропаганда.
— Ты нам не заливай.
— Не обманешь. Они нас освободят отсюда, дадут землю, вернут собственность.
— А вы все окажетесь на виселицах и в лагерях, так что все поменяется с точностью до наоборот.
Даже после такого!.. Егорыч держал себя в руках: спокойствие и терпение — вот в чем заключалось его преимущество, и он достойно использовал свой неоспоримый козырь. Его невозмутимое молчание звучало сильнее и убедительнее даже самой зажигательной речи, не говоря уж про коллективный вой и истерику. Но он тоже не железный, поэтому внутри давно уже все кипело, бунтовало, а он смиренно наблюдал за ними и удивлялся, как это ответный костер неприязни и вражды в его душе не разгорался. Иначе последовала бы жесткая реакция. Он словно перешел в какое-то другое состояние и был выше всяких мелочей, поскольку полагал, что теперь все — он и они в том числе — должны сосредоточиться только на войне. Но не этой, местной и временной, а настоящей.
Его серьезные мысли прервали последующие оживленные окрики. Оказывается, вернулись еще три женщины: оборванные, измученные и злые. Егорыч к ним с расспросами:
— А где остальные?
— Не знаем, — хриплым голосом ответила Горохова и в изнеможении плюхнулась прямо на землю.
Свиридова опустила глаза и с нескрываемым трауром сообщила:
— Я своими ушами слышала, как Бобкова на болоте благим хрипом орала. А когда подбежала к тому месту — а там одни пузыри. Дура, ей захотелось быстрее и напрямую. Вот ее и засосало. Да еще чуть нас не погубила: если бы послушали ее, вместе с ней отправилась бы на дно.
Инка Гангревская пристально взглянула на Горохову и Козырькову и повертела указательным пальцем у виска.
— Какие же вы чокнутые. От своего счастья захотели убежать. Не придуривайте будто не знали, что немец скоро будет здесь. Так вам и надо.
Страдающая хронической простудой, Горохова и так часто шмыгала носом, а когда волновалась, то делала это гораздо чаще и громче. Вот и на этот раз сработала раздражающая всех привычка. Инка взбесилась и позволила себе насмешливое издевательство:
— Горохова, да хватит тебе шмыгать. Ты что, гороха объелась? И где ты его только берешь?
Все дружно загоготали, а Гангрена, с пренебрежением показывая на окружение, обратилась к Егорычу:
— Вот видишь, с кем приходится общаться? Ну и публика — одни инвалидки, уродины и маразматички. Ты только посмотри на них: как крысы рванули с тонущего корабля. Недалекие люди, вот и ушли недалеко. А остальные глупые и тупые — так как тупо следовали к своей нереальной цели. Думаю, что они уже не вернутся: тайга поглотила их.
— Крысы — тоже трусы, только самые первые. А кто же, по-твоему, умные? — обратился он к ней.
— Кроме себя, даже порекомендовать в кандидаты никого не могу. Те, кто хоть чуточку поумнее да похитрее, как видишь, предпочли остаться. Нельзя быть такими безрассудными: куда толпа — туда и я.
Закусив нижнюю губу, Козырькова бездумно уставилась на нее: та сразу среагировала:
— Не оправдываешь ты свою фамилию: нет у тебя козырей и все твои карты биты. Да, да, не делай удивленные глазища, а то, с любопытством заглянув в чужие, так сильно удивишься, что сразу окосеешь. А косая у нас уже есть.
Глядя на ее растерянный вид, Егорыч отметил про себя: «Раскосые глаза не свидетельствуют о широте взглядов». Затем он обратился к ней:
— Не кусай свои губы — лучше попробуй локти, больше пользы будет, если сделаешь это вовремя.
Развеселившаяся Гангревская и не думала отставать от неудачливой беженки.
— Козырькова, а ну взять под козырек. — Та растерялась и не знала, куда деть свои руки. — А, растяпа, ничего-то ты не умеешь. А еще бывшая чиновница.
Вот тут она мысленно оживилась: память напомнила, как всесильные тайные соратники по партии ее тащили и всячески поддерживали, помогли дорасти до небольшой начальницы. И она добросовестно и бессловесно отрабатывала оказанное ей доверие: ей и думать-то не приходилось — все уже было решено без нее и за нее.
Стоявшая рядом с ней подавленная Горохова тоже производила жалкое впечатление. Вспомнив про ее бездетность, капитан с искренней жалостью подумал: «В каждом человеке есть семя, но далеко не каждое дает всходы. Ей не повезло: бесплодная. А это для любого такая беда!»

Еще от старых, хороших времен у Егорыча осталась ракетница. Уже совсем стемнело, поэтому он зарядил ее и выстрелил в притихшую высь, чтобы там все проснулось и озарилось: может, кто увидит и определит главное направление. Она своим зеленым светом, конечно, оживила черные небеса, но ненадолго. Жалко было расставаться с последним патроном, но люди дороже. И он запустил еще и красный сигнал в звездное небо, чтобы придать надежду заблудившимся и обреченным. А утром возвратилась измученная Синюшкина, которая слезно благодарила Егорыча:
— Если б не ты, я точно погибла бы. Ведь я кружила, кружила и так закружилась, что собиралась совсем в другую сторону, — распиналась она с картавым произношением букв «р» и «л».
Сначала он тайно высказался о ней: «Она не любит всех и вся, зато жизнь-скука у нее своя», а потом устроил словесную взбучку.
— Куда тебя понесло? Ты же городская, совершенно лес не знаешь. Да что там лес, ты в родном парке и то заблудилась бы, а что говорить про чужую тайгу.
— Так все... и я за ними. А вон как вышло.
Пренебрежительно похлопав ее по плечу, Гангревская надменно ухмыльнулась.
— И правильно сделала, что вернулась. Дуракам лучше быть среди своих дураков, чем среди чужих ненормальных. А зверье, оно и есть зверье — везде одинаково.
Чуть позже Синюшкина пришла в себя и сообщила, что еще два дня назад отстала от Брагиной. И больше ее не только не видела, но и не слышала: как сгинула.
«У беглых людей и мысли беглые. Похоже, что мы и ее потеряли», — признал Егорыч и осудил себя: видно, плохо объяснил им, что тайга таит в себе смертельную опасность и для легких прогулок не предназначена.
Он представил топи, чащобы и глухие места.
— А давайте включим сирену: все и cбегутся. У нас на заводе была: так ревела, что издалека слышно, – бесцеремонно перебила его мысли Козырькова.
«Ей не хватает такта и ума — во всем виновна лишь сама», — про себя отметил Егорыч, а вслух пояснил:
— Где бы взять такую сирену, чтобы ее голос даже глухая услышала.

ГЛАВА 21


Обстановка в мире и в стране, да и в этом тихом уголке — видимо, все на белом свете взаимосвязано — так накалилась, что без ЧП не обходилось ни дня. Барыга под утро выскользнула из мирно почивающего барака и, пошатываясь — не отошла еще от сна, — на автопилоте направилась в туалет. Уж эту дорожку каждая женщина хорошо освоила — Барыга не была исключением. От нетерпения еле добежала, а вскоре роскошную, еще не проснувшуюся таежную тишину нарушили ее дикие крики.
— Спасите, спасите! Люди, тону.
Разбуженные женщины никак не могли понять, кто стонет или тонет и где тут можно тонуть. До реки вроде далековато. До болота — еще дальше... Наиболее решительные и любопытные выбежали на улицу и стали свидетельницами истерических призывов о помощи. И только когда приоткрыли скрипучую дверь туалета и едва разглядели на поверхности взывающую голову Барыги, все поняли. А она, обрадовавшись, что ее мольбы наконец-то услышаны, продолжала орать во все горло, а сама мертвой хваткой вцепилась руками за доски.
— Тону! Чего стоите? Хватайте.
У нее был такой испуганный и смешной вид, что женщины невольно загоготали. А беспардонная Инка с радостью воспользовалась комичной ситуацией и решила поиздеваться.
— Да не беспокойся ты: дерьмо в дерьме не тонет. Ты руки-то отпусти — и сама убедишься.
И тут же получила в ответ:
— Это ты про себя?
— Да нет, про тебя. Не стоит сопротивляться судьбе. Не требуй слишком много от себя: с тебя и взять-то нечего, кроме дряхлой кожи, заполненной просроченным жиром.
Подругу поддержала Шмара, которая своим видом сама могла напугать любого постороннего, так как ее голова была в палочках-бигуди с накрученными на них волосами.
— Да, да, чем паниковать напрасно и беспокоить порядочных людей, убедись в своей плавучести и от всей души порадуйся за себя. Смелее, смелее... проверь себя.
Глядя на туалетную жертву, Гангревская показывала на нее пальцем и издевательски заливалась.
— Все, Барыга, с этого дня я буду называть тебя просто Параша или, если настаиваешь, уважительно: Параша Семеновна. Мы, пожалуй, пойдем, нам с тобой не по пути — у тебя свои увлечения и интересы в жизни. Только уж больно вонючие.
Демонстрируя свою веселость и полное безразличие, они вышли на улицу и продолжали балагурить.
— Надо же, как ей повезло! Там целых три очка — так она спросонья предпочла именно этот, — с серьезным видом рассуждала Гангрена, чтобы просветить тех, кто только что подбежал. Выделив среди них Графиню, которая с брезгливым видом стояла в сторонке и боялась приблизиться, она обратилась к ней: — Верескова, ты думаешь, это случайность? Да она сознательно выбрала как раз тот, который под ней обязательно должен был провалиться. Как все просчитала.
Та еле скрыла свою улыбку, но промолчала. Зато Инку поддержала Дворянка.
— Какая же у нее счастливая судьба! Везет же людям: искупаться в натуральной целебной ванне! Прямо с головы до ног! Или с ног до головы? Да какая разница, когда тебе все звезды благоволят.
Ирма Котова старалась не уступать им в черном остроумии.
— Да у нее все как не у людей. До нее всегда доходит через ноги, поэтому она много бегает в надежде куда-нибудь вляпаться или угодить. Но иногда доходит через зад, поэтому и слишком часто думает. Бабы, полагаю, скоро свершится самое настоящее чудо: как до ее головы дойдет, вы ни за что не узнаете Барыгу — она прямо на глазах начнет молодеть и хорошеть. Поэтому-то и не торопится вылезать: каждая минута работает на ее здоровье и красоту.
— А что ты хочешь: если есть дармоеды, то должны быть и дерьмоеды! Закон дикой природы и справедливого общества. Ну что, пойдем взглянем на омолодившееся создание. — Однако у них появились конкуренты, которые поспешили опередить неисправимых подруг-насмешниц. — Только предупреждаю, сразу всем не нырять, давайте установим очередь — чтобы все было по совести.
Приближаясь, Егорыч слышал последние фразы словоохотливых дам, которые всегда отличались высокомерием, но не брезговали и больно уколоть.
«Вот чертовки, развлекаются словоблудием, вместо того чтобы помочь человеку в беде. Да как убедительно и заманчиво чирикают: того и гляди, доверчивые и легкомысленные начнут с головой окунаться, чтобы вернуть утерянную юность и красоту. А если кому-то поможет, то и дерьма на всех не хватит», — усмехнулся в усы Егорыч, а вслух спросил:
— Ну что тут у вас?
Обернувшаяся Гангрена поспешила пояснить.
— У нас ничего, а вот Барыга открыла для себя удивительный мир, а возвращаться не хочет. Никак решила провести над собой эксперимент под названием «Экскремент»! И кажется, ей блестяще удалось добиться своего: она похудела и похорошела.
— А вы, балаболки, надеюсь, искренне рады этому?
— Еще как! Она же на ненужные запчасти развалилась. Теперь не собрать.
— Они же сразу на дно, а мы места себе не находим от зависти. А что нам остается, если она так громко известила о своем счастье, которое совершенно внезапно накрыло ее с головой, что лишила нас блаженного утреннего сна?
— Как бы она не утонула в своем «счастье», — проявил он беспокойство и поспешил заглянуть внутрь.
А там сразу все понял: доски давно уже подгнили снизу и ждали подходящего момента, чтобы однажды надломиться и обнажить давно назревшую, но тщательно скрываемую проблему. Рано или поздно кто-то обязательно должен был провалиться. «Крупно повезло» тучной Барыге: и вот теперь она орет с перепугу, а женщины посмеиваются над ней и совершенно не знают, как ее спасать. Егоряч решил обойтись без веревки и протянуть ей мужскую руку помощи: она с великой радостью ухватилась за нее. С большим трудом, но ей все же удалось вылезти из дерьма — от ее удручающего вида многие готовы были покатиться со смеху, но изо всех сил пытались сдержать себя, предпочитая прикрыть свои чувствительные носы.
— Вот она, во всем своем блеске. — Воскликнула острячка Гангревская, ее лицо скривилось. — Красоту ничем не убьешь, а вот она может... как током на столбе.
Поднятая на смех Барыга приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не возразила и медленно попятилась. А Егорычу ничего не оставалось, как слушать смешные и одновременно колкие насмешки. Невольно ему тоже хотелось истерично хохотать, но он изо всех сил старался сдержать себя и свои расслабленные нервишки, а они в такой компании так расшалились, что будоражили все его тело.
А Барыга вдруг повернулась и осуждающе закачала головой:
— Одни остроты, одни остроты. Больше ничего от вас не дождешься.
Отчаянно махнув карающей рукой, она неуклюже пошлепала к реке, чтобы застираться и отмыться, оставляя после себя пахучие следы.
— Хорошо еще, что летом, а то, как бы она на морозе? — поинтересовалась Елена Прекрасная, стоявшая рядом со спасителем Барыги.
— А никак. Пришлось бы всю одежду менять. А в бане вымылась бы, отпарилась и вернулась к прежней жизни.
— А горький осадок все равно бы остался.
— У кого как. У некоторых он быстро растворяется в череде последующих событий. Ладно, пойду за инструментом. Надо срочно ремонтировать, кто-то должен же заниматься этим грязным делом, а то, не дай бог, еще кто-нибудь угодит в эту ловушку.
Пока он пилил и колотил доски, сам вспоминал отрывки из богатой биографии Барыги. Она из новеньких: папа работал в Наркомате торговли, муж — помощник капитана дальнего плавания, часто в загранку ходил. Поэтому она могла достать все. А какие у нее самой были связи! Влиятельные и всемогущие. Но рано или поздно все кончается: сытая и сказочно- безоблачная жизнь — тоже. Папу и мужа чуть не расстреляли — отделались длительными сроками, а ее сюда. Она часто вспоминала папины слова: «Нас погубила чужая черная зависть. Мой всегда полный кошелек наносил тощим конкурентам такие ощутимые и болезненные оплеухи, что те заболели от зависти. Вот и настучали с превеликой радостью».
После сладкой жизни ей немало пришлось хлебнуть. Так ей прошлых приключений показалась мало — она еще и в очко угодила. Наверно, не просто так, а потому что в целом очень скользкая и неприятная особа: с душком у нее нутро — сразу видно.
Когда он закончил и вышел на свежий воздух, его встретила кучка нетерпеливых женщин, желающих срочно оценить и принять его работу. Взглянув на измученные лица, он понял: «Уже невтерпеж!» А их оказалось с два десятка. Некоторые, самые отчаянные, сразу без очереди бросились внутрь, чтобы опробовать после ремонта: Егорычу они доверяли, поэтому риска никакого. А самого мастера широкого профиля с благодарственной улыбкой от лица всех встретила Инка — это на нее было непохоже.
— Ну как? Трудно было без намордника?
— Намордник — это не для меня, а противогаз не помешал бы! А сама работа — сущий пустяк.
— Ну, Егорыч, ты даешь! Даже пустяк у тебя особенный, если он и вправду сущий, то есть писающий.
— На том и стоим. Так что пользуйтесь, милые женщины, и больше не проваливайтесь, — на ходу выпалил он и заспешил в баньку.

На следующий день Егорыч зашел в библиотеку, а там женщины обсуждали какую-то серьезную книгу. Он застыл в проеме, сначала его взгляд прилип к старому плакату, который украшал стену: «Любите книгу — в любой из них много полезного, что позволяет выжить даже в самой сложной ситуации». Он с удовлетворением признал, что это его работа, да и сказано правильно. Разглядывая увлеченных разговором присутствующих, капитан тоже решил послушать их, и в первую очередь обычно красноречивую Крутовскую — не просто так ее прозвали Философом.
— А я считаю, что ничего удивительного в этом нет. У каждого своя судьба и особая жизнь, и все мы видим в них свою правду, свое исключительное предназначение. Но есть еще и историческая правда, которая порой далеко не сразу открывается. А пока многие и без нее спокойно обходятся и доказывают правоту своей правды. Однако она далеко не всех устраивает — у остальных-то она своя и тоже кристально чистая, как им кажется. Вот отсюда и возникают вражда, ненависть и даже войны.
— Уж чего-чего, а враждовать и воевать мы умеем — научились, хлебом нас не корми, только дай вывалить на других всю грязь, — выразила свое суждение Гусыня. — А потом сделаем обиженный вид и после собственной провокации объявим войну более слабому и заведомо обреченному.
— Да можно и без объявления, — одновременно выпалили Полька и Егорыч, после чего они взглянули друг на друга и удивились по поводу единодушия хотя бы по этому вопросу.
— Да уж... На провокацию мы все способны — особенно политики, дипломаты и военные, — поддержала Гусыню вечно всем недовольная Дворянка. — Главное — развязать конфликт или войну, а узел противоречий и сам так крепко обострится и завяжется, что останется только его рубить.
Выслушав мнение ювелирной дамы из Воронежа, Егорыч не мог отмолчаться и тоже высказал свою точку зрения:
— Некоторые монархи и политики думают, что война сама подскажет, как выйти из нее победителем. Так они глубоко ошибаются, потому что проигравшим никто не хочет быть и все участники превосходно знают, что на войне можно очень быстро и хорошо заработать да еще показать себя истинным патриотом и радетелем о своем бедном народе.
Прямолинейная Эсерка стала нервно протирать запотевшие очки с толстыми стеклами. Ее глаза навыкате могли напугать даже самых смелых людей, так как имели большое сходство с некоторыми рыбьими породами. Не скрывая своей горячности, она спросила:
— А что, в мирное время нельзя заботиться о народе? Это что, противопоказано властям? Почему все только и стремятся нагреть руки на горе и нищете народа? А потом еще удивляются: откуда бунты и революции?
Не отрывая от нее пристального взгляда, Егорыч заметил про себя: «Душа Эсерки — как вулкан, а темперамент — ураган». Затем он обратился ко всем:
— А зачем же тогда придуманы войны? Чтобы их развязывать. Вы только представьте, сколько их было?! Ученые подсчитали, что за последние 5 тысяч лет в общей сложности люди только 273 года прожили в мире.
— Вот природа и мстит нам, — категорично высказалась Колдунья. — Смотрит, смотрит на этих варваров, которые добровольно истребляют себя. И ради чего? Будто земли всем не хватает. Вот она и вынуждена реагировать: как шарахнет внезапным катаклизмом, и нет цивилизации, начинайте сначала, господа изверги, например, с первобытнообщинного строя — может, чему-то научитесь. — Женщины зашумели. — А как вы думаете? Ей же больно и обидно видеть все это, вот она и учит нас: вроде бы цивилизованных людей, а по сути — глупых, раз не учимся на элементарных ошибках.
Философ Крутовская сокрушенно покачала головой.
— Мировая история наглядно показывает, что желание донести, обосновать и доказать свою правду и выдать ее за истину не проходит мирно и безболезненно, подобные стремления даются не просто так, а как тяжкое испытание в непримиримой борьбе. Ведь ее надо пережить, прочувствовать и пронести в своей душе не день, не два, а годы. Некоторым же приходится носить ее в себе всю жизнь. Вот как в мире все сложно устроено.
— Я считаю, что историки перед человечеством в неоплатном долгу. Вот сколько существует человек, столько и допускает серьезные и просто поразительные просчеты. Их набралось миллионы, а люди из года в год, из века в век продолжают их повторять. А все почему? Потому что не знают ни мировую, ни национальную историю. Я бы собрал всех историков и заставил написать большую книгу, где по векам, континентам и странам было бы все разложено по полочкам и подробно описаны все крупные ошибки и типичные примеры несправедливого отношения к народам. Она получила бы широкое распространение. Кстати, плохие книги годами продаются и даже навязываются, а хорошие — быстро разлетаются и расходятся по рукам. Поэтому всегда являются дефицитом.
Не сводя глаз с Егорыча, Монархистка спросила:
— И что бы ты написал в той энциклопедической книге, окажись на месте историков?
— Правду, и только правду! Вот взять, к примеру, русского царя Ивана IV, известного во всем мире как Иван Грозный. Ходят жуткие слухи о его чрезмерной жестокости. Однако на самом деле, если сравнить его с другими монархами той эпохи, то он, к удивлению многих, был одним из самых милосердных. Сами посудите: правление Ивана Грозного продолжалось 37 лет! А опричнина продолжалась всего 7 лет, за это время жертвами опричников стало около четырех тысяч человек. Вроде бы много, но давайте сравним с другими странами и монархами. Карл V, император Священной Римской империи, в очередной раз повздорив с Папой Римским и взяв Рим штурмом, за одну ночь уничтожил 8000 жителей города!
Возьмем Энрике I, семнадцатого короля Португалии. А до этого он был архиепископом, Великим Инквизитором и регентом при своем внучатом племяннике Себастьяне I. Когда тот погиб, Энрике как последний представитель династии получил престол Португалии. Так вот он вошел в историю как фанатичный охотник за еретиками и евреями: именно по его приказу в 1540 году в Лиссабоне состоялось первое аутодафе с сожжением иудействующих.
Екатерина Медичи, королева и регентша Франции, проживала в 1519–1589 годы, стала организатором массового террора против протестантов: гугенотов. Боясь восстания, король Карл IX по совету матери — Екатерины Медичи — и советников решается на ликвидацию лидеров протестантов, за некоторыми исключениями, в числе которых были двоюродные братья. Это решение спровоцировало Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 года, которая привела к гибели тысяч людей в Париже и других крупных городах Франции. Считается, что во время Варфоломеевой ночи в Париже погибло от 2,5 до 3 тысяч гугенотов, а по всей стране порядка 10 тысяч! Другой пример: Селим I Грозный, Султан Османской империи, проживал в 1467–1520 годы. Он «прославился» своей невероятной, даже по меркам османских завоевателей, жестокостью: за два первых года его правления опричники-янычары казнили более 40 тысяч человек! Король Англии Генрих VII Тюдор, проживал в 1457–1509 годы, создал чрезвычайный трибунал, который назывался «Звездной палатой». Жертвы этой организации исчисляются тысячами. В Англии виселицами были усеяны все королевские дороги и базарные площади, где ежегодно вешали 2000 разоренных и обездоленных нищих, которым ничего не оставалось, как воровать. К смертной казни приговорено 6500 преступников, повинных даже в мелких кражах: льна, гуся или любой вещи дороже одного шиллинга. Многие, чтобы не быть подвергнутыми изощренным пыткам, кончали жизнь самоубийством. — Увлеченный докладчик перевернул страницу тетрадки. — Я продолжаю черный список тиранов. Генрих VIII Тюдор, основатель англиканской церкви, развернул жесточайшие репрессии для того, чтобы принудить английское духовенство к новым порядкам. По оценкам историков, за время его правления в Британии было уничтожено 376 монастырей, более 70 тысяч человек казнено и сожжено на кострах. В 1535 году против его решения конфисковать все монастырские земли и провести реформацию церкви выступил лорд-канцлер парламента Томас Мор. При объявлении короля главой английской церкви он отказался принести присягу, за это был брошен в тюрьму-крепость Тауэр. Суд приговорил влачить Томаса Мора через лондонское Сити в Тайберн, официальное место казни, где повесить и пытать до полусмерти, вырвать и сжечь внутренности, затем четвертовать и прибить части тела к четырем воротам Сити, а голову выставить на мосту. Правда, позже король все же «милосердно» заменил казнь и обезглавил Томаса Мора. Его наследница Елизавета I, — Егорыч усмехнулся в усы и бросил взгляд на притихших женщин. — Кстати, несостоявшаяся невеста Ивана Грозного. Так вот она вошла в историю как автор самых жестких законов против бродяжничества. При Елизавете «бродяг вешали целыми рядами». Для сравнения: в «Судебнике» Ивана Грозного от 1550 года смертная казнь предусматривалась только за вооруженный разбой на дорогах и убийства жертв такого разбоя. Продолжим.
Фердинанд II, король Кастилии и Арагона, проживал в 1479–1516 годах, «прославился» как создатель инквизиции. Только за 7 лет около 8800 человек было сожжено на костре, а 90 000 подверглось конфискации имущества и церковным наказаниям. А еще 6500 человек чудом спаслись от казни посредством бегства или смерти. Но особой жестокостью отличалась испанская инквизиция. По подсчетам историков, общее число жертв инквизиции в Европе доходило до 10–12 миллионов человек. Впрочем, на Руси тоже вели борьбу с ведьмами и колдунами. В летописи сохранились записи, что, например, в 1227 году в Новгороде были сожжены четыре колдуна. Вот и сравните.
Послышались гулкие голоса: «Да чего там говорить, и так все ясно». Но Егорыча уже не остановить.
— А теперь мысленно перенесемся в Америку. Точное число жертв установить невозможно, потому что неизвестно количество населения до прихода туда Колумба. Однако ряд индейских организаций и историков США утверждают, что численность индейцев с 1500 года до 1900 сократилась с 15 миллионов до 237 тысяч. Только на острове Эспаньола в 1496 году проживало 1 миллион 100 тысяч индейцев. Однако испанцы владели половиной острова и не учитывали женщин и детей. Можно сделать вывод, что индейцев насчитывалось около 3 миллионов только на контролируемой испанцами территории. Уже через одно поколение, примерно через 30 лет, испанцы насчитали 11 тысяч индейцев, притом что испанские владения расширились.
Коренное население Америки, включая Гавайские острова, стало жертвой «Евроамериканской геноцидной войны». Специалисты признают, что большинство индейцев умерло в результате опустошительных эпидемий от инфекций, занесенных колонизаторами. Всего по оценкам некоторых ученых погибло почти 100 миллионов! Хотя другие историки оспаривают эту страшную цифру, так как выводы якобы сделаны не на основании демографических данных, а также с учетом того, что не делались различия между смертью от насилия и смертью в результате заболеваний. Поэтому-то они считают, что за весь период европейской колонизации жертвами геноцида стали от 2 до 15 миллионов индейцев. Лично я думаю, что кто-то специально занижает эти цифры. Но даже если эти цифры хотя бы отдаленно отражают реальное положение дел, можно смело утверждать: покорение Америки — это одно из самых кровавых и продолжительных геноцидов в мировой истории. Вот вам и хваленая страна демократии, а также липовые свобода и равенство.
А еще возьмем, к примеру, Испанию. В 1530 году они высадились в центральной Америке и начали колонизацию и ограбление континента. Из заморских экспедиций в Перу, Мексику, Индию и Гавайи возвращались флотилии с драгоценным грузом, принося сказочные доходы. Хлынувший приток золота и серебра из Нового Света привел к небывалому обесцениванию денег, жестокой дороговизне и разорению тысяч ремесленников и торговцев. Появилась огромная пропасть между роскошью богатых купцов и банкиров и разорившейся городской нищетой.
А вот еще. Для работы на плантациях в Северной Америке португальцы стали вывозить из своих колоний в Западной Африке «черное дерево» — негров-рабов. Торговля живым товаром поощрялась и британской короной и была источником огромных состояний. Каждый из оставшихся в живых раб приносил хозяину доход до 4000 долларов. Успешные работорговцы производились в рыцари, а Джон Гаукинс имел фамильный дворянский герб с изображением закованного раба.
Вот вам и цивилизация, и гуманизм, которые проявлялись в те далекие времена. Так что не стоит им, западникам, на Россию указывать и обвинять — пусть лучше на себя и свою историю посмотрят и объективно оценят. Ну сколько можно наступать на одни и те же грабли. Интересно, а почему они никак не сломаются? Неужели и вправду вечные?
Последние слова Егорыча утонули в шуме. Когда женщины успокоились, Философ проявила профессиональную заинтересованность:
— А что, это очень даже любопытно. И довольно-таки занимательно! — оживилась она и своим пытливым прищуренным взглядом потребовала продолжения.
И он не мог отказать ей.
— Во-первых, интересно проанализировать, сколько же раз повторялись одни и те же ошибки. Зная об этом и их последствиях, сколько не распалось бы могущественных империй, не произошло бы губительных войн, напрасных заговоров, бесполезных переворотов и прочих значимых событий, повлиявших на судьбы как целых государств, так и народов. Сколько спасли бы людей, как бы процветала наша планета, если бы не тратились силы и средства не только впустую, но и во вред! Если бы короли, цари и вожди использовали все ресурсы во благо народа, то никогда не было бы внутренних и международных конфликтов. Как бы мы сейчас жили! Так что не хватает нам такой мудрой, планетарного масштаба книги. Ведь еще Вольтер говорил: «Из произведений писателя следует печатать только то, что достойно чтения. Это мудрое правило привело бы к тому, что было бы меньше книг, а больше вкуса у читателей». И в этом я его поддерживаю.
— С философской точки зрения мысли правильные, но утопические и практически не осуществимые, потому что миром всегда правили и правят жажда власти и богатства. За исключением, первобытнообщинного строя, но и он просуществовал только до тех пор, пока не начались территориальные притязания.
После горячего диспута, в котором мысленно принимали участие все присутствующие, Лена Корнилова предложила Егорычу прогуляться. Оказавшись в тени густого и ароматного кустарника, она призналась:
— Так не хочется в эту казарму. А с вами мне хорошо: добрый вы и умный.
— Умный, говоришь. Мало иметь ум, надо еще правильно им воспользоваться.
— Что касается вас, то я в этом не сомневаюсь. Знайте, я всегда на вашей стороне. И жену вашу помню: сколько она мучилась со мной, когда учила кроить и шить.
Елена Прекрасная вдруг припомнила ее слова «Вышел из моды — не торопись в нее вернуться: рано или поздно она сама вернется на круги своя». Затем остановилась и устремила на него свои бездонные сказочно-голубые глаза — а он словно окунулся в них и не хотел покидать: вот как понравилось состояние невесомой расслабленности и безмятежной приятности.
«Восприятие красоты начинается с глаз и ушей», — выразил он свою точку зрения, поскольку и в уме ее не сомневался.
А она продолжала делиться своими теплыми воспоминаниями и тем самым греть его душу.
«Надо же, как она магически действует на меня», — удивился он, а сам продолжал восхищаться и слушать эту недоступную красавицу. И вдруг все в один миг рассеялось и исчезло. Он увидел себя за рабочим столом, а перед ним ее личное дело. Словно впервые листая ее трагическую судьбу, он снова сталкивался с дикой нелепостью и ужасной несправедливостью. Ее внешность не могла оставить равнодушным ни одного мужчину — вот и доставалось ей за ее притягательную, почти «музейную» красоту, которой можно любоваться только на расстоянии, но нельзя потрогать. Но во все времена и везде находились вандалы. Нашелся такой и в ее окружении. К ней стал приставать и нагло домогаться плюгавенький председатель месткома, который цеплялся к ней на каждом шагу. И однажды она не вытерпела и врезала ему — он с лестницы, пока считал ступеньки, сломал руку и ногу. Зато другая рука осталась невредимой, вот она и настрочила гневное заявление в суд: «Прошу оградить меня от мерзких домогательств гражданки Корниловой, которая с моей помощью намеревалась улучшить свой жилищный вопрос. Как большевик со стажем и как порядочный семьянин, я проявил принципиальную непреклонность и несколько раз в категоричной форме отказал ей, одновременно решительно пресек ее аморальное поведение, тогда она в ярости набросилась на меня с кулаками. В тот момент я находился на работе, следовательно, при исполнении служебных обязанностей, в результате чего я сильно пострадал и вынужден находиться на бюллетене. Ее действия расцениваю как гнусное посягательство на представителя власти...»
Вот ей и влепили пять лет исправительно-трудовых лагерей. Правда, вскоре ее перевели сюда: все получше, чем там, хотя тоже не рай.
Неторопливо заплетая свою распустившуюся роскошную косу, она с девичьим упоением любовалась вечерним небом, а Егорыч пытался незаметно наблюдать за ней и восхищаться.
— Какая же ты, Леночка, красивая! Как к твоему лицу подходит умиленная улыбка. Не расставайся с ней никогда.
Она вдохнула и как-то задумчиво, с горькой озабоченностью и обидой выдохнула:
— С годами я уже не та, куда девалась красота?
Ее наивный взгляд и застывшие в изгибе брови изобразили на лице вопрос: куда же она девалась?
— Не скромничай: красоту не убьешь. А со временем на смену внешней придет и заявит о себе во всем блеске душевная красота и как бы выдвинется на первый план. Со временем, умудренная опытом, она так о себе заявит, что не уступит той, юной и цветущей. Но тебе еще рано об этом думать.


ГЛАВА 22


Вечером у Егорыча разболелась голова, видно, к непогоде. Невольно он пустился в размышления. «А чтобы сделал я, окажись на их месте? Я сотни раз задавался этим каверзным вопросом, и каждый раз гнал его прочь, словно боялся утонуть в бесконечных неоднозначных размышлениях. Но рано или поздно придется ответить, хотя бы себе: и все же как бы я лично поступил в той наисложнейшей ситуации, когда рушится страна, армия, государственность, на улицах митинги, толпы демонстрантов, кругом хаос, на твоих глазах разбивается, разваливается на части что-то дорогое, очень близкое, которое еще недавно казалось незыблемым и самым светлым в твоей жизни, хотя до конца еще не осознанное, а ты — молодой и здоровый — сделать ничего не можешь. К тебе уже пришли, у тебя отнимают твое, родовое — это значит часть тебя самого, — а ты не в силах решительно возразить и противостоять новой власти и новому смутному времени. И в этом военном пожарище на фронтах, откуда доносится смердящая гарь, и в этой отдающей реальной опасностью туманности утрачиваются и размываются твои прежние светлые идеалы, мечты, планы на будущее. В душе уже крепко засел страх, все летит в пропасть, а ты мечешься на краю бездны и не знаешь, куда податься, как спасти себя, свою семью и полыхающую Россию — она уже не прежняя могущественная империя... Сложно, конечно, но я все же попробую представить, что я по происхождению из помещиков, дворян или графов... Или из потомственных военных: мой отец генерал или полковник, а сам я офицер. И вдруг разразилась мировая война, за ней грянула одна революция, другая, и я лишился сразу всего. После долгих и мучительных раздумий опустошился внешне и внутренне. А ведь я когда-то присягал, за веру, за царя и Отечество готов был жизнь отдать! И вот сейчас, что я должен ответить себе — одновременно обиженному на всех и вся, в первую очередь на большевиков, обнищавшему барчуку и разочарованному царскому вояке? Сегодня он мой собеседник и непримиримый оппонент, поэтому все, что я скажу, будет воспринято в штыки. — От жуткого волнения Егорыч встал с кровати и нервно заходил. — Ох и трудную я поставил перед собой задачу, но я коммунист: для нас непреодолимых преград нет. И смелости нам не занимать. Да, я должен быть принципиальным и честным даже наедине с собой и своей совестью. Так вот, кем бы я ни был, хоть из окружения самого царя... Интересно, а что же эти царские служаки не выступили в его защиту, когда он еще собирался, а потом все же отрекся от власти? Тогда у них еще были силенки. Выходит, предали даже его! Спасали свои шкуры! Вот вам и присяга, воинский долг и прочее. Ну да ладно: бог им судья. А вот я на их месте рассуждал бы примерно так: да, свершилась пролетарская революция, к власти пришли большевики. А просто так в мире ничего не происходит — для всех свершений и преобразований нужны объективные условия. Значит, России, ее народу и каждому гражданину, независимо от сословия, звания и должности, придется и это испытать и вынести на своем горбу. Время всех рассудит и покажет: правильный ли это путь. Вот и я — как человек осторожный и дальновидный — должен выждать и осмотреться. Но хвататься за оружие и идти войной против своего Отечества и народа я ни за что бы не стал. Ведь что сделали белогвардейцы — они добровольно вступили в военный сговор со злейшими историческими врагами России и стали воевать против своей же Родины. А что хотели зарубежные капиталисты взамен за поставляемое оружие, боеприпасы и обмундирование: отхватить от России лакомые куски, значительно ослабить ее в экономическом и военном плане и сделать послушным придатком. И, если бы им удалось победить в Гражданской войне, скорее всего, так и случилось бы. Воюя на их стороне, они что, это не понимали? Уж такие “глупцы”, такие “ревностные служаки”, что готовы были на всё, в том числе и использовать свой народ, прежде всего насильно загнанных в окопы солдат, в качестве пушечного мяса — так ведь и было на фронтах бессмысленной империалистической войны — лишь бы только исправно выполнять зловещую волю своих западных хозяев и отчаянно воевать против советской власти. Вот вам и образованные господа: элементарного понять не могли. Или не хотели. Мы и так в братоубийственной войне положили миллионы людей, а сколько бы пролилось народной крови потом! В десятки раз больше. Озверевшие белогвардейцы в случае своей победы никого не пощадили бы. Война это наглядно показала».
Вдруг прорезался писклявый внутренний голос: «Но и вы — красные — не отличались милосердием». Возмущенный Егорыч сжал кулаки.
— Карающий меч был беспощаден только к врагам революции. Не было случаев массового уничтожения населения и необоснованных повальных расстрелов. Хотя немало было недовольных, колеблющихся, заблуждающихся, но советская власть умела прощать и переубеждать. Правда, в этой военной мясорубке да и в 30-х годах порой страдали и невинные. Это надо честно признать. Но страдали и погибали они от рук предателей и ярых врагов советской власти, которым удалось проникнуть в руководящие структуры. К сожалению, враги — начиная от Троцкого и его беспощадными соратниками — не бездействовали, а порой проявляли просто чудовищную беспощадность.
На этот раз внутренний голос не возразил — не осмелился. Тогда Егорыч вернулся к своим нелегким рассуждениям. «Так вот я бы на месте тех, бывших, в 1917 году хорошенько задумался: а стоит ли воевать против своего народа. Ведь большинство поддержало советскую власть, которая в отличие от царя пообещала простому мужику мир, рабочим — фабрики, крестьянам — землю. А еще равенство и свободу — люди устали от нищеты, беспощадной эксплуатации и унижений. Народ не обманешь, и он сделал свой окончательный выбор. А почему бы и мне — хоть я из бывших, из господ, но безусловно патриот своего Отечества, — человеку образованному не послужить на благо матушки-России. И не так важно как она теперь называется и кто у власти — страна-то у нас одна: была, есть и будет. Вот именно так я и поступил бы. А если бы волею судеб оказался в эмиграции, то после мытарств за границей все равно вернулся бы домой. Россия не отказала бы заблудшему сыну — ведь крови на мне нет. Некоторые поступили именно так — и не пожалели. И тогда с великой радостью и энтузиазмом я взялся бы за свое привычное дело — пусть и в иных политических и экономических условиях, — как это сделали многие ученые, инженеры, профессора и даже военные. Они нашли себя в новой жизни и были счастливы, поскольку не растворились и не потерялись в ней и продолжали служить любимому делу своей жизни. А оно было маленькой крупицей огромного общего дела, дела всего народа.
Наконец-то ответив на мучивший его назойливый вопрос и откровенно высказавшись, Егорыч сразу ощутил облегчение на душе, а потом заметил:
— И все же я рад, что из пролетариев, а не из господ, которых мне до конца никогда не понять — это надо лично пережить и прочувствовать. Да и они все разные. Как бы я не рассуждал за них — у них все равно свое видение истории и своя правда. А у нас — большевиков — своя: народная.
Жадно опустошив полковша, довольный Егорыч снова завалился в кровать. А ночью ему приснился луг, на котором паслись молодые жеребцы, затем он увидел одинокого мерина, который метался в дыму и своим неудержимым ржанием просил о помощи. А она все не поступала, и тогда он стал копытами бить о землю: эти громкие удары звучали набатом и словно предупреждали о надвигающейся всеобщей беде. Потный капитан проснулся и серьезно задумался: к чему бы это? Сон испарился, и тогда Егорыч пустился в размышления, в результате которых пришел к мысли, что мерина надо спасать. Ведь если немцы придут сюда, то они будут его эксплуатировать, а может, сразу пристрелят или пустят на колбасу. А этого он допустить не мог. От волнения он вышел на крыльцо и закурил. Небо праздно озаряли звезды, напоминая яркими свечами новогодний стол. Но обеспокоенной душе его было не до праздников. Едва забрезжил рассвет, Егорыч, прихватив ружье и вещмешок, заспешил на двор, а Горбунок словно ждал его и места себе не находил: или действительно чувствовал надвигающуюся беду, или так сильно обрадовался его появлению.
— Ну что, дружище, застоялся? Сейчас порезвимся. Не бойся, я тебя не брошу, — успокоил он жеребца, ласково поглаживая гладкую морду.
Забросив кожаное седло на крепкую спину мерина, он и сам ощутил азарт: эх, прокачусь сейчас с ветерком! И Егорыч позволил себе это, поскольку первая часть его пути была по единственной трассе, соединяющей с городом. А далее в лес, в отдаленный хутор, где проживали две семьи. Там пусть и кантуется его четвероногий друг: уж в эту глушь немцы точно не сунутся. «А примут?» — вдруг озаботился он и тут же прогнал из головы эту сомневающуюся мысль.
К вечеру Егорыч добрался, хозяева ему были рады и собрались в его честь закатить самый настоящий пир. Но какой может быть праздник, если твою землю топчет враг и он вот-вот окажется в этих краях. Поэтому пришлось урезонить их добродушный пыл, скромно посидев за общим столом, зато в дружеской обстановке, по-домашнему. Капитан под расписку доверил коня — как-никак собственность-то государственная — надежному человеку, бывшему лесничему Сергею Тимофеевичу Трушину. Тот сначала сопротивлялся, побаиваясь ответственности, а потом все же нацарапал подписку, подчеркнув при этом:
— Только из уважения к тебе.
— Так уважающие друг друга люди всегда найдут общий язык.
Довольный Егорыч купил у них три десятка патронов и собрался поутру отправиться в обратный путь.
— Это сколько же получится пешком? — спросил дальний родственник Тимофеича пятидесятилетний Михайло Куприянович Шилов. Их дома и хозяйства расположились рядом, поэтому жили они как одна семья. Егорыч пояснил ему:
— Четверо суток. От вас до города гораздо ближе, чем к нам.
— Да, — озадачились добровольные отшельники, которые словно отгородились от всего мира и были этому рады. — Нет, так дело не пойдет. Вот что, завтра мой меньшой на лошади подбросит тебя до Лешего болота, а там тебе рукой подать: останется всего-то два дня и две ночи, — предложил Тимофеич.
— Вот и хорошо! — обрадовался Егорыч, а сам на это и рассчитывал: знал, что они в беде никогда не бросят. — Я как раз собирался поохотиться в тех местах.
После рукопожатия на том и порешили. Обратный путь, совмещенный с удачной охотой, не занял много времени. В поселок уставший Егорыч вернулся сразу после завтрака, и его появление снова вызвало кучу вопросов и кривотолков. Но при нем была дичь, да и внешний вид не требовал каких-то объяснений. Да он и не собирался ни перед кем отчитываться и оправдываться. Слава богу, что у них не произошло ничего крупномасштабного: никого не убили и жилые постройки не спалили. А к бытовым и чисто женским мелочам все уже так привыкли, что даже жизни не представляли без них.

Однако эта суетная и напряженная жизнь продолжалась, и каждый миг таил в себе как испытания, так и нелегкие ожидания чего-то очень важного, что может в корне все изменить. А грандиозные события и поворотные даты имеют свойство случаться так внезапно, что порой не сразу успеваешь разобраться, притормозить, задуматься и тотчас воспринять их должным образом. И далеко не всем удается ощутить и уяснить их историческую значимость.
И этот момент настал. 3 июля 1941 года — день не просто особенный, а знаменательный не только для всей страны и советского народа, но и для всего мирового сообщества.
Утром Егорыч, как всегда, залпом выпил стакан воды и поспешил вдохнуть жизнь в заскучавший от онемения репродуктор. Он не просто приготовился, а всем своим существом настроился слушать голос Москвы. Однако не только он привык рано вставать. Его примеру, только на улице, последовала небольшая группа женщин, в основном активисток, которым небезразлична судьба как всей страны, так и их близких: одни с первых дней воюют, а другие подвергаются страшным бомбежкам. Их души с надеждой ждали известия о победе. Егорыч знал, что здесь собраны люди почти со всех республик, краев, крупных областей и любое упоминание родного города, с болью отзывалось в их сердцах, поэтому давал им возможность регулярно слушать последние новости и сводки с фронтов. Самого же терзала мысль: «Почему же молчит товарищ Сталин?» В тот день капитан сидел за столом радиста, и вдруг торжественный голос диктора предупредил о предстоящем выступлении по радио председателя Государственного комитета обороны товарища Сталина. Весть об этом быстро облетела весь дремавший до этого поселок, все бросились к клубу. Егорыч включил громкость на всю мощь и, услышав хрипловатый с сильным акцентом голос Иосифа Виссарионовича, привстал. Еще бы, быть может, сейчас он услышит самые важные слова в своей жизни. По первым фразам он понял, что не ошибся.
Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, — продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины.
С какой горечью восприняли эти слова те, кто родом из перечисленных мест или у кого-то проживали там родственники. А неторопливый голос вождя продолжал:
Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.
После этого перечня сторонников фашизма среди застывших женщин явно не прибавилось, они испытывали смешанные чувства и задавались вопросом: зачем же бомбить мирных граждан?
Как могло случиться, что наша славная Красная армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?
На взволнованных лицах поселенок застыло недоумение: они действительно не знали четкого правдивого ответа. Но им хотелось немедленно найти его. И уже в следующей фразе он прозвучал.
Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период Первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и наконец была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьезного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьезное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия также может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.
Егорыч не в состоянии был сдержать свои эмоции и со всей силы стукнул кулаком по столу, сопроводив свой решительный удар словами: «Фашистская армия также может быть разбита и будет разбита!» Потом нервно заходил взад-вперед, продумывая свои действия, если немцы все же сунутся в их отдаленный уголок.
Когда речь товарища Сталина закончилась — ее сменила торжественно-патриотическая музыка, — он ощутил духоту и выскочил на улицу. Застывшие женщины притихли, напоминая плотную тучку, готовую вот-вот разразиться грозой. Некоторые уже всхлипывали, у других на глаза еще не успели навернуться слезы, и только несколько человек, образовавших обособленный островок из самых отъявленных, с откровенной злобой сверлили его своими острыми буравчиками. Если каждая из них сделает по выстрелу — получится целая очередь, подумал он, но почему-то не испугался: ведь за ним и за каждым гражданином СССР стояли партия, армия и лично товарищ Сталин. И это обнадеживало и придавало новых сил.
— Ну что, милые женщины, сами все слышали. Вопросы есть? — все опустили головы: кто-то не посмел открыто возразить и дать волю враждебной дерзости, а кто-то еще осмысливал слова председателя Государственного комитета обороны. — Если он лично возглавил, не сомневайтесь, теперь мы одолеем врага.
Последние фразы заели Кулачку.
— А что же они раньше спали? И почему продолжаем драпать? Почему ваш «великий вдохновитель и организатор всех ваших побед» допустил такое?
— Этот вопрос надо адресовать не ему. Трудно влезть в чужую душу, если ее вообще нет. Вот так и с возможными западными союзниками, которые все эти годы метались и думали только о своей выгоде. Что война будет, мы знали еще с 1927 года. И готовились к ней. Но не только мы, готовились и Англия, и Франция, и Германия, и США... Однако мы нападать ни на кого не собирались, предлагали меры коллективной безопасности, а они уклонялись и за нашей спиной заигрывали с фашистами. Почему? Потому что они нас ненавидят — я не имею в виду простых людей, — и любая из стран могла спровоцировать конфликт и напасть: одна или вместе — это другой вопрос. Знали мы и то, что будущее за нами, и всячески оттягивали этот роковой момент, так как каждый год, каждый месяц и неделя работали на нас. К великому сожалению, не успели, не дали нам основательно подготовиться.
Отделившись, словно белое облачко, от черной толпы Полька бросила ему в глаза.
— Вечно вам кто-то и что-то мешает, а сами вы всегда чистенькие. А кто на Финляндию напал? А кто с Германией подписал договор и отдал на растерзание Польшу? Вам что, мало своих земель — чужих захотелось? Несмотря на все ваши отговорки, я бросаю в ваш адрес обвинение: это сделали вы!
— По-моему, причины мы обсудили, и мне очень жаль, что ты так ничего не поняла.
Ее поддержала Дворянка:
— Посмотрим, как теперь драпать будете! До Москвы или до Камчатки?
Она неприятно захихикала, показав, что даже одна эта мысль приятно позабавила ее.
— А тебе как бы хотелось?
Поскольку ее дерзкая веселость затянулась, у всех сложилось мнение, что лично она не только предпочла, но и заранее предопределила для Красной армии второй вариант. А вот Егорыч даже первого не мог предположить, поэтому продолжил:
— Фашисты подмяли под себя многие европейские страны: Польшу они разгромили за две с половиной недели, Дания сдалась через один день, Бельгия и Голландия капитулировали через одну-две недели, Франция в мае–июне 1940 года была разгромлена за 44 дня. Хотя до начала гитлеровского наступления Франция и Великобритания имели 8 месяцев для того, чтобы подготовиться к отпору. Однако их правительства почти ничего существенного не сделали, зато интенсивно разрабатывались планы ударов по Советскому Союзу, в частности, прорабатывались детали авиационных ударов по Баку и высадке морских десантов на территории СССР. Только сокрушительный удар вермахта поставил крест на этих предательских прожектах. Французская армия была разгромлена в пух и прах, а англичане в панике бежали с континента. И вот теперь почти вся Европа работает на Гитлера и его армию — значит, против нас. А сколько немцами практически даром получено трофейного оружия! Теперь они направят его против нас. Поэтому нелегко будет нашим солдатам, но мы все равно победим. И вы не должны остаться в стороне.
— Да что мы можем? — как-то сокрушенно произнесла Галина Гребешко и осмотрелась.
С ней почти все молча согласились, так как в глазах застыла всеобщая безнадежность. Но Егорыч не мог с этим согласиться.
— Вы даже не представляете себе, как много может вынести человек! И, к сожалению, очень быстро сломаться.
Гангрена решила уточнить.
— Ты говоришь: «много может вынести человек», а это уже воровством попахивает. Тогда говори конкретно, когда, откуда, что именно и сколько может он вынести, а то только одни намеки. Хотя это тоже подстрекательство.
— Вот я и говорю: он способен на многое и даже преодолеть невозможное — смотря какую поставит перед собой цель.
Тогда дружная троица в лице Дворянки, Помещицы и Монархистки вдруг проявили себя: от их имени с подвохом выразилась последняя.
— Мы хотим получить ответ насчет цели. Так зачем вы совершили в 1917 году большевистский переворот? Глядишь, сейчас на нас не напали бы.
— Вы что, совсем ничего не знаете? Газеты не читаете? Или такие наивные? Тогда слушайте. Военно-экономическая подготовка Германии к нападению на СССР прошла несколько этапов: в ходе первого этапа, с 1933 по 1939 год, было осуществлено общее перевооружение, создана современная армия, расширена промышленная и продовольственно-сырьевая база, заняты исходные рубежи и установлены плацдармы для ведения агрессивной войны. На втором этапе, в 1939–1940 годы, Германия, разгромив Польшу и западноевропейские государства, практически испытала боеспособность своих вооруженных сил и обеспечила свой тыл для ведения войны против Советского Союза. На третьем этапе, с лета 1940 до лета 1941 года, основная задача военно-экономической подготовки заключалась в мобилизации и использовании ресурсов захваченных стран для нужд немецкой военной экономики, придании самой экономике большей эффективности.
К середине 1941 года Германия установила господство от реки в северо-восточной Польше Нарев до Бискайского залива и от устья Дуная до Ла-Манша. Начиная с 1938 года, когда немецкие фашисты осуществили «аншлюсе», то есть захватили Австрию, под иго немецких и итальянских захватчиков подпали народы Чехословакии, Албании, Польши, Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Франции, Югославии, Греции. Так вот, честно ответьте мне на вопрос: эти государства были социалистическими? А Гитлер с какой целью их завоевал и тем самым перекроил карту Европы?
— Так куда же все смотрели? В том числе и Сталин! — с нескрываемым гневом выпалила Гусыня.
— Только вперед. Поэтому мы неоднократно предлагали Англии и Франции объединиться и не позволить зарождающему фашизму встать на ноги. Но они не пошли на это, полагая, что, столкнув лбами Германию и СССР, станут победителями. Без единого выстрела! А в результате, что получили «великие стратеги»? Гитлеровская Германия контролирует значительную часть Европы: она расширила свою территорию до 900 тысяч квадратных километров с населением 117 миллионов человек. Подчинив себе экономику Европы, Германия стала одной из сильнейших держав мира. Уже к концу 1940 года «хозяйственное пространство» Германии составляло 4 миллиона квадратных километров с населением в 333 миллиона человек. И вот с этой армадой нам предстоит воевать.
— Как? Что вы можете им противопоставить? — с волнением спросила Помещица: в ее голосе чувствовалась некая безнадежность, будто она заранее обрекла Красную армию на поражение.
— Сила есть — ума не надо, ум есть — сила не нужна. Придется применять и то и другое. Как видите, все почти без боя завоеваны, поделены, а Англия подвергается массированным бомбардировкам. Просто амбициозный Гитлер поставил перед собой такие цели: завладеть всем миром, а наша великая страна — как бельмо в глазу. Наши враги всех мастей как посмотрят на карту, так сразу начинается зуд...
Из толпы донеслось:
— Хорошо не понос.
Женщины громко засмеялись и немного оживились, хотя приведенные цифры подействовали на них удручающе.
— Очевидно, фашисты решили быстро разгромить нашу армию, тогда и Англия сразу капитулирует.
Колдунья заерзала на месте, и Егорыч заметил ее нервозность. Кивком головы он предоставил ей слово. И она, как всегда, тихо, но звонко молвила:
— Вспомните мои слова, у фашистов и зуд, и понос, и чесотка будут. И многое другое. Они столько хлебнут, что горько пожалеют о том, что напали на нас. А завершится все патологией.
Кто-то задумался, а кто-то скептически отнесся к ее предсказаниям, носящим медицинскую направленность. Егорыч мысленно поблагодарил ее, затем продолжил:
— У кого-то постоянно чесались руки, вот и хватались при первой возможности за оружие, чтобы утешить себя во имя своих корыстных интересов. Хотя еще первый канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк предупреждал: «Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут — не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть». И еще он говорил: «Русские долго запрягают, но быстро едут».
Тихо наблюдавшая за всеми Старообрядка вдруг заметила:
— Видно, умный дядька. Так что же он Гитлера не убедил?
Некоторые женщины усмехнулись, другие рассмеялись. Егорыч деликатно пояснил ей:
— Он бы рад, только вот умер рановато: в 1898 году. А что касается ума, то в этом «железному канцлеру», как его прозвали, не откажешь. Ему принадлежат и такие слова: «Война между Германией и Россией — величайшая глупость. Именно поэтому она обязательно случится». Вот наши современные недруги и стремились к тому, чтобы она вспыхнула. Правда, сначала они думали, что мы сами вымрем и развалимся, а мы из года в год только укреплялись, из лапотной царской России превратились в мощное индустриальное государство.
Монархистка Романова фыркнула и завелась с пол-оборота:
— Да мы до Первой мировой кормили хлебом пол-Европы! А сколько другой сельхозпродукции продавали?
— Ну что ж, давайте поговорим и на эту тему, — спокойно среагировал Егорыч и удалился за своей тетрадкой.
Когда вернулся, приступил наглядно убеждать.
— В результате Первой мировой и Гражданской войн к началу двадцатых годов экономика нашей страны оказалась фактически разрушена. Подчеркиваю: не большевики развязали эти войны, а империалисты и белогвардейцы. Так вот, продажа сельскохозяйственной продукции сократилась на 92 процента относительно 1913 года, самого благоприятного во всех отношениях. В двадцатом году зерна было выращено менее 64 процентов довоенного уровня.
— И вы решили совсем угробить деревню, — огрызнулась Кулачка.
— Такую цель никто никогда не ставил. Послушайте цифры: только за время второй пятилетки деревня получила более 300 тысяч тракторов, 114 тысяч комбайнов, 132 тысячи грузовиков и множество другой техники. Если в 1928 году в сельское хозяйство было направлено 18 тысяч, то в 1940 году — 684 тысячи тракторов. Я специально изучал этот вопрос, поэтому неплохо подготовлен.
Казачка вышла вперед и возмущенно махнула рукой.
— Да брешет все ваша пропаганда, чтобы оправдать ошибки руководства страны.
— Не скажи. За обман и неточности в статистике вы сами знаете, что бывает. Так вот, продукция земледелия, составлявшая в 1933 году 121 процент к уровню 1913 года, в 1937-м достигла 150 процентов к уровню Первой мировой войны. Валовая продукция сельского хозяйства увеличилась с 15 миллиардов рублей в 1928 году до 23 миллиардов рублей в 1940-м. Я привожу показатели в неизменных ценах.
— Ты лучше нам про земли расскажи, — снова потребовала нетерпеливая Кулачка, желая уколоть общественного агитатора.
— Я понял твой намек. Да, у кого-то отбирали, но ради коллективизации и общего дела. А в целом посевная площадь за тот же период увеличилась со 113 миллионов га до 150. В результате валовая продукция зерна выросла с 4,5 миллиарда пудов в 1928 году до 7,3 миллиарда пудов в 1940-м.
— Как хорошо у тебя все выглядит в цифрах. А ты поведай нам про поголовье, как изымали его у крестьян? Что скажешь в оправдание? Или тоже будешь хвалиться? — подбросила очередной провокационный вопрос Барыня.
— Еще Алишер Навои предупреждал: «Хороших дел не порти хвастовством». Поэтому я буду только констатировать. Да и оправдываться мне не в чем — не на суде. Я снова обращаюсь к беспартийной статистике — она беспристрастна. Так вот, обобществленное поголовье скота в колхозах возросло в следующих размерах: лошадей с 0,3 миллиона голов в 1928 году до 14,5 миллиона в 1940-м. Поголовье крупного рогатого скота в колхозах увеличилось с 0,3 миллиона голов в 1928 году до 20,1 миллиона в 1940-м; овец и коз — с 0,5 миллиона голов до 41,9; поголовье свиней: с 6,1 миллиона до 8,2 миллиона. Вы только посмотрите, какие разительные изменения произошли за эти 13 лет! Вся разница в том, что вы и ваши семьи думали только о себе, оплакивая свое счастливое прошлое, а мы думали обо всем государстве и его будущем. Мы ставили задачу накормить всех и каждого, но, к сожалению, нам мешали и засуха, и внутренние, и внешние враги.
Про себя же заметил: «Прошлое и будущее всегда конфликтовали между собой, а доставалось, как правило, настоящему. Прошлое всегда мудрее и заблаговременно знает, что за настоящим обязательно последует будущее. Но будущее-то об этом не знает, поэтому слишком торопится вступить в свои права».
Его размышления грубо прервали: на этот раз не удержалась Полька, которая возмущенно махнула рукой и выкрикнула.
— Да у вас кругом одни враги.
Однако беглый взгляд Егорыча по лицам женщин, и его открытая обескураживающая улыбка только озадачили ее: как же трудно вывести его из равновесия. А он решил осветить и этот вопрос.
— Если честно, то я бы не сказал, что кругом одни враги: есть и приятные исключения. Но я при всех не буду загибать пальцы. Вы и без меня их знаете. И еще, оптимист никогда не заглядывает в прошлое сквозь черную призму. Прошу это учесть и взять на вооружение.


ГЛАВА 23


В
ечером Анна Андреевна с Симочкой присели на скамейке около барака — спасибо Егорычу, новую смастерил: широкую и удобную. К ним присоединились Старообрядка, Колдунья и Попадья. Пригладив спадавшие на лоб непослушные волосы, внучка тихо спросила:
— Баб, а раньше во сколько лет замуж выходили?
— Смотря в какое время. В XVII–XVIII веках девушки могли вступать в брак с тринадцати лет, а юноши — с пятнадцати. В 1830 году указом императора Николая I нижняя граница брачного возраста определялась соответственно шестнадцатью и восемнадцатью годами.
Полуграмотная Старообрядка вытаращила удивленные глаза.
— А ты откуда такие подробности знаешь?
— Лукерья, так я тоже была в ее возрасте. Поэтому много читала, интересовалась, а не пряталась в диких лесах. Девушку, которой, как говорили, «на долю не выпало замужество», называли обычно «старой девой», «вековухой», «седой макушкой». Такая особа должна была по-девичьи заплетать волосы в одну косу, носить девичью одежду, но только темного цвета, и не пользоваться никакими украшениями.
Печальной, а иногда и трагичной была судьба девушки, которая «пошла по худой дорожке», то есть, поддавшись любовной страсти, утратила целомудрие. «Худая слава» мешала ей выйти замуж за достойного парня, ломала всю ее жизнь. Положение значительно ухудшалось, если наступала беременность. Боясь родительского гнева и общественного осуждения, девушки старались ее предотвратить. Общественное мнение осуждало такое греховное деяние по избавлению от нежелательной беременности. «Умела блудить, умей и родить, да сумей еще выходить».
А благополучные девушки радовались тому, что выполнили свой моральный долг перед Богом, людьми и предками, а это главное условие добропорядочной жизни. В русской деревне браки в основном заключались зимой, в рождественский мясоед, то есть со дня Крещения и до мясопустной субботы перед Масленицей, и осенью — с конца сентября до Рождественского поста.
— И у нас также, — призналась Попадья. — А при советской власти — в любое время стали.
— Русская свадьба представляла собой комплекс обрядов, совершавшихся в определенной последовательности по установленному традицией сценарию.
Сватовство предназначалось для переговоров двух семей о возможном заключении брака между парнем и девушкой. Обряд прощания невесты с девичеством был необходимым этапом перехода девушки в социально-возрастную группу замужних женщин.
Попадья что-то вспомнила и попросила разрешения продолжить. Анна Андреевна любезно уступила ей.
— А само венчание являлось религиозным и юридическим оформлением брака. Брачная же ночь — его физическим и правовым скреплением. Свадебный пир означал коллективное одобрение брака.
Слушая ее, Анна Андреевна мысленно умчалась в свою молодость и с некой трогательной радостью до мелочей припомнила свое личное сватовство, такое волнительное, трепетное и запоминающееся, которое сопровождалось различного рода магическими действиями — они способствовали успеху. Сваха, родная тетка жениха, прихватила из дома кочергу, другие взяли палку, сковородник и небольшую рыболовную сеть, чтобы вытащить, «выгрести» красну девицу из родительского дома». А еще у свахи в кармане был повойник, чтобы вернуться не с пустыми руками. Люди, случайно встречавшие на дороге празднично одетых сватов, искренне кричали им: «Яблоня в след», то есть «Удачи вам!» Народ-то в их селе был доброжелательный.
Вскоре она вслух продолжила свои воспоминания.
— Сватья, перевязанные полотенцами или поясами через плечо, стучали палкой под окном и спрашивали разрешения войти. Сваха ударяла пяткой о высокий порог, приговаривая: «Колотим о порог, чтобы не говорили с нами поперек». Остальные останавливались около двери, снимали шапки, крестились на иконы, кланялись хозяевам и не заходили дальше матицы — потолочной балки.
— Почему? — заинтересовалась Симочка.
— Матица была как связующее начало, как граница между внешним и внутренним миром. При появлении сватов дочь на выданье должна тут же покидать избу. После этого начинался разговор с намеками и только потом приступали к серьезному обсуждению вопроса. Выразив принципиальное согласие, на стол ставили каравай хлеба с солонкой — это означало, что родители девушки согласны вести дальнейшие переговоры о свадьбе. Когда сваты уезжали, родители приглашали в избу дочку и сообщали ей о своем решении. Если парень девушке нравился, ей полагалось отвечать: «Как хотите, а я не возражаю!»
Принятое сватовство еще не означало окончательного согласия на свадьбу. После него начинались обстоятельные переговоры о заключении брака, которые всегда ритуально оформлялись: это смотрины невесты, погляды, сговор с опеванием, пропой, богомоление и другие. Родители и близкие родственники девушки приходили в дом парня, чтобы выяснить его имущественное положение. В общем, со свадьбой не соскучишься.

А Егорыч в своих выступлениях затрагивал более значимые вопросы, которые касались всех и каждого.
— Принято считать, что непосредственным поводом начала военных действий явилось убийство эрцгерцога Франца Фердинанда сербским националистом. С другой стороны, столь же общепризнано, что убийство было лишь ближайшим поводом, «толчком» к войне, в то время как к ней исподволь вели многочисленные скрытые факторы, центральными из которых являлись конкурирующие национальные интересы крупнейших европейских держав. В ноябре 1916 года Ленин в статье «О сепаратном мире» писал: «Война порождена империалистскими отношениями между великими державами, то есть борьбой за раздел добычи, за то, кому скушать такие-то колонии и мелкие государства, причем на первом месте стоят в этой войне два столкновения. Первое — между Англией и Германией. Второе — между Германией и Россией. Эти три великие державы, эти три великих разбойника на большой дороге являются главными величинами в настоящей войне, остальные — несамостоятельные союзники». Вот вам и вся правда в двух словах! Хотя там много и других подводных политических и экономических течений.
Надув губы, Монархистка пыхнула:
— Кто бы в этом сомневался.
— Великая Октябрьская социалистическая революция стала поворотным пунктом в истории человечества. Она оказала существенное влияние на ход мировой войны. После победы Февральской революции в начале марта 1917 года было образовано Временное правительство, которое вместе с Советами осуществляло реальную власть в стране. В области внешней политики Временное правительство выступало за продолжение мировой войны, несмотря на сложнейшую обстановку в России. 18 апреля была опубликована нота министра иностранных дел Милюкова правительствам стран Антанты о продолжении Россией войны и ее верности союзническим обязательствам. Эта нота и активизация военных действий на фронте вызвали мощную демонстрацию солдат Петроградского гарнизона и рабочих города против политики продолжения войны с требованием отставки Милюкова. В конце апреля Милюков и Гучков были вынуждены подать в отставку. После апрельского кризиса Временного правительства было сформировано второе коалиционное правительство. Пост военного министра в нем занял Керенский. Однако разногласия по поводу войны и мира снова стали доминирующими среди многочисленных политических проблем. Правые партии, офицеры и генералы, чиновники, крупные предприниматели были готовы продолжать войну. Сторонники либерально-демократического развития России стремились достичь почетного мира. Левые и леворадикальные силы стремились превратить мировую войну во всемирную революцию.
Враз помолодевшие глаза эсерки Буйновой сверкнули прежней необузданной юностью и тут же безнадежно угасли, потому что ее саму словно нагло вытеснили из того кипучего судьбоносного времени. Она с обидой про себя отметила: «Жаль, что не удалось». А невозмутимый докладчик не отрывался от своих записей.
— В июне 1917 года началось новое наступление русской армии под общим командованием Брусилова. Успех мог принудить немцев согласиться на заключение мира. Неудача могла содействовать усилению позиции немецких революционных социалистов, поддерживающих Россию. Однако наступление было плохо подготовлено и закончилось тяжелым поражением России. За 18 дней боевых действий на фронте погибло около 60 тысяч солдат и офицеров. После подавления массового выступления рабочих и солдат Петрограда 4 июля 1917 года власть полностью перешла к Временному правительству. Назначение генерала Корнилова главкомом российской армией было встречено с одобрением на Западе, однако Корнилов предпринял попытку военного переворота, которая закончилась провалом для монархистов и военных — сторонников продолжения войны.
После Октябрьской революции 1917 года большевики одним из первых приняли Декрет о мире, который отражал их намерение выйти из мировой войны. Уже в конце года Совнарком начал переговоры с Германией. Согласно Брестскому мирному договору, подписанному 3 марта 1918 года, Советская Россия признала за Германией территорию Прибалтики, Польши, частично Белоруссии. Она обязывалась отказаться от претензий на Финляндию, передать Турции Каре, Батум, Ардаган, заключить мир с Украинской Центральной Радой, провести демократизацию армии, разоружить флот, возобновить старый торговый договор, выплачивать Германии репарации в размере 6 миллиардов марок.
— Да это же грабеж! Как же позволили? — возмутилась сжавшая кулаки Мордовка.
— Самый настоящий, но... Таким образом, Советская Россия лишилась территории в размере 800 тысяч квадратных километров, на которой проживало 26 процентов населения. Тем не менее этот позорный договор означал выход России из войны. Он действовал до ноября 1918 года. После революции в Германии наш ВЦИК приостановил его действие.
Сотрясая нетерпеливой рукой над своей головой, Гусыня бросила в притаившийся зал реплику:
— А я слышала, что и США участвовали в Первой мировой. — Затем с недоумением добавила: — В принципе-то война была европейской, хотя и с далеко идущими планами. Им-то зачем понадобилось втягиваться в нее?
— Еще в апреле 1917 года США официально объявили войну Германии. А причины те же. В Европе весной 1917 года союзники начали запланированное крупномасштабное наступление. Английский газ оказал парализующий эффект на немецкую артиллерию — он убивал подвозящих боеприпасы лошадей. Но весеннее наступление французской армии оказалось неудачным. Осенью немецкие войска захватили Ригу, встретив слабое сопротивление со стороны деморализованной русской армии. Оккупировав в октябре остров Эзель, немцы обеспечили себе господствующее положение на Балтике. Однако вскоре англичане, нанеся ряд ударов по немецким линкорам, заставили германский флот отступить. В ноябре 1917 года англичане оккупировали Германскую Восточную Африку. Этой же осенью во Франции начали боевые действия прибывшие в Европу американские войска.
— Ой как все завертелось! — воскликнула раскрасневшаяся Графиня и в задумчивости стала нервно потирать свой острый подбородок.
— Благодаря Брестскому миру с Россией, Германия перебросила на Запад значительные силы. Однако было ясно, что успешное начало операции носило кратковременный характер, особенно по мере того, как американские войска во все большем количестве начали прибывать во Францию. Несмотря на крайне неблагоприятное стратегическое положение, Германия предприняла новые попытки перехватить инициативу. Но ее силы были уже на исходе. Осень 1918 года принесла с собой серьезные геополитические изменения. В сентябре капитулировала Болгария, а 31 октября — Турция, 3 ноября перемирие подписала Австрия. Блока центральных держав уже практически не существовало. Неизбежность поражения заставила Германию искать пути к прекращению войны. Созданное 30 сентября 1918 года новое германское правительство с участием социал-демократов обратилось к США с просьбой о перемирии. В Германии началась революция. 9 ноября произошло вооруженное восстание в Берлине, участники которого к середине дня овладели городом. Было образовано коалиционное правительство, которое осуществило ряд демократических преобразований, а 11 ноября подписало соглашение о перемирии с державами Антанты. Вскоре в Германии была свергнута монархия и провозглашена Социальная республика.
— А почему не социалистическая? — спросила Армянка не только голосом, но и выразительными округлившимися глазами-вишнями.
— Тебя не спросили, — гневно буркнула Баронесса — та тут же огрызнулась:
— Дура ты. Глядишь, сейчас бы войны между нами не было.
А Егорыч не обращал внимания на мелкие стычки принципиальных соперниц: во всем без исключения, а главное, в непримиримой борьбе за выживание.
— Первая мировая война катастрофически отразилась на экономическом положении Германии и до крайности обострила общественно-политическую обстановку в стране. Война дорого обошлась немецкому народу: 2 миллиона немцев было убито, более 4,5 миллиона ранено, 1 миллион попали в плен. Страна задыхалась от хозяйственной разрухи, дороговизны, голода... Чудовищно возросли налоги.
— Так им что, мало было того урока? Зачем же они снова развязали? — возмутилась Шурка. Докладчик взглянул на нее и сразу утихомирил.
— Не торопи события. Дай закончить хотя бы с одной. Начавшаяся Ноябрьская революция была закономерным проявлением глубочайшего кризиса в германском обществе. Война закончилась поражением стран германского блока. По своим масштабам и последствиям Первая мировая война не имела себе равных во всей предшествующей истории человечества. Она длилась с I августа 1914 года по 11 ноября 1918-го, всего получается 4 года 3 месяца и 10 дней, охватив 38 стран с населением свыше 1,5 миллиарда человек. В армии воюющих стран было мобилизовано 70 миллионов человек. Война потребовала колоссальных финансовых затрат, которые во много раз превосходили затраты во всех предыдущих войнах. Общая стоимость войны обошлась почти в 360 миллиардов долларов золотом.
Та война оказалась прожорливой и привела к общему расстройству и упадку экономики. В России, например, две трети всей промышленной продукции шло на военные нужды, и лишь одна треть оставалась для потребления населением. Особенно сильно пострадало сельское хозяйство. Посевные площади сократились, упала урожайность, уменьшилось поголовье скота и его продуктивность. В городах Германии, Австро-Венгрии, России остро ощущался недостаток продовольствия, а затем разразился настоящий голод. Он распространился даже на армию, где были снижены нормы продовольствия. Проклятая война принесла невиданные лишения и страдания, всеобщий голод и разорение, привела все человечество на край пропасти и безумного отчаяния. В ходе войны произошло массовое уничтожение материальных ценностей, общая стоимость которых составила 58 миллиардов рублей. Целые районы были превращены в пустыню, 9,5 миллиона человек было убито и умерло от ран, ранено 20 миллионов человек, из них 3,5 миллиона остались калеками. Наибольшие потери понесли Германия, Россия, Франция и Австро-Венгрия: 66,6 процента всех потерь, а на долю США пришлось всего 1,2 процента общих потерь. Голод и другие бедствия, вызванные войной, привели к росту смертности и снижению рождаемости. Убыль населения по этим причинам составила: в России 5 миллионов человек, в Австро-Венгрии 4,4 миллиона, в Германии 4,2 миллиона. Вот какое экономическое наследство досталось большевикам в России, но они не испугались трудностей и взяли власть в свои руки.
Вместо ожидаемых аплодисментов докладчик окунулся в выжидательную и очень невыразительную тишину. Затягивать с паузой нельзя, иначе горластые противники могут перехватить инициативу. И тогда он привел следующие цифры:
— Вместе с тем прибыли монополий Германии к 1918 году составили 10 миллиардов золотых марок, а американские монополии получили доход за 1914–1918 годы 3 миллиарда долларов. Вот что значит капитализм и частная собственность, которые только наживаются на войнах, а значит и народном горе. Для этого и развязывают всякие войны. И чем они масштабнее, тем больше у них прибыль. А если более детально и глобально оценивать итоги Первой Мировой войны, то ее следует рассматривать как четкий рубеж во всемирно-историческом процессе. Непосредственным результатом войны и одним из самых ее далеко идущих последствий был полный распад многонациональных империй — Османской, Австро-Венгерской, Российской. Она вызвала невиданный размах революционного и национально-освободительного движения, усилила противостояние тоталитаризма и демократии, способствовала появлению разнообразных политических режимов, существенно перекроила карту мира.
Таким образом, Октябрьская революция, как и другие революции в этот период истории, была порождена Первой мировой войной и внутренними специфическими причинами в каждой из стран, где происходили революционные потрясения.
Результатом существенной нехватки налогооблагаемых туземных территорий стала постоянная драка между империями за колонии, которая в начале XX века вылилась в Первую мировую войну. На какое-то время острота проблемы была снята за счет того, что победители — в первую очередь США, Британия и Франция — поделили между собой колонии побежденных и проигравших — Германии, Австро-Венгрии, Оттоманской империи, России и прочих стран. Однако кардинальным образом это назревшую проблему не решило. Более того, из-за быстрого развития индустриального производства, как вам известно, совсем скоро на мир обрушился сильнейший кризис перепроизводства в 1929–1933 годах, известный как Великая Депрессия. А уже в конце 30 годов Германия, Япония, Италия и другие страны, восстановив свои силы после поражения в Первой Империалистической, снова сделали заявку на перераспределение колоний в свою пользу. Следствием этого могла стать только всеобщая война между старыми, новыми и реанимированными империями за налогообложение мира. И такая война случилась.


ГЛАВА 24


М
инуло 20 минут, уже в своем кабинете Егорыч спешно знакомился с некоторыми документами, которые подлежали уничтожению. Позвонил военком, голос у него был скорбный и торопливый:
— Ну все, дорогой Александр Егорович, уходим. Я на последней машине покидаю город. Действуй, как договорились. Вопросы есть?
— Только один. Детей из техникума эвакуировали?
— Да. Сегодня утром. Береги себя, и удачи тебе.
У Егорыча отлегло на душе. Он вышел на улицу, потянулся и услышал резкие голоса. Невольно направился к сидевшим около барака женщинам: опять о чем-то судачат. Посиделки для них были привычным явлением. Еще издалека он подумал: как курицы переговариваются на своем непонятном языке, совершенно не пытаясь даже понять друг друга. Когда подошел, сразу убедился: спор ни о чем, зато на повышенных тонах.
— Вы мне напоминаете некоторых домашних птиц: талдычите, талдычите свое и слышите только себя. И что интересно, каждая считает себя правой. Учитесь у Комаровой Ели: она никогда ничего лишнего не скажет. А молчание, сами знаете, золото.
— Знаем, только где его взять, — недовольно надула губы Дворянка.
Ей эмоционально вторила Помещица.
— Да и за молчание, если бы платили, тогда другое дело... полстраны предпочли бы стать глухонемыми. Зато очень богатыми!
— Это не про нас. Вот и приходится подрабатывать сладким как мед языком, ловкими руками и картами, — призналась цыганка Роза.
Все взглянули на Тундру, как ее здесь нарекли с легкой руки Ирмы, желая унизить даже этим прозвищем, и признали, что и она выглядит не очень богато, хотя и упорно предпочитает помалкивать. Егорыч знал ее биографию и всегда с особой теплотой и сочувствием относился к ней. Она в свое время ранила скупщика пушнины за то, что он во время сделки обманул да еще избил ее мужа. А на суде она плюнула в лицо судье, который во всем обвинил только мужа и ее в придачу. Вот и осудили ее на целых 7 лет. Работала на стройках, а потом перевели сюда — какой из нее работник, когда она ростом в полтора метра.
Когда она впервые появилась в поселке, Егорыч специально отправился в библиотеку и стал листать энциклопедию. «Ненцы, ненэц или хасова (самоназвание — «человек»)... А еще их называют самоеды, юраки — самодийский народ, населяющий евразийское побережье Северного Ледовитого океана от Кольского полуострова до Таймыра. В I тысячелетии нашей эры мигрировали с территории Южной Сибири к месту современного обитания. Традиционные занятия — охота на пушного зверя, дикого оленя, боровую и водоплавающую дичь, рыболовство. С середины XVIII века ведущей отраслью хозяйства стало домашнее оленеводство. В религиозных воззрениях господствовала вера в духов — хозяев неба, земли, огня, рек, явлений природы. Среди части ненцев европейского Севера в середине XIX века получило распространение православие».
Любопытные женщины не раз одолевали ее назойливыми вопросами.
— А в чем вы там ходите? Холодно, наверно?
— У нас хороший одежда: малица, сокуй, а на ногах — пимы, они из шкуры оленя.
— На охоту и рыбалку ваши на чем ездят?
— На легкий деревянный нарта. Мы едим только мясо оленя и рыбу.
Егорыч тоже несколько раз разговаривал с простой и самобытной Елей.
— Я читал, что ненцы делятся на две группы: тундровые и лесные. Тундровых ненцев больше. Они проживают в бассейне рек Пур и Таз, а также в Красноярском крае.
— Да, да, так, — кивала она. — Мы о них слышали, однако они нас не знают.
— Почему?
— Тогда давно приехали бы к нам. У нас совсем хорошо.
Любознательный капитан уже знал, что поселением кочевых оленеводов являются круглогодичное подвижное стойбище, состоящее из нескольких чумов, у лесных ненцев стойбища сезонные. Универсальным типом жилища является чум так называемого «самодийского типа» — два основных шеста соединяются ременным кольцом, количество шестов каркаса 25–50. Эта особая конструкция надочажного устройства покрывается в зимнее время двойными «нюками» — покрышками, сшитыми из оленьих шкур, а на летнем чуме одинарные старые нюки или тиски. Все части чума перевозятся на специальных оленьих нартах. Он не просто так интересовался: вдруг придется сооружать такие — на войне всякое может случиться.
В большинстве своем женщины относились к Комаровой доброжелательно, однако высокомерная Гангрена недолюбливала ее, поэтому вела себя с ней прямолинейно жестко и откровенно.
— А чему у нее учиться? Тундра она и есть тундра: пустое место. Там мозгов-то с мой кулачок.
Услышав такое да еще в присутствии начальника, Еля огрызнулась:
— Сама ты последний дура.
Однако эта оскорбительная фраза не смутила привычную Инку, и она полюбопытствовала:
— А что значит «дура» да еще «последний»?
И тут же получила исчерпывающее пояснение:
— Глупый баба. Хочешь, будешь первый — возьми, не жалко.
Над Гангреной стали посмеиваться.
— А что, занимай это почетное место, пока вакантное. Смотри как звучит: глупый баба, первая дура!
Вид у нее был удручающий: еще бы, против всех не попрешь. Вспомнилась фраза ее дальней родственницы, которая весила восемь пудов! Ох и доставалось ей из-за лишнего веса! «Оплеванный, конечно, может умыться, но раньше надо заткнуть рты недоброжелателям».
— Да сами вы тут давно чокнулись. Даже поговорить не с кем, — окрысилась сморщенная Гангрена и ушла, чтобы избавить себя от этих насмешек, а Егорыч спросил:
— Еля, а кого ты больше всех любишь? Кто у тебя кумир?
— Мой мужик! — с гордостью ответила она.
Не скрывая на своем исказившемся лице ехидства, Ирма расхохоталась.
— Представляю себе узкоглазого карлика. Вечно нечесаного и немытого. Ну и кумира ты себе нашла.
Возмущенный Егорыч одним взглядом цыкнул на нее — она сразу притихла: он не любил, когда поднимали национальные вопросы, тем более оскорбляющие другие народности.
— Чтоб я больше этого не слышал, — строго потребовал он.
— А че тут такого. Сейчас такое время, что можно не указывать национальность, а сразу писать партийность: сразу понятно — свой ты или чужой.
— Котова, не придумывай и придержи свой слишком вольный язык, — снова предупредил ее капитан и обратился к Эсерке, которая несколько раз поднимала руку и намеревалась что-то спросить:
— Ты хочешь назвать своих кумиров?
Буйнова Кира без раздумий торжественно выпалила:
— Мария Александровна Спиридонова. Вот женщина! В 1906 году убила усмирителя крестьянских восстаний в Тамбовской губернии Луженовского, за что была приговорена к вечной каторге. А в 1917 и 1918 годах — член ВЦИК и его Президиума; один из лидеров партии левых эсеров. Идейный руководитель левоэсеровского мятежа, после подавления которого арестована, позже амнистирована ВЦИК. С начала двадцатых годов неоднократно подвергалась репрессиям, но она выстояла. До чего же героическая жизнь!
Далеко не все с ней согласились, в том числе и Егорыч.
— Видишь ли, одни упорно ищут свое место в жизни, а других вполне устраивает чужое. Конечно же, она неординарная личность. Такие, как она, ради свободы идут на самые тяжкие преступления и за это сами лишаются ее. Правильно ли она поступала, так фанатично и беззаветно служа своим идеям, и останется ли в истории — время покажет. Я думаю, что слишком много лет она потратила впустую и даже нанесла вред революционному и народному движению.
Поздно вечером, укладываясь спать, Эсерка почему-то вспомнила тот день, когда отец вернулся с империалистической войны. Он был ранен и контужен, несколько месяцев лечился, но в бурные дни революции все же ушел добровольцем к белым. Больше она его не видела.
В те лихие годины ни его, ни маму, ни ее саму не уберегли болезненные, а иногда даже смертельные удары беспощадной судьбы. На глаза тайком навернулись горькие слезы, и Кира Дмитриевна, словно смущаясь их, прикрыла лицо ладонями, хотя в темноте никто даже при всем желании не мог стать свидетелем ее минутной слабости. Затем она крепко сомкнула веки, выдавив наружу еще несколько крупных капель, которые, обретя полную свободу, побежали по ее морщинистым щекам. Однако она нашла в себе силы и решительно осудила свою сентиментальную легкомысленность.

А ясным утром поселок Мерзлый накрыл непривычный для этих мест и тягучий рев самолета: он сразу показался каким-то чужим и раздражающе-неприятным. Своим присутствием в чистом небе этот звук словно хотел нарушить мирную жизнь, поэтому специально ворвался в нее и с каждой минутой угрожающе нарастал. Все выскочили из барака и необжитых еще изб и с любопытством прислушивались, а затем наблюдали за приближающейся махиной. У одних в душе затрепетало чувство надежды, у других с каким-то скрежетом и неосознанной болью проснулась тревога. А когда разглядели свастики, то многие стали приветливо махать и прыгать от радости, будто он специально прилетел за ними, чтобы подарить долгожданную свободу. Да, да, сейчас он приземлится и заберет их, а затем доставит в райский уголок, где нет ни войны, ни бедствий, ни страданий, где сразу забудется их черное прошлое, полное унижений и издевательств. И тогда их растоптанные души сразу оживут.
«Вот дурехи, только вчера я им доказывал и на примерах показывал преимущества социализма, а сегодня они приветствуют фашистский напичканный смертью стервятник», — возмущался Егорыч, а сам прикидывал, можно ли подбить самолет с земли. После раздумий пришел к выводу: разве что снайперская пуля достанет, если, конечно, эта «птичка» не бронированная. Но у него даже обыкновенной винтовки не имелось: как назло, все увезли. А важный самолет-разведчик сделал три торжествующих круга над затерянным в тайге поселком — он был уверен в безнаказанности — и своим присутствием словно возвестил о том, что немецкая армия без боя завоевала эти края и совсем скоро будет здесь. Не дай бог, забеспокоился Егорыч, но большинство поселянок думали совсем иначе. Они даже разочаровались, что он не оправдал их вспыхнувшие надежды и так быстро улетел, потому что ждать им уже было невмоготу.
И вдруг на фоне ликующей женской толпы мелькнули две застывшие фигуры: Лизы, как ее звали здесь, на самом деле по документам она Изольда Иосифовна Львова, еврейка, бывший преподаватель физики в школе, и Марта, Мартина Аксман, дочь известного одесского контрабандиста, которая попалась на первой же ходке за границу. Пограничники взяли ее с поличным прямо на трапе, но ей крупно повезло: сумма оказалась ничтожной, так как ее хозяева просто решили проверить на ней этот нелегальный канал, поэтому больно-то не рисковали. Но их прошлое сразу улетучилось на задний план — теперь его беспокоило будущее этих женщин. А в их глазах не просто горел, а полыхал дикий страх, который сразу выдавал их. Они с надеждой смотрели на него и ждали спасительного ответа.
«Что же делать с ними?» — серьезно забеспокоился Егорыч, зная о геноциде фашистов в отношении евреев.
Ликующая от радостного предчувствия толпа постепенно рассосалась, остались только несколько оголтелых профашистски настроенных женщин, которые теперь не скрывали своих антисоветских взглядов и настроений. Откровенно выражая на своих лицах оживление, они надеялись, что вдруг самолет сейчас вернется, и они первыми окажутся в нем, поскольку до последнего верили в спасительное чудо. А две одинокие тени, напоминавшие осенние почерневшие листочки на замерзшей ветке, обособленно застыли на полянке и не сводили застывшие тревожные взгляды с ясного небосвода, где только что за вершинами сосен скрылся немецкий самолет, предвестник их неминуемой смерти. Она только что краешком заглянула сюда, в этот отдаленный и обделенный элементарных атрибутов цивилизации укромный уголок природы и страны Советов, и пообещала скоро вернуться или внезапно нагрянуть, чтобы заявить о себе и своем всесилии. А робкие женщины словно не верили своему перепуганному сознанию и охватившему их смятению, продолжая надеяться, что сейчас произойдет совсем другое чудо и неведомые силы унесут их на небеса, чтобы вовремя спасти. Они как никто другой каким-то шестым чувством понимали всю остроту положения и тяжесть грозящей опасности, отложенной на неопределенное время, которое теперь будет разбито не на сутки, не на дни и бессонные ночи, даже не на часы, а на секунды — они с этого момента покажутся им каторгой.
Озабоченный Егорыч направился в сторону аэродрома — женщины-тени как под гипнозом — за ним. Вскоре они потеряли его из виду и остановились в растерянности, а он сзади бесшумно подкрался к ним и напугал своим внезапным вопросом.
— Ну что будем делать? — участливо спросил он. Они вздрогнули и одновременно обернулись, увидев в его глазах озабоченность. — Если они придут, то вам надо уходить. Лучше заранее.
Они одновременно переглянулись и съежились, но промолчали. Только глаза спросили: куда?
— Будем надеяться на лучшее, но вы все же хорошенько подумайте. Надеяться на то, что вас не выдадут, не стоит. Видели, как некоторые радуются? Если не хотите бежать, то хотя бы придумайте себе правдоподобные легенды, подберите подходящую национальность.
Марта сразу сообразила и выдала свою версию, которую, видимо, давно держала в голове.
— Я буду говорить, что у меня турецкие корни и родом мои родители оттуда, за что меня и отправили сюда.
— Вот всем и тверди об этом, только делай это по большому секрету — для убедительности. Так лучше сработает, — деловито усмехнулся Егорыч и взглянул на Лизу: она как-то неопределенно пожала плечами и опустила взгляд.

Вечером, как только стемнело, Егорыч с набитым вещмешком вышел на крыльцо и взглянул на ясное фиолетово-звездное небо. Преодолев метров двадцать, он почувствовал, что кто-то неопытный преследует его. Прибавив шаг, он спрятался в густых кустах, прислушался и вскоре услышал частое дыхание и спешащие шаги. Когда в двух метрах от себя едва опознал Веру Ветрову, которая, потеряв его из виду, в растерянности крутила головой и не знала куда идти. А он невольно вспомнил их самую первую беседу. Она вместе с двумя дочерьми оказалась в поселке полгода назад...
«Практически перед самой войной», — прикинул Егорыч, наблюдая за ней.
Они проживали в Саратовской области, так называемые немцы Поволжья. В тот день он находился у начальника, когда они, продрогшие и испуганные, вошли к нему в кабинет. Майору уже позвонили относительно этой семьи, поэтому он отнесся к их приезду с прохладцей. Взглянув на них, он перевел вопрошающий взгляд на капитана.
— Слушай, Егорыч, не в службу, а в дружбу — выручи: побеседуй с ними. А то опера сейчас нет, а мне надо годовой отчет закончить. Совсем закрутился. Вспомни добрые времена.
— Если работа заедает, значит, надо где-то смазать.
— Намек понял, обязательно приму к сведению. За мной не заржавеет: послезавтра баня, там и позволим себе.
Егорыч молча согласился и предложил женщинам следовать за ним. В свободном кабинете замполита он предложил им снять верхнюю одежду и расслабиться. Они с радостью развязали платки и расстегнули потертые полушубки.
— Ну, рассказывайте, за что вас сюда? Прошу быть откровенными: в деле все есть про вас, — обманул он, поскольку дела обычно приходили спецпочтой гораздо позже.
За всех решила отчитаться мать: Верена Вернер.
— Сами не знаем. Моего мужа Йохана Вернера куда-то увезли, но не арестовали — это я точно знаю, я бы почувствовала или мне сообщили бы, — а нас зачем-то сюда.
— Вот что, Верена, а кстати, что означает это имя?
— Священная мудрость!
Про остальных членов семьи он хоть и не спрашивал, но она решила выдать все:
— Старшая дочь Гертруда — сила копья, а младшая Катарина — чистая. Муж Йохан означает добрый бог.
— А разве бывает бог злой?
Этот вопрос сначала поставил ее в тупик, но она тут же нашлась:
— Он не виноват, имя такое.
— Вот что, милые женщины, время сейчас сложное. Да вы и сами понимаете, куда попали: спецпоселение — это вам не курорт. Люди здесь всякие, поэтому советую вам никому не говорить, что вы немки. Фамилию и имена лучше изменить: Ты будешь Вера, Гертруда, например, станет Галей, а Катарина — еще проще: Катей. Да и фамилию смените. Вера Ветрова. А что, по-моему, неплохо? Согласны? — Ощутив такую своеобразную заботу о себе, они утвердительно закивали, полагая, что выбора у них нет. — Вот и хорошо. А я в деле сделаю соответствующие пометки: там будет одно, а в жизни немного иначе. Запомнили?
Мать и дочери снова приветливо кивнули и впервые улыбнулись.
И вот теперь Верена-Вера что-то хочет от него. Егорыч осторожно окликнул ее и отодвинул куст, скрывавший его. Она обрадовалась и судорожно заметалась, не зная, что ей делать: то ли ринуться к нему, то ли подождать, когда он сам выйдет из густой засады. Галантный капитан предпочел второй вариант.
— Что случилось?
Она стала нервно потирать руки.
— Я знаю, что скоро они будут здесь, — сумбурно начала она.
— Почему ты так решила?
— Я чувствую. Ведь я и войну заранее предвидела, даже угадала точную дату, значит, и... — ее голос дрогнул и, словно чего-то испугавшись, затаился. Чтобы не смущать ее, Егорыч повернулся к ней полубоком и уставился в непроглядную тьму. Увидеть ее слезы он не мог, но каждым своим обостренным нервом ощутил их в горящих женских глазах и на щеках. Однако, какими словами утешить эту обеспокоенную немку, он не знал, поэтому предпочел отмолчаться. А она собралась с мыслями и продолжила:
— Умоляю вас, не выдавайте нас.
— Да что ты? Как ты могла такое подумать?
Но она не слышала его: ей хотелось высказаться.
— Вы же обещали. Я не за себя, я за девочек боюсь, — дребезжал ее взволнованный голос.
— Вы сами не болтайте. А что касается вашего мужа, то в связи с изменившейся в мире обстановкой я могу только догадываться, куда он делся.
— Умоляю, скажите...
От такого неожиданного поворота событий, ее ноги ослабли и подкосились. Она упала на колени и слезно продолжала упрашивать.
— И не просите. Раз не уверен — распространяться не буду. Как говорится, пожуем — увидим. Война многое покажет... — как-то неопределенно выразился он и потребовал подняться. — Никогда не унижайте себя и надейтесь на хорошее.
Похлопав ее по дрожащему плечу, он зашагал прочь, а она стояла в растерянности и сверлила расплывчатые очертания его широкой спины, казавшейся из-за набитого рюкзака огромным горбом. Его слабые очертания совсем растворились в темени глухого и загадочного вечера, готового к приятной встрече с ночью, и тогда она стала прислушиваться, чтобы улавливать удаляющиеся шаги. Куда он так поздно?



ГЛАВА 25


А
в тусклом бараке внешне все вроде бы по-прежнему, однако предчувствие приближающихся событий ощущалось. Под всеобщий ненавязчивый гомон все укладывались на ночлег. Так что же принесет в эти края утро — никто не мог предугадать. В одном поселенки не сомневались: без томительных ожиданий и взволнованных переживаний не обойтись.
Глубокие размышления научили их многому и даже позволили сделать для себя немало открытий. Например, такое: ночь — та же дневная жизнь, только вывернутая наизнанку. Она и вправду всем показалась тревожной и обещающей благоприятных поворотных событий. После утренней сводки Совинформбюро снова разгорелись жаркие споры, которые в основном сводились к дате падения Москвы и прихода в поселок немцев-освободителей. Мнения хоть и разделились, но горлопанки добились своего, установив срок не более двух месяцев. Услышав из штаба упаднические настроения, которые тут же были подавлены не просто радостными, а даже торжествующими, Егорыч немедленно вышел к народу и сразу перешел в атаку — иначе в таких вопросах просто нельзя.
— Это кто тут распространяет панические и пораженческие слухи? Откуда в вас такая уверенность в непобедимости немецкой армии? Вы забыли, что сказал товарищ Сталин?
— И что же? — открыто ухмыльнулась Ирма. — Напомните, гражданин начальник, а то запамятовали.
— Наше дело правое, враг будет разбит!
— Так и сказал? Он что, провидец? — оскалилась она.
— Да, потому что гениальный политик. А еще Иосиф Виссарионович заявил, что наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной армией на защиту Родины подымается весь советский народ. От себя добавлю: разве можно победить советский народ? Еще никому это не удавалось.
К Егорычу подошли Помещица и Монархистка.
— А нам из его выступления больше всего понравилась одна фраза, что Гитлер ставит своей целью восстановление власти помещиков и восстановление царизма.
— Никогда этому не бывать! — уверенно резанул Егорыч и бросил в них презрительный взгляд. — Фашисты добиваются разрушения нашей государственности, сплоченности, дружбы и независимости, а также уничтожения национальных культур всех народов Советского Союза, хотят превратить их в рабов немецких князей и баронов. Вы этого хотите?
В него полетели слова-обвинения.
— Врешь. Не верим. Да что его слушать...
— А вы все же послушайте. Вопрос стоит о жизни и смерти советского государства и его людей, о том — быть им свободными, или впасть в порабощение и частичное истребление. Вам нужны примеры? Начнем с наиболее авторитетного источника, библии германского фашизма — «Майн кампф». Цитирую: «Когда мы сегодня говорим о новых землях и территориях в Европе, то обращаем свой взор в первую очередь к России, — писал Гитлер. — Это громадное государство на Востоке созрело для гибели... Мы избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая будет самым веским подтверждением расовой теории». Таким образом, стратегическая цель Германии состоит в организации гибели Советского Союза, его национальной и государственной катастрофы. У фашистского руководства вполне плотоядно-людоедский подход к нашей стране и ее народу. СССР они называют «пирогом», который необходимо «со знанием дела» разрезать на куски, поделить и слопать. Кровожадные германцы вынашивают планы присвоения и использования всего, что у нас есть, — от угольных шахт и нефти до сокровищ музеев.
Ухмыляющаяся Кулачка так зыркнула на него, будто чем-то горячим или тяжелым предметом огрела.
— Уж лучше быть в сытом порабощении у них, чем у вас помирать с голоду.
— У нас еще никто не умер. И хватит разводить демагогию. Выполняя волю правительства и Государственного комитат обороны, отныне я запрещаю подобные разговоры и всякую враждебную агитацию.
— Что, расстреляешь? Ну, стреляй, — смело надвигаясь на него, безрассудная Ирма обнажила свою левую грудь.
Мгновенно оценив ее прелесть, он нисколько не смутился, отметив про себя: «Прикрытый срам от неприкрытого отличается наличием одежды».
— Спрячь, паскудница. Если надо — и пальну, но больше антисоветчину не потерплю. Так и знай. Я руководствуюсь словами товарища Сталина: необходимо, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам.
После этих слов на передний план выдвинулась Инка, она уставилась на Егорыча и презрительным взглядом измерила его с головы до ног.
— Да хватит ты со своим Сталиным. Мы и без этого знаем, что ты отъявленный сталинист. Ты мне лучше скажи честно: и чего ты тут всю жизнь колупался? В этой глуши? Выходит, ты такой же зек и поселенец? Только добровольный?
— Я человек военный: куда послали, там и служил, — машинально среагировал он, а сам вспомнил 1930 год, когда он поступал в академию.
Тогда он долго готовился и считал, что экзамены не вызовут у него затруднений. Но принимал их Лев Аронович Трощинский. Как сейчас помнит, что билет ему достался под номером 14, да и вопросы он не забыл... Отвечал на них четко и по существу, но придирчивому преподавателю этого показалось мало, и он начал задавать дополнительные вопросы. Однако Коромыслов не дурак и сначала демонстративно их записывал, а потом отвечал — позже подсчитал: целых девять набралось. Но самое главное, что на все ответил. И каково же было его удивление, когда прищуренный взгляд Трощинского и его картавый голос вынесли ему неожиданный вердикт:
— С такими знаниями вам в академии делать нечего.
Тут кандидат взорвался и готов был загрызть этого преподавателя за издевательство и последующий унизительный приговор. Но сдержал себя от рукоприкладства и выскочил из аудитории. Его встретили другие офицеры, ожидавшие своей очереди.
— Ну как? Завалил? Так он всех русских рубит. Беспощадно, словно шашкой...
Ах, вон в чем дело? Это придало ему силы, и он ринулся к начальнику академии. Тот выслушал, взглянул на перечень дополнительных вопросов и пожал плечами: я, мол, в дела членов приемной комиссии не вмешиваюсь. Тогда ничего не оставалось, как написать подробное письмо прямо Ворошилову. Уже через две недели пришел ответ о зачислении его в академию. Направляясь туда, он был уверен, что этот Трощинский отстранен от должности и больше он его никогда не увидит. Но уже на второй день он лицом к лицу столкнулся в коридоре с плюгавым и непотопляемым преподавателем. Увидев его ухмыляющуюся физиономию, на которой открытым текстом читалось: ну и чего ты добился? — он так сильно поразился, что просто взорвался и влепил ему увесистую пощечину — если бы ударил кулаком, мог бы и убить, — вот сколько пролетарской злости накопилось.
— Очень жаль, что в Красной армии не практикуются дуэли. Но если вы согласны, то я к вашим услугам.
Свидетелями этот эпизода оказались десятки офицеров. Наблюдая за униженным и раздавленным от одной пощечины Трощинским, он гордился собой. А когда услышал за спиной аплодисменты, то даже обрел уверенность, что с такими негодяями только так и надо поступать, независимо от их возраста, прошлых заслуг и званий. Уставив на своего обидчика презрительный взор, Трощинский пообещал отомстить, затем убежал жаловаться руководству и строчить донос. А молодые офицеры в это время пожимали смельчаку руку, хлопали по плечу и высказывали слова одобрения. Но эйфория от мужественного поступка и чувство выполненного долга быстро испарились: уже на пятый день хулигана и дебошира исключили даже без объяснения причины. Но и этим дело не ограничилось: преданные покровители Трощинского пытались привлечь обидчика к уголовной ответственности, однако своевременное вмешательство старшего брата — в то время он служил в военной прокуратуре — спасло его. Вот и пришлось сначала служить на границе, а потом перебраться сюда, в эту глухую Тмутаракань — как ему показалась в первые дни, — чтобы затеряться и благополучно отсидеться. Думал ненадолго, а задержался навсегда: даже трудно в это поверить. В 1938 году он во время короткого отпуска оказался в Москве, и брат под большим секретом поделился приятным известием: Трощинский как активный участник троцкистской организации арестован и скоро предстанет перед судом.
«Сколько лет с тех пор прошло, а я по-прежнему здесь, словно прирос всеми своими корнями. Видать, цепкими они оказались. Здесь и застала меня война, о неизбежности которой многие догадывались, а остальные ждали ее и готовились. А тут еще эти женщины наседают, интересуются: где мои дети, почему не со мной? Да какое их дело?»
Однако быстро угомонив свои эмоции, он взглянул на чрезмерно любопытную кучку поселенок и с гордостью признался:
— Это я здесь в тылу, а мои дети на фронте. Лучше бы наоборот.
Гусыня выразила мнение многих:
— Да врешь ты все: нет у тебя никого. Вот и болтаешься в этой глухомани, словно от кого-то прячешься.
«А ведь она права. Я действительно прячусь здесь от собственной правды, хотя и пытаюсь ее защитить. А разве может правда быть собственной, личной, частной? Она должна быть всеобщей, чтобы никогда даже в мыслях не возникал вопрос о ее защите. Это она должна защищать нас в непримиримой борьбе за справедливость».
Егорыч прервал свои внезапно нахлынувшие размышления и попытался удовлетворить вопрошающий взгляд настырной Гусыни.
— Что касается «никого». У каждого кто-то есть или что-то такое, ради чего приходится чем-то жертвовать. И у меня есть. Потому и остался. К сожалению, в этом вопросе вам меня не понять.
И вдруг перед глазами встало улыбающееся лицо жены, молодой, голубоглазой, как местные речки и озера, и очень красивой, как эти девственные края. Она в легком цветастом платье кружится на лесной полянке, а вокруг весь мир крутится, крутится и все ускоряется. И с каждой секундой все быстрее и быстрее, будто поторапливает счастливую жизнь. А она в одно мгновение раз — и оборвалась. Теперь Егорыч увидел скромную могилу и черно-белую фотографию, от щемящей боли в груди он сморщился, и в этот момент снова резанул неприятный голос Гангрены, который нагло вмешался в его личную жизнь:
— Зачем ты здесь? Ну, объясни нам, бестолковым, что тебя тут удерживает?
— Я же сказал: долг. — Он тяжело вздохнул и продолжительно выдохнул, словно не хотел расставаться с чем-то дорогим и важным для него. — И обещание самому близкому мне человеку. А еще я должен вас спасти: пропадете без меня. Так что мы просто обязаны быть вместе — иначе не выжить.
— А может, от тяжких грехов скрываешься? — настаивала Купчиха.
Он взглянул на Колдунью в надежде, что она в случае чего может подтвердить:
— Не грешен, матушка, ни перед страной, ни перед вами. Всегда был верен долгу и присяге.
— И что же ты намерен делать? — вылупила на него глаза серьезно заинтересовавшаяся Помещица.
— Знамо дело, воевать... Иначе давно ушел бы в лес, залег как медведь в берлогу и ждал бы окончания войны. Но отсидеться и отлежаться никому не удастся. Война заставляет каждую из вас определиться: либо с нами, либо против нас. А тех, кто ни за тех, ни за этих, она просто-напросто раздавит. Как говорит наша Полька: либо пан, либо пропал.

Не без помощи любознательной внучки Анна Андреевна теперь все чаще стала мысленно уноситься в свою молодость: далекую и заманчивую. Сидя вместе с другими женщинами на привычном месте у барака, она не вслушивалась в их совершенно чужие для нее разговоры. На этот раз ей почему-то именно сегодня вспомнился самый счастливый день в ее жизни. Памятную до сих пор свадьбу сыграли на Красну горку — первое воскресенье после Пасхи. Она не согласилась с мнением некоторых женщин-пессимисток, которые утверждали, что плохая память помнит только плохое, но памятное. У нее же на душе стало так тепло, что даже глаза засветились.
В этот момент прибежала внучка и втиснулась в пожилую компанию, словно специально хотела разбавить ее своей доброжелательной и озорной юностью, которая вызывала у них безобидную зависть.
— Баб, о чем задумалась? — бойко спросила она и взглянула на нее.
— О своей первой свадьбе. Деревенской.
— Так я пришла, можешь начинать.
— Как говаривал мой отец, в молодости усваиваешь уроки жизни, а в старости приходится экзаменовать свою молодость. И память заодно. Но я все же постараюсь припомнить. Конечно же, не пришлось мне миновать прощания с девичеством, или, как еще называли, прощанием с красотой. Слово «красота» означало всю девичью жизнь, со всеми ее радостями и тревогами, а заканчивалась череда обязательных мероприятий накануне венчания девичником, который совмещался с мытьем невесты в бане. А вечером устроили страдальческое плаканье и причитания. В этот период происходило также и расставание девушки с косой — главным символом девичества.
— Отрубали или отрезали? И зачем такое варварство? — испугалась Симочка, будто представила себя на месте молодой бабушки. Перед глазами мелькнули большие ножницы: вот сейчас все и свершится.
Старушки великодушно усмехнулись над ее наивностью, а пояснять пришлось Анне Андреевне.
— Сначала заплетали таким образом, чтобы трудно было расплести: в нее вплетали шнуры, тесьму, вкалывали булавки и даже зашивали нитками. Невесте надевали праздничный головной убор, и начинался торг за косу. Затем дружка жениха передавал сумму, которая заранее была определена на сговоре, и приступали к расплетению проданной косы. Волосы — а они у меня были роскошные — расчесывали и распускали их по плечам — это означало готовность к браку. Накануне венчания осуществлялся каравайный обряд. Выпечка каравая символизировала рождение новой жизни и обеспечение плодовитости молодой брачной пары. Перед венчанием родительское благословение воспринималось и как разрешение на брак, и как просьба к Богу оказать милость, послать девушке женского счастья в будущей нелегкой семейной жизни.
Взволнованная Симочка признала:
— Как же тогда было все здорово продумано и красиво. Я тоже так бы хотела... со всеми обрядами и русскими обычаями.
И в этот миг перед ней крупным планом нарисовалась возмущенная мать, от нее неприятно пахнуло спиртным, что естественно вызвало отвращение, хотя она еще ни слова не сказала.
— Доченька, опять ты сидишь с этими пережитками прошлого, у которых одно нытье на уме, и все мысли только о былом. Ты не больно-то доверяй им свою душу: они же питаются твоей энергетикой, как вампиры сосут и сосут из тебя здоровую энергию, чтобы хоть как-то восполнить свое бессилие и избавиться от хандры. Даже не знаю, чему хорошему, эти полуживые развалины, могут научить тебя. Ты только об одном помни: лучше мамки нет и быть не может.
— Да как тебе не стыдно. Ну ладно нас, так ты, выходит, и себя не уважаешь, — пыталась ее урезонить свекровь.
От такой открытой дерзости в свой адрес — это случалось крайне редко, поэтому сразу взыграло уязвленное самолюбие. — Инка грозно нахмурилась, распрямила плечи, подбоченилась и перенесла весь свой гнев не только на нее, но и на остальных, возможных ее защитниц.
— О каком уважении может идти речь, если от вас осталась одна дряхлая старость. Мне что, прикажете любоваться вашим маразмом? Вот честно скажите мне, за что я должна вас любить, почитать? Может, еще и целовать прикажете?
— Да хотя бы за возраст: тебе-то еще надо дожить до него. — Встряла в родственный диалог прищуренная Колдунья, а она не из робкого десятка.
— Нашла чем гордиться. Да и зачем вы мне сдались? Дружбу я не собираюсь с вами водить? Клянчить не привыкла, да и что с вас взять, немощные клячи?
От имени остальных возмутилась Попадья.
— Так уж и не нужны? Так уж и нечего? Пропадешь ведь одна.
— Мне что, с вами детей крестить или на войну идти. Да и в разведку не собираюсь. Уж лучше одной, чем с такими.
— Не загадывай. Может, и крестить, может, и честить, а может, и воевать придется. Все может быть. Но в разведку я с тобой точно не пошла бы.
— И не надо. Я не собираюсь жертвовать собой.
— Да, я гляжу, тебе ничего не надо, тебя ничто уже не интересует. Как ты живешь? — вспылила Староверка. — У нас хоть жизненный опыт, мы плохому не научим. А вот чему ты?.. Умные дети очень часто стесняются своих родителей — и правильно делают, что держатся от них подальше.
Гангрена тоже недолюбливала ее, поэтому с откровенной радостью ответила взаимностью, продемонстрировав крайнее возмущение по поводу поучений.
— А моя будет гордиться мною. Мы тоже ученые: насмотрелись, наслышались, многому научились — под самую завязку. Так что в ваших бесполезных уроках не нуждаемся. В сказках и утопиях тоже. Пошли, Симочка, и держись подальше от этих старых и беспомощных перечниц. Мы с тобой должны смотреть только вперед, иногда заглядывать очень далеко, где нас ожидает прекрасное и соблазнительное будущее.
— Что-то я сильно сомневаюсь, — убедительно закачала головой Попадья. — Грехи молодости в старости умываются горькими слезами.
Невозмутимая Инка взяла дочь под руку и повела прочь, а сама приговаривала:
— Не слушай их, доченька. Взрослые любят иногда поиграть в детство, но это им дорого обходится. Вспомнишь мои слова.
Они удалились, а впечатлительная Попадья призадумалась:
— А ведь она в чем-то права. Старость гордится тем, что дожила до своих лет, но не знает, как будет жить дальше. А они молодые: у них все впереди, и они уверены в своем светлом будущем. Хотя наверняка света на всех не хватит, поэтому большинству придется куковать свой век в потемках.
Аккуратно поправив платок, Колдунья изрекла:
— Да нет у Инки никакого будущего. И нечего ей завидовать, в том числе и ее относительной молодости.


ГЛАВА 26


На следующий день Егорыч тайком покинул поселок и растворился в гуще леса, где приступил к выполнению ответственного задания. Он знал несколько охотничьих заимок: для начала можно использовать их, а потом и новые подобрать. Но они могут сгодиться только для небольших групп. А если сюда переместится большой партизанский отряд? Тогда придется гораздо сложнее: для него нужны более отдаленные и глухие места. Чтобы немцы никогда не добрались до них. И еще обязательно где-то поблизости должна быть питьевая вода: в пределах нескольких километрах. А уж обустроиться как-нибудь сумеют: всем миром соорудят несколько землянок, штаб, баню.
— Лучшего места, чем за болотом, не найти. Как туда пройти, знаю только я, остальные местные давно уже разъехались.
Пока бродил, присматривался, прикидывал, прошло пять суток. Он всегда полагался только на свою память, поэтому картой не пользовался. Да, честно сказать, у него и не было таковой. Но однажды заплутался из-за своего легкомыслия, за что выдал себе по первое число, используя не только нелицеприятные выражения, но и, как положено, в начальственном тоне справедливую критику. Так что пришлось плутать и проклинать свою беспечную самоуверенность. Эти отчаянные метания по лесу оказались для него поучительными: чтобы в дальнейшем проявлял внимательность и осмотрительность. Уже возвращаясь, он услышал размеренный рев моторов: вероятно, где-то кружили самолеты. Но чьи? Когда вышел на тракт, ведущий из поселка в город и обратно, сначала обрадовался, но тут же насторожился: судя по глубоким следам, прошла колонна. Сколько их? Пять, десять, сто машин — можно только догадываться, — и с какой целью пожаловали? Что им делать в этой глуши? Глубокие следы протекторов колес насторожили опытного охотника.
Теперь в душе застряла тревога, требовавшая предельной осторожности. Если это немецкая колонна — а скорее всего, это именно так, — значит, самолеты не просто так кружили. Теперь предстояло удостовериться. И он лесом направился в поселок с надеждой, что его опасения напрасны. И все же он действовал с вполне оправданной опасливостью и с учетом профессионального опыта. В таких ситуациях он всегда помнил слова Энгельса: «...Личность характеризуется не только тем, что она делает, но и тем, как она это делает».
Уже приближаясь к намеченной точке, он задумался:
«А вдруг это части регулярной Красной армии или партизаны изменили свои прежние планы и сразу решили обосноваться в наших краях? Вот было бы здорово! Но тогда откуда у них машины? Они что, воспользовались трофейными?»
И он с нетерпением ринулся домой, чтобы все разузнать. Но уже совсем скоро все прояснилось. В кювете он случайно увидел скорченное тело почтальона Коробейникова, который раз в неделю доставлял и забирал почту.
«А где же его повозка? — задался Егорыч вопросом, осматривая кровавые раны на спине шестидесятидвухлетнего Прохора Коробейникова. — Изверги. Зачем они его так? Какую опасность он представлял для них?»
Увидев осиротевшую без хозяина кожаную сумку, лежавшую в грязи метрах в трех от скрюченного холодного тела, он решил, что она подождет: гораздо важнее было похоронить доброго и старого человека, который отличался подчеркнутой приветливостью и миролюбием. Он оттащил тело в лес, совсем недалеко, метров на десять от дороги, и начал копать. Хорошо еще, саперная лопатка была при нем. Земля между березкой и высоченной елкой оказалась мягкой и послушной, поэтому прощальная процедура не заняла много времени. У изголовья вбил кол и привязал веревкой поперечину: получился березовый крест. А поверх аккуратной могилы легла фуражка, с которой Прохор в рабочее время никогда не расставался. Глядя на нее, он, сдавливая от злобы челюсти, подумал: это первый человек, который почти на его глазах стал жертвой фашизма. Невольно пустился в размышления:
«Смерть — дама скрытная и чрезвычайно таинственная: видимо, есть что скрывать. На смену смерти приходит либо бессмертие, либо безмолвие. Но тебя, дорогой друг, мы всегда будем помнить. К сожалению, никто из живых душу не видел, а мертвым уже не до нее. Но я верю, что у Прохора она была светлой».
Простившись с товарищем, которого он знал несколько лет, Егорыч пообещал отомстить за него. А чтобы запомнить это место, на могучей сосне у дороги ножом вырезал православный крест. Затем поднял из воды грязную сумку и заглянул в нее: она оказалась полной газет, журналов и белых треугольников. Забросив ее за плечо, он двинулся дальше, на разведку.
«Дожили, теперь в свой поселок я должен возвращаться украдкой».
А когда вечером тайком все же пробрался в него, то даже не узнал: над клубом и штабом влиятельно возвышались и вызывающе нагло «красовались» флаги со свастикой, из репродуктора источались только немецкие песни и марши, которые изредка прерывались, чтобы оглушить привыкшую к тишине таежную округу очередной надменной речью нацистского оратора. Скорее всего, Гитлера или кого-то из его ближайшего окружения — с их резкими, гортанными и неприятными для русского слуха голосами, — но простой капитан в отставке, которого война разом повысила и омолодила, сделав действующим, к своей радости, не был знаком с ними. И век бы их не слышать, с возмущением в сердцах бросил он, увидев в окне штаба высокого немца в черной форме. Наблюдать и слушать подобное ему, патриоту земли русской, вросшему всеми своими корнями в эти девственные места, было не просто непривычно, а даже чуть ли не до рвоты противно: чтобы здесь, и наблюдать такое! Ранее присутствие здесь фашистов Егорыч не только в жутком сне, даже в горячке предвидеть не мог, а тут — и слышит, и своими глазами видит. И все его нутро люто протестовало, оно не могло смириться с такой обидной планетарного масштаба несправедливостью и диким варварством. «Да как же Господь допустил подобное? — возмутился отъявленный атеист, но в этот момент он готов был с превеликой радостью привлечь его в помощь, лишь бы только избавиться от этой разрушительной фашисткой заразы. Ничего, я терплю ваше присутствие здесь только временно. Погодите, дайте срок — и я вам такое устрою», — самоуверенно пообещал он, продолжая подмечать некоторые детали и изучать в корне изменившуюся обстановку.
Чуть успокоившись, он попытался проникнуть к своим в барак, но в последний момент засомневался: а свои ли они теперь? Может, хлебом-солью встречали фашистов и, увидев его, с радостью сдадут. К тому же кругом сновали немцы: запросто можно нарваться. А когда около штаба приметил двух упитанных овчарок, сразу заспешил в лес: там сейчас спокойнее, надежнее и безопаснее во всех отношениях. Он направился на ближнюю делянку, где имелся маленький уютный домик: там решил несколько дней отсидеться, отлежаться, а главное — осмыслить произошедшее, обдумать план своих дальнейших действий: ведь все изменилось так стремительно, что поневоле тут растеряешься. Хорошо еще, что ружье с патронами прихватил с собой. Но пороть горячку он не собирался: война это дело серьезное, тут надо действовать осторожно и наверняка, а то можно в первой же вылазке сложить горячую голову по своей глупости, и кто тогда будет с врагом биться в этих краях? Кто будет показывать пример другим, чтобы привлечь их на свою сторону и возглавить осознанное сопротивление?
Его привычные ноги уверенно вышагивали по толстому слою многолетней прелой листвы, а голова уже пухла от нескончаемого потока сумбурных мыслей, они не давали ему покоя, вызывая в его встревоженной душе какую-то непонятную взволнованность. Откуда исходит тревога и откуда ему сейчас ждать беду? И вдруг родилось: а что же там осталось? Слово «там» ему показалось каким-то особенным, словно чужим и далеким, — оно действительно выделялось, отличалось от других и выбивалось из привычного ряда: будто прилетело из отдаленной прошлой жизни: мирной и относительно спокойной. Но сейчас и там уже не прежний привычный мир, а самая настоящая война, поправил он себя. Со всеми противоречиями и неминуемой опасностью, поджидавшей на каждом шагу, — сам в этом убедился. Вряд ли немцы найдут что-нибудь такое, что может заинтересовать их или скомпрометировать как его, так и кого-то из поселенок. И все же он напряг память, после чего с облегчением признал: ничего серьезного. А мелочи не так важны. Хотя из них, если их проанализировать и сложить, порой складываются серьезные выводы. Но для этого надо знать наши особенности.
Лично он записей не вел, а секретные и другие важные документы майор Агреков и капитан Глухов согласно приказам и инструкциям либо уничтожили, либо прихватили с собой, так как сейфы и ящики в столах пустые. Да и он кое-что подчистил за ними — благо, для этого время и ситуация позволили. Так что кроме старых газет и журналов в штабе и в других помещениях «по наследству» немцам ничего не должно достаться.
Полный серьезных размышлений, Егорыч даже не замечал бушующую вокруг своим ярким многообразием красоту: он был так увлечен, что даже осудить себя не мог за невольно проявленную невнимательность к благоухающей природе: ведь середина июля — у нее самый расцвет, только любуйся и наслаждайся! Но проклятая война лишила его этой радости. Опять в голове и на языке эта война!.. Теперь без нее уже никуда — шага не шагнуть, не говоря уже о мыслях. И все же богатая внутренняя натура рано или поздно опомнится и обязательно возьмет свое, чтобы насладиться и напиться благоухающими запахами и соками родной природы, хотя она, конечно же, тоже почувствовала и наверняка среагировала на варварское вторжение врага.
Однако в пути планы изменились: до домика еще далековато, а до летней землянки оставалось совсем немного: километра полтора. Это расстояние он преодолел быстро и с помощью фонарика стал искать замаскированный схрон, чтобы заночевать в нем. Нашел на сосне знакомую метку, отсчитал пять шагов и разбросал крупные ветки: когда приоткрыл люк, резкий затхлый воздух ударил в нос. Пока землянка проветривалась, решил осмотреться. Но стояла такая глухая темень, что сразу захотелось спать.
Спешащее овладеть убаюканным миром утро встретило его приветливо и совсем с другим настроением. Сразу решил заняться делом. Едва он вышел из густой тени на полянку, сразу словно очнулся и одумался, у него открылись глаза, и в благодарность приветливое солнце тут же заботливо обласкало его приветливыми лучами и обогрело душу. Он прислушался к шелестящему шуму сухой листвы и рыжих иголок под ногами и с грустью подумал: неужели их скоро будут топтать фашистские сапоги?
Для завтрака набрал ягод, грибов, а для поднятия тонуса и обретения сил — коренья, цветы и травы. Обратный путь всегда длиннее. Выглянув из-за куста, вдруг увидел привлекательного во всех отношениях глухаря и не удержался. Подкрался ближе, прицелился и поразил с одного выстрела.
— Ого! Килограмма на четыре будет, — прикинул он, подняв его с травы.
Давно Егорыч не баловал себя жареным глухарем, но на этот раз ему крупно повезло. Наслаждался дичью и витаминно-тонизирующим чаем до сумерек. Вечер выдался таким теплым и насыщенным, что даже пьянил. Прижавшись спиной к березе, капитан подумывал: а не устроиться ли ему на ночлег прямо здесь, на свежем воздухе? Но потом все же ушел в подземелье. На крошечном столе мельтешил огонь примитивного светильника, состоящего из чашки с рыбьим жиром и фитилька, продетого в круглую жестянку. Егорыч вдохнул запах сухой травы и с удовольствием завалился спать. Ощутив себя словно на душистом сеновале, он тут же отрубился.
Проснулся еще затемно, потрогал лоб — горячий. Его психологическое состояние тоже воспалилось и до того обострилось, что напоминало зыбкость непрочного моста, опасно раскачивающегося из-за идущей в ногу роты — всё на пределе и вот-вот сам мост и весь мир должны рухнуть и провалиться в преисподнюю. За что, испугался он, именно туда? Неужели я так грешен и утратил свою необходимость на этом свете?
Он осторожно выполз из убежища и покорился обаянию райской птички, а вскоре так увлекся, что с мальчишеским интересом слушал и одновременно наблюдал за ней, вольготно разместившейся на ветке. Наконец-то солнцу удалось прорваться сквозь густую щетину еловых ветвей, его алые лучи ударили распевшейся зарянке в грудь, и та вспыхнула огненно-рыжим цветом, будто отражая собой все бодрые краски утренней зари.
«Да, народ очень метко окрестил эту птичку зарянкой за раннее предрассветное пение и ее неповторимый цвет».
Тем временем в лесу уже послышались колокольчики синиц, громогласные раскаты зябликов, посвисты поползней. С каждой минутой тысячный хор звучал все громче, а чуть позже, стараясь заглушить его, с вершины ели начал свое могучее пение пестрогрудый дрозд.
Единственный слушатель, представлявший многочисленную благодарную публику, мысленно поаплодировал всем исполнителям, пытавшимся наглядно убедить его, что никакой войны вовсе нет. Ему казалось, что утренний лес вылечил его и вдохнул в него силы. Затем допил остатки вчерашнего отвара и с легким сердцем отправился в дорогу. А к вечеру, отмахав километров 30, был уже на месте. После долгого утомительного пути и волнами набегавших безрадостных раздумий — теперь он находился в их власти — его совсем не огорчило, что в доме пахло мышами, а по углам на бревнах по-хозяйски цвела плесень. Главное, что он здесь в полной безопасности и мог наслаждаться неограниченной свободой и красотами богатой природы.
«Какая прелесть! Природная и душевная красота прекрасны и завораживают неповторимостью ощущений», — признал он, наслаждаясь таежной тишиной. А с ней и поговорить, и поделиться откровенными мыслями можно, и она никогда не оборвет, не проявит нетерпимость и не попытается навязать свое мнение.
Оказавшись в более комфортных условиях, чем в предыдущие ночи, он закатил привычный для себя холостяцкий пир — как же хотелось расслабиться и забыться — вот где пригодилась оставленная вчера половина глухаря.
Насытив свой неприхотливый желудок, он вышел на улицу, присел на порог и вздохнул полной грудью. Это было его любимое место для глубоких вечерних размышлений. Оценив сложную масштабную обстановку, он перешел к частностям. Вот сейчас самое время подробно ознакомиться с сумкой убитого почтальона. Сначала, конечно же, газеты: «Правда», «Комсомольская правда» и «Красная звезда». В поселке он являлся их старейшим читателем, поэтому рад был встрече с ними как с лучшими информационными друзьями. Тем более что последние номера не получил вовремя, а теперь, считай, и вовсе временно лишится этой возможности. Ведь для глубинки центральные газеты и журналы, а также радио являются как бы связующими звеньями с «большой землей», и прежде всего с Москвой, где сосредоточены главные новости страны. А вот письма — это совсем другое, они носят семейный и личный характер, хотя там порой таится столько важных и близких сердцу сведений, включающих в себя трагедии, радости и победы, что другая общественно-политическая информация просто блекнет.
Разложив газеты и журналы в стопки по датам выпуска, он решил проштудировать их, естественно, отдав предпочтение «Правде», по старшинству и главенству в государстве. Повесив над головой лампу, сначала ознакомился с мероприятиями Правительства СССР по мобилизации страны на отпор Германии. Его торопливый взгляд побежал по строчкам, выхватывая наиболее важные куски:
«Нападение фашистской Германии на СССР потребовало от Коммунистической партии и Советского правительства принятия чрезвычайных мер по мобилизации всех ресурсов государства для отражения агрессии, коренной перестройки жизни и деятельности страны на военный лад. В первый же день войны Президиум Верховного Совета СССР издал указы о мобилизации военнообязанных 1905–1918 гг. рождения, о введении военного положения на территории ряда республик и областей, передаче функций государственной власти в деле обороны и обеспечения общественного порядка и государственной безопасности военным советам фронтов, военных округов и армий...
23 июня 1941 г. СНК Союза ССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление о вводе в действие мобилизационного плана по производству боеприпасов. На следующий день на заседании Политбюро ЦК были рассмотрены насущные нужды танковой промышленности. В постановлениях по танкостроению как первоочередная ставилась задача создания мощной комплексной танкостроительной промышленности в Поволжье и на Урале — районах, где ранее танки не производились...»
24 июня 1941 года для руководства эвакуацией из прифронтовых районов населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей создается Совет по эвакуации.
Далее он подробно ознакомился с всеобъемлющей, на его взгляд, программой действия Коммунистической партии и советского правительства по превращению страны в единый боевой лагерь под лозунгом «Все для фронта, все для победы!». Излагалась она в директиве Совнаркома Союза ССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года...
В директиве определялись задачи партийных организаций в условиях начавшейся войны. Всю деятельность партии, формы и методы ее работы необходимо было быстро перестроить и подчинить разгрому врага...
Центральный Комитет призывал советский народ еще теснее сплотиться вокруг Коммунистической партии и советского правительства, превратить всю страну в единый боевой лагерь и подняться на священную и беспощадную борьбу с врагом, отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови...
«Все правильно! Как все продумано! Ни одного лишнего слова! Да с такой директивой мы обязательно свернем хребет фашистским захватчикам», — отметил про себя взволнованный Егорыч и вернулся в домик. Больше читать он не мог, посчитав, что для начала только что прочитанное необходимо как следует переварить. Прилег, а внутри все лихорадило, мысли буйствовали, да и душа была не на месте — не могла она быть спокойной в такое время. Усидеть в духоте он не мог и снова вырвался на свежий воздух. Как же сильно билось его сердце, и так же бурно волновались его мысли, напоминая вольные волны в разыгравшийся шторм. Но и там не мог найти покоя. Вернулся, прилег и снова уставился в потолок.
Так в раздумьях и провалялся почти до утра. И все же его сморило. Проснулся от птичьего гомона, но мысли его были заняты другим.
— Рано или поздно нам всем приходится просыпаться, а значит, и серьезно задуматься. А еще лучше заняться делом, полезным делом.
И тогда он сразу приступил к работе. Взяв газету от 3 июля 1941года, он справа от привычного слова «Правда» прочитал: «Все наши силы — на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» А чуть ниже, сразу за сплошной полосой текст выступления по радио председателя Государственного комитета обороны И. В. Сталина».
«Вот здесь должно быть все», — сразу с какой-то торжественной взволнованностью определил он.
Слева в два столбца была опубликована его речь, а справа красовался портрет товарища Сталина в его неизменном кителе.
Даже не ощущая учащенного пульса, Егорыч встал, прошелся по скрипучему полу и, убедительно жестикулируя рукой, громогласно изрек:
— Очень кстати. — Затем дал себе партийный наказ: — Надо тщательно проштудировать, чтобы при необходимости цитировать и убеждать малограмотных в политическом плане гражданок. Теперь в моих руках мощное идеологическое оружие — слово вождя советского народа! И это слово письменное, а потому, на мой взгляд, более важное: считай, официальный документ!


ГЛАВА 27


А в поселке в это время вовсю хозяйничала совсем другая власть, которую вроде бы ждали большинство недальновидных женщин — злоба затмила их сознание, поэтому они утратили тесную связь с объективной реальностью. И все же они, как и все новое, неизведанное на собственной шкуре, сначала приняли ее с некой настороженностью и выжидательной осторожностью. Что-то остановило их сразу броситься к своим освободителям и в знак благодарности упасть к ним в ноги. И здесь больше сработала чисто женская интуиция. Пребывание в этих далеко не райских краях для всех оказалось большой школой жизни. За годы, проведенные здесь, казалось бы, ко всему уже привыкли и свыклись с существующими тяжелыми условиями и порядками. А нагрянувшие немцы сразу навязали свои.
И наступили самые ответственные дни в жизни поселенок: у каждой вроде бы своя жизнь, индивидуальная, личная, но просматривалось в ней и много общего, схожего с другими, потому что они, как ни парадоксально это звучит, теперь не находили в себе преобладающих элементов различий — раньше они сознательно выпячивались — и принципиальных расхождений по многим вопросам. Они и раньше жили с опаской, а отныне и вовсе предпочитали сдерживать свои первые впечатления — они могут быть и ошибочными, — а также эмоции, предпочитая отмалчиваться: уж лучше от греха подальше. Ведь фашисты церемониться не станут.
Да женщины и в себе-то до конца не могли разобраться, не говоря уж о других, тем более немцах. Чужая душа — потемки, а своя тоже далеко не луч света в темном царстве. Поэтому без фонаря или свечки там ни за что не разобраться. Да никто и не пытался — бесполезное занятие, к тому же не безопасное. Вот они и психовали и враждовали почти каждый вечер, демонстрируя еще большую агрессивность, обнаженную нервозность и очевидную злобу — будто с цепи сорвались от подаренной оккупантами «свободы».
В дождливый вечер Инка вернулась в барак в хорошем расположении духа.
— Девчонки, — обратилась она с порога сразу ко всем, — хотите, расскажу свежий анекдот.
Откровенных противников не оказалось, и она, присев у печки, начала:
На одной международной конференции журналисты спрашивают у знатной француженки:
— Скажите, пожалуйста, сколько у вас трусов?
— Семь! — честно призналась она.
— И как же вы их носите?
— Одни по понедельникам, другие — по вторникам, третьи — по средам и так далее.
Журналисты восхитились и аплодисментами выразили признательность ее откровенности, потом этот же вопрос задают мордовке — раньше она вместо нее называла русскую или чукчу, — а та смущенно отвечает:
— Двенадцать!
— Как?! — Поразились все. — Зачем вам столько и как же вы их носите?
— Январь, февраль, март...
Гангрена громко рассмеялась, ее подруга Ирма захихикала, а Рузава Мордашова бросила в них строгий предупредительный взгляд, означавший: еще одна такая шутка или насмешка — и обе схлопочете. Кому-то шуточки, а ей не до смеха: она уже сейчас обдумывала план отравления фашистов. «Если меня заставят кормить их, то я им такого насыплю в котел — все сразу окочурятся.

Время давно уже перевалило за полночь, а отшельник Егорыч продолжал с увлечением читать газету; сначала он, как стратег, в идеальной тишине мыслил глобально и полностью отключился от всего внешнего мира, словно и не было где-то далеко боев, бомбежек, крови и смерти. Но вскоре они ясно нарисовались в его сознании и до обостренного слуха словно донеслись разрывы тех бомб и автоматные очереди, четко напоминая о надвигающейся опасности. Теперь смерть не просто заглянула, а нагло ворвалась в его открытую душу, полную боли и сострадания, ощущая в ней как беду всего Отечества, так и горе каждой пострадавшей семьи. Какие только страшные картины не рисовались ему! И больше всего он сожалел, внутренне протестовал и злился на себя от своего бессилия, так как, находясь в глубоком тылу, помочь никому и ничем не может. Ни фронту, ни раненым, ни погибшим. Оставалось только мстить за павших и искалеченных, за привнесенное страшное горе на родную землю. А на чужую захватническую войну он должен ответить своей войной, освободительной и справедливой, используя при этом любые методы и способы, в том числе и жестокие. Ощутив мощные и частые удары в горячих висках, он безоговорочно признал: нет, война и фашисты заявились в наши края не только что, они давно уже незримо присутствуют здесь, а с 22 июня они прочно поселились в его протестующей душе.
Несколько раз отвлекаясь, он все же неторопливо и с большим вниманием дочитал до конца — на это у него ушло более часа. Какие же значимые для него были эти минуты! А слова — так они вообще на весь золота. Аккуратно сложив газету, Егорыч с удовлетворением признал:
— Теперь понятно, почему Сталин не спешил выступать: здесь каждое слово выверено.
От волнения Егорычу стало душно и тесно. На свежем воздухе он с жадностью покурил и снова принялся за интеллектуальную работу. Ознакомившись с другими важнейшими на этот период материалами, имеющими историческое значение, теперь он знал, что ему делать. «В занятых врагом районах, — говорилось в директиве, — создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».
— Но где взять бойцов? Я же не могу один? У меня одни женщины, да еще такой, ох, непростой контингент: они сразу же или сдадут меня немцам или пустят мне в голову первую пулю, если снабдить их оружием.
Ответ нашел в той же директиве: «ЦК ВКП(б) потребовал от партийных организаций перестроить идейно-политическую работу на фронте и в тылу в соответствии с условиями военного времени, широко разъяснять трудящимся массам и воинам Вооруженных Сил характер и политические цели Отечественной войны, их обязанности и создавшееся положение, воспитывать у советских людей ненависть к немецко-фашистским захватчикам, оперативно и конкретно руководить всей военной, хозяйственной и политической деятельностью. Теперь все зависит от нашего умения быстро организоваться и действовать, не теряя ни минуты времени, не упуская ни одной возможности в борьбе с врагом».
А основные положения директивы от 29 июня были изложены в выступлении товарища Сталина по радио 3 июля 1941 года, позже они были конкретизированы и получили дальнейшее развитие в последующих решениях партии и правительства.
Органом, в руках которого сосредоточилась вся власть в стране, стал учрежденный 30 июня 1941 года совместным решением ЦК ВКП(б), Президиума Верховного Совета СССР и Совнаркома СССР Государственный комитет обороны (ГКО) во главе с И. В. Сталиным. В состав ГКО вошли члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП(б) В. М. Молотов (заместитель председателя), К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, несколько позже — Н. А. Булганин, Н. А. Вознесенский, Л. М. Каганович, А. И. Микоян.
Проводя важнейшие первоочередные военно-политические мероприятия, партия сосредоточила главное внимание на укреплении Вооруженных сил, повышении их боеспособности. Для этого требовалось прежде всего своевременно провести мобилизацию военнообязанных. Напряженная работа партийных и государственных органов обеспечила призыв в армию за первые восемь дней войны — 5,3 миллиона человек.
«Да, серьезная проделана работа. Ну, теперь держись, фашист!» — приободрился Егорыч.
Для руководства военными действиями советских войск 23 июня была сформирована Ставка Главного командования Вооруженных сил Союза ССР в составе маршала С. К. Тимошенко (председатель), генерала Г. К. Жукова, И. В. Сталина, В. М. Молотова, маршалов С. М. Буденного и К. Е. Ворошилова и адмирала Н. Г. Кузнецова.
Теперь голова Егорыча была забита под самую завязку: ведь надо было все запомнить, осмыслить, переварить, а на это требуется время. И немалое!
Однако уже следующим утром он принялся за письма. Когда брал в руки очередной треугольник, пытался угадать, кому он предназначен, а когда начинал читать первые строчки, ему казалось, что он словно листает семейный альбом и видит фотографии, слышит голоса и с какой-то трогательностью познает чужие тайны.
Конечно же, он, как оперативник со стажем, знал все эти хитрости, придуманные много лет назад поселенками, по своему статусу лишенными права переписки. За время работы он уже привык знать много больше, чем другие. Еще будучи молодым, познавая через письма чужие судьбы и даже теневые стороны, ему казалось, что он подглядывает в замочную скважину, чтобы подсмотреть не только личную, но и интимную жизнь этих оторванных от мира женщин. Со временем привык и уже совсем по-иному воспринимал проникновение в личные тайны, поскольку делал это по роду службы. Отсюда и не испытывал ни чувство стыда, ни смущение, ни сожаление.
Поселенки использовали за отдельные мелкие услуги адреса коренных жителей: таких добродетелей набиралось с десяток, не больше. Те по содержанию или условным фразам уточняли конкретных адресаток и конспиративно вручали счастливые и не очень весточки. Руководители спецпоселения сознательно не разрушали этот полностью подконтрольный ими канал почтовой связи, поскольку это устраивало всех. Ведь еще раньше с этими письмами знакомился он, бдительный Егорыч, а после выхода его на пенсию — другой опер. Зачем? По долгу службы руководство должно не просто интересоваться, а четко знать настроения враждебного спецконтингента — считалось, что другого здесь просто нет, — контролировать ситуацию и владеть далеко не простой обстановкой в поселке. Да мало ли что на уме у этих обиженных на советскую власть женщин, их родственников и возможных подельников. Поэтому главное — вовремя выявить и решительно пресечь любую враждебную акцию на стадии зарождения. А уж какими формами и методами — это не так важно. Победителей не судят, а в случае успеха даже поощряют и награждают — как-никак дела-то государственные!
Капитан тоже придерживался такой точки зрения: «Зачем женщинам запрещать, если это не действует? Потеряв этот канал, они все равно будут искать другой. И в конце концов найдут».
Вот и на этот раз Егорыч словно окунулся в свою прежнюю работу и откровенно порадовался: не за себя, а за своих подопечных, так как в основном их ожидали приятные новости, за исключением двух. Особенно его тронули стихи Димы Скоробогатова, который полудетским почерком изложил не только свои личные переживания, но и обстановку в столице.

Москва стояла и стоит
Одной стеною, как гранит.
Бегут лишь трусы и козлы:
Мелькают пятки и узлы.
Но русский город — монолит,
Его душа за всех болит.
Сплотились крепкие ряды,
Чтоб дать отпор войскам беды.
До фронта шаг один пути,
Его обязаны пройти
И женщины, и стар и млад...
Не страшен им свинцовый град.
А пропаганда фрицев врет,
Что город пал, погиб народ...
У стен Кремля споткнется враг,
И ярко вспыхнет Красный флаг!

«Надо же, совсем мальчишка, а сколько в его словах мужества и патриотизма, веры в победу! И это сын Барыни, которая никогда не отличалась лояльностью к советской власти. Вот они, парадоксы жизни, в которой вроде бы одни зигзаги да ухабы, а все равно душу греет светлый лучик надежды».
И чем больше Егорыч читал письма и вчитывался в каждую фразу, тем больше приятно удивлялся. Вот что значит: век живи — век учись!
Но как их доставить в поселок и незаметно вручить? Теперь это серьезная проблема, почти невыполнимая. Но попытаться все же можно. Он вспомнил про карандаш и стал подписывать на каждом треугольнике фамилии адресаток — «будущих солдаток». Невольно родившийся рифмованный экспромт он выдал за желаемое и еще больше озаботился. Притаившись в полутьме, он продолжал размышлять: и в лес без связи никого не вытащишь, и самому опасно. Но и долго отсиживаться тут он не мог.
«Мне никто ничего не должен, это я беру на себя все долги, чтобы сполна рассчитаться с фашистами по всем счетам. И для этого я не только должен, а даже обязан громить врага, иначе он убьет меня. Вот такой расклад: или ты, или тебя. Но за мной вся страна... и беззащитные женщины, которые совсем близко».
А они ждут писем от своих родных, самых близких для них людей, волнуются и переживают. Во многих семьях наверняка произошли значительные изменения, вызванные переездами и призывом в Красную армию, которая теперь нуждалась в мужьях, сыновьях и даже в дочерях этих репрессированных, сосланных и ущемленных в правах женщин. Да, теперь у нас общий враг, и тут уже не до обид, выяснения отношений, уточнения отдельных нюансов, особенностей и несущественных обстоятельств, касаемых себя и друг друга, они уже отходят на второй план. Мы все должны подняться на борьбу с фашистскими захватчиками, иначе погибнем. Главное — чтобы они это поняли, и тогда мы сила!
С этими мыслями Егорыч стал собираться домой, который временно оказался занят немцами, но от этого отношение к нему не изменилось: он по-прежнему для него самый близкий, самый родной. Дороже его просто нет на свете... Вдруг вспомнились мудрые слова: лишившись всего, как рады мы довольствоваться малым. Он представил грязные фашистские сапоги, много сапог, миллионы, которые с остервенением топчут его землю, словно хотят превратить ее в пыль. А затем вдруг увидел свой дом, где они уверенно расхаживают по только что намытым добела половицам и чистым цветастым дорожкам. От этого видения в возмущенной душе Егорыча нагнеталась и росла лютая злоба и ненависть, которые рвались наружу, чтобы выплеснуться смертью. Да он и сам уже рвался в бой, хотя с этой заимки до поселка почти три дня ходу, а на лыжах — два. Но разве мог он, увидев такое, усидеть в отдаленной глуши. Ведь прятаться от войны, спасаться в одиночку — не что иное, как дезертирство. Он не из таких и выразил свою решимость действовать одной фразой: «На потомков рассчитывай, но и сам не подкачай».
Однако идти напролом он не собирался, четко осознавая, что горячие желания должны охлаждаться холодным расчетом.

ГЛАВА 28


А самоуверенные немцы уже вовсю командовали в глухом поселке, который не оказал им никакого сопротивления и с легкостью сдался в плен. Новые хозяева начали с обустройства и знакомства с местным контингентом, он как бы в наследство достался им от советской власти. По рекомендации майора Бокка и полковника Гросса полковник Бергман — самый старший среди прибывших фашистов — выборочно беседовал с наиболее интересными поселенками. В числе первых оказалась и Монархистка.
— Твой фамилия? — спросил Бергман, оценивая ее седину и, несмотря на возраст, завидную осанку.
— Романова Екатерина Федоровна, — не без гордости ответила она и величаво качнула головой.
— Ой! Очень известный фамилия!
Волна сладкого умиления захлестнула ее восприимчивую к похвале душу. Ей хотелось немедленно встать во фронт, как когда-то делал это ее муж перед иконой Божьей Матери, и запеть торжественно «Боже, царя храни...», да так громко, чтобы стекла в окнах зазвенели, а дверь распахнулась настежь, — пусть все услышат ее внутреннее состояние.
Следующей по списку была Лена Корнилова, вовсе не случайно прозванная Еленой Прекрасной. Но сердобольные женщины за нее испугались и заранее предприняли необходимые меры, чтобы спасти ее. Здесь не конкурс красоты, поэтому она не должна пленить немцев своей неотразимой внешностью. Иначе... всякое может случиться. Сочувствующие поселенки серьезно задумались, как избавить ее от природной красоты, чтобы не соблазнить похотливых фашистов. Оказывается, сделать это не так просто. Женсовет решил, что она должна прикинуться душевнобольной — а с такой что можно взять, даже общаться не захочется. Но куда же деть или спрятать ее потрясающую внешность? И тогда Шурка посоветовала отрезать косу, а лицо испачкать сажей, будто над ней все издеваются и насмехаются. Елена сначала возмутилась и категорически отвергла это скверное предложение, но потом с горьким сожалением признала, что другого выхода просто нет. Она взяла ножницы и перед зеркалом застыла в нерешительности. За ней наблюдали все: у кого-то задрожали губы, у других навернулись слезы, а третьи сомкнули веки или совсем отвернулись. Подошла Артистка и шепотом предложила свои услуги:
— Может, помочь?
— Нет. Я сама: так мне будет легче.
Как же неприятен этот звук, напоминающий хруст, когда острые ножницы беспощадно секут толстую косу, а она сопротивляется и не поддается такому варварскому насилию над своей красой. И опять во всем виновата проклятая война — будь она неладна, которая, наверно, с великой радостью и издевательской насмешкой принимает такие жертвы! И не только такие.
А «изуродовать» свое лицо Елена доверила женщинам: и лучше всего это поручить тем, кто ее ненавидит — уж они-то точно будут искренни в своих «художествах», — но у них свои заботы, к тому же некоторые проявили полное безразличие и ледяную хладнокровную безучастность к ее судьбе. Но и сочувствующие, которые добровольно согласились выполнить эту нелицеприятную миссию, постарались на славу, и каждая внесла свою грязную лепту, чтобы белоснежное личико стало безобразным и вызывало только отвращение.
— Так, дорогая, тебе лучше не смотреть на это безобразие, которое мы только что сотворили, — серьезным тоном посоветовала Генеральша.
— Почему? — невольно вырвалось у Елены.
— Потому что без слез не взглянешь.
А ей действительно хотелось плакать. Завершала коллективный труд Артистка, которой за короткий срок предстояло дать несколько практических уроков и преподать хотя бы основы драматического искусства. На это ушло минут десять.
— А теперь давай лучше прорепетируем. В таком деле все важно: и неестественные жесты, и дурацкая мимика, и невнятные реплики.
Ксения Куприянова тут же настроилась и наглядно продемонстрировала, как бы она сыграла эту спасительную для себя роль.
— Ну что, скажете? — обратилась она к почтеннейшей публике.
— Здорово! Ну дура дурой! — первой среагировала Шурка. — Ни к чему не придерешься. Я просто восхищена твоим дебилизмом!
— Класс! Ничего не скажешь: вылитая уродина и дура набитая. И мне показалось, что с рождения, — не скрывая улыбки, похвалила ее Казачка, после чего поспешила спрятать свою вспыхнувшую ухмылку в кулак.
Но Артистка оказалась более придирчивой и выразила недовольство, прежде всего собой, как педагога драматического мастерства. И тогда индивидуальная репетиция продолжилась, которая показала, что сыграть дурочку гораздо сложнее, чем умную. Но Елена Прекрасная очень старалась, и вскоре у нее что-то стало получаться.
Провожали ее почти всем бараком, а Попадья что-то пробубнила и перекрестила вслед. К счастью, ничто не пропало даром, к тому же Елене все же удалось справиться с нахлынувшим волнением: еще бы, ведь решалась ее судьба. Похоже, что именно это и спасло ее при личном знакомстве с майором Бокком и полковником Бергманом. При собеседовании оба демонстративно морщились, им даже казалось, что от нее скверно пахнет, поэтому обоим достаточно было два-три презрительных взгляда, чтобы прийти к выводу: больна на голову и дурна собой. На вопросы она отвечала тихо, отрывисто, а сама вся бледная как платок невинности и даже не пыталась приподнять свои воспаленные глаза, чтобы только не столкнуться взглядами с немецкими офицерами.
А вот Инесса Гангревская сразу произвела впечатление: она этого жаждала. Зато сильно подвела фамилия. Повторив ее вслух, полковник не только откровенно удивился — у него невольно возникли подозрения относительно ее национальности. По таким принципиальным вопросам он не церемонился, поэтому все сомнения тут же обрели внутреннюю убежденность и даже уверенность, а они требовали немедленной реакции. Еще раз взглянув на нее с унизительным прищуром, он презрительно бросил ей в лицо откровенное обвинение:
— Ты есть еврейка. Мы тебя будем быстро расстреляйт.
Она явно не ожидала такого поворота событий и в испуге замотала головой, затем для убедительности опустилась на колени, а вскоре, давясь громкими рыданиями, залепетала в исступлении:
— Нет, нет. Это я по мужу Гангревская. А у него польские корни. Моя девичья фамилия Брызгалова.
— Ты есть швайн. Я тебе не верю.
— А вы поверьте и проверьте, — умоляла Гангрена дрожащим голосом.
— Как ты относишься к комиссарам и коммунистам?
— Ненавижу. Они мне всю жизнь сломали. Мой муж белый офицер, после Гражданской бежал за границу. А оттуда много лет ни слуху ни духу, я думала, погиб, а он в 1931-м объявился, пожил неделю, помиловался и снова исчез. Так меня за это на 10 лет в лагеря. 8 лет там чалилась, потом сюда. Так за что же мне любить советскую власть, если она так со мной?
— Как можно доказать? Где аусвайс, документ?
Она опустила голову и снова задрожала.
— Вот видишь. Ты корошо все придумала, хочешь спасать свой шкура.
— Так здесь его мать, правда, болеет сейчас. Она тоже сидела — как и я. Незаконно. Мы с ней не ладим: очень вредная старуха.
— Как у вас говорят: муж и жена — одна сатана. Мать тоже. Вы сговорились.
— Да нет, она меня недолюбливает: мы с ней враги. И не только с ней. Я всех ненавижу.
— Они же твой подруги.
— У этих «подруг» такие рожи — на одну все харю схожи. Так что я с ними осторожна.
— Что хочешь сказать о свой Россия?
— А за что мне ее любить. Россия велика своими размерами, но только не размерами зарплат, пенсий и пособий. А чекисты всю жизнь преследуют меня: никакого житья от них. — Она не только хотела показать, но и вправду была очень взволнована. — Мои слова может подтвердить этот, как его... Егорыч! Он наверняка читал мое дело и отрицать не будет.
Тонкая чувствительная бровь полковника дернулась и застыла в изумлении.
— Кто такой? Откуда он взялся?
— Бывший опер. Капитан. Он здесь остался.
— Где живет? Показать можешь?
Этот вопрос снова поставил Инку в тупик, она замешкалась, потом выдавила из себя:
— Нет, он сейчас в лесу прячется.
— Плохо. Очень плохо. Где?
Нервно теребя свое пылающее ухо, Гангрена сникла, но ее тут же осенило, и она оживилась, ухватившись за спасительную для себя соломинку. В этот момент о своем предательстве она даже не задумывалась — ведь она спасала свою шкуру, а это гораздо важнее, чем чья-то жизнь.
— Зато я знаю одну еврейку. Она с нами, не сбежала.
— О-о! — откровенно обрадовался полковник, округлив рот. — Кто такая?
— Лизка, так она выдает себя. На самом деле она по документам Изольда Иосифовна Львова, самая настоящая еврейка, бывшая учительница, в школе физику преподавала.
— Вот это корошо, — впервые безобидно улыбнулся Бергман, посчитав, что этим он великодушно отблагодарил Гангревскую, затем нажал спрятанную под крышкой массивного стола кнопку. Через несколько секунд влетел длинный как жердь офицер и вытянулся у двери. Полковник по-немецки приказал: — Взять людей и доставить сюда Изольду Львову.
— Лизку, — уточнила взмокшая от напряжения Гангрена, боясь, что Изольду точно не найдут, и тогда придется отвечать ей: за обман немецкого командования.
Тот не просто удалился, а напомнил своей прытью огромного английского дога, с места рванувшего за своей жертвой. Повеселевший Бергман уже не расставался со своей слащавой улыбкой. Вальяжно покачиваясь на каблуках и посматривая в зеркало, он себе нравился, а на мнение остальных ему было наплевать. Вспомнив о присутствии русской, он продолжил деловой разговор. Теперь он прибегнул к помощи переводчика.
— А ты молодец! Будешь работать на Германию?
Довольная собой Инка одобрительно шмыгнула и прошлась рукой по красным щекам, после чего снова закивала: в этот момент она была готова на все — лишь бы не оказаться в положении Львовой, судьба который, как она полагала, предрешена.
— Ты будешь сообщать мне обо всех и обо всем, что может навредить Германии. А имя у тебя будет Магдалена: так звали мою прелестную служанку. Но сейчас она далеко, ты будешь напоминать ее.
После этих обнадеживающих слов Инка преобразилась: ее ласковый, кошачий тон и умиленный томительный взгляд соблазнительно призывали расслабившегося полковника к действию. Когда у него округлились глаза, в ее тонкой душе затеплилась тайная надежда на успех. И она активизировалась, чтобы добиться расположения к себе. Однако не только она умела играть роли, поэтому все ее старания оказались тщетны.
Зато в бараке она демонстрировала свое не только великолепное настроение, но и превосходство над этим жалким сбродом — да, теперь она может позволить себе это, ведь она такого натерпелась! — но ее подозрительная веселость вылилась в колкие насмешки, обидные оскорбления и даже угрозы. Они выглядели как предупреждение: не стоит забывать, что ничего не проходит бесследно и за все приходится платить.
И ночью с ней действительно случилась беда: мордовка Рузава, татарка Агдалия и чувашка Шернесса наглядно продемонстрировали, что у них нервы не железные. Под утро они устроили Инке темную. Спящую накрыли с головой одеялом и надавали ей таких увесистых тумаков, что она сначала орала как недорезанная, а потом долго хлюпала от обиды, что никто за нее не заступился и даже не посочувствовал. А ведь она мало того, что была жестоко избита, еще чуть не задохнулась. Свидетелей много, а толку? Даже ее лучшая подруга Шмара не рискнула вступиться.
У Ирмы на этот счет была своя точка зрения: иначе ей тоже досталось бы. А кому хочется попадать под горячую руку, да еще не одну. Поэтому-то все и восприняли эту публично-показательную порку молча, хотя наглядных поучительных уроков никто не видел, так как это происходило в полной темноте. Зато слышали все, даже глухие. И однозначно — большинство пассивно порадовались этому ночному сольному «концерту», состоящему из одних истеричных воплей: давно заслужила за свой поганый язык.
Во время завтрака Рузава широко улыбнулась и еще раз предупредила Гангрену:
— Со мной надо дружить, иначе придется дружить с шустрым поносом. Забыла, где я работаю?
Правда, как впоследствии оказалось, дружная троица немного переборщила: потом три недели два синяка украшали раскисшую физиономию Гангрены. А на теле никто не считал, потому что в субботу она не пошла в баню со всеми, предпочтя посетить ее самой последней — раньше за ней такого не водилось. Подобная воспитательная работа с использованием мер физического воздействия положительно сказалась на поведении Инки, но таков уж у нее характер — ее хватило только на неделю, так как подлость, видимо, с рождения была заложена в ней. Уж больно нравилось ей кого-то унизить, оскорбить. Но теперь она предпочитала избрать других жертв для своих колких насмешек — не таких строптивых и агрессивных. А эта нерусская троица шуток вообще не понимает. Темный народ, хотя столько лет уже прожили при советской власти и вроде бы безграмотность в стране ликвидировали...

Полковник Бергман был убежденным нацистом с большим партийным стажем, он четко придерживался принципа «сила через страх» и получал удовлетворение, когда наблюдал и своей чувствительной кожей ощущал, что немецкие солдаты и полицаи боялись его самого больше, чем неуловимых русских партизан и регулярной Красной армии. Относительно женщин, так он их вообще в расчет не брал, полагая, что эти недочеловеки должны панически трепетать перед ним и в страхе трястись от одного его взгляда. Ознакомившись с только что полученным секретным документом, полковник собрал весь личный состав и решил ознакомить с некоторыми цифрами, свидетельствующими о могуществе и несокрушимости немецких войск.
— Дни России сочтены. Ни одна страна не может устоять против нашей мощи. Уже после захвата Чехословакии военно-промышленная база Германии по производству стрелково-артиллерийского вооружения и боеприпасов расширилась почти на четверть, а по производству самолетов, танков и тягачей — приблизительно на одну пятую.
Экономические последствия побед Германии на западе и в Юго-Восточной Европе не могли быть предусмотрены даже самыми смелыми расчетами руководства германской военной экономики. В руки Германии попала высокоразвитая промышленность европейских стран, таких, как Франция, Бельгия, Голландия, Люксембург. Это позволило Германии использовать значительную часть своей промышленности для производства товаров широкого потребления и поддерживать довольно высокий уровень жизни подданных третьей империи.
Германия вывозит из оккупированных стран значительную часть сырья и готовой продукции. Так, из Франции вывозятся уголь, нефть, другое топливо, железная руда, сталь, прокат и чугун, медь, никель, платина, бокситы, алюминий и прочее. Из готовой продукции французской промышленности Германия забирает 70 процентов автомобилей, 45 процентов радио- и электрооборудования, 75 — строительных материалов, 79 — судов, 90 — продукции авиационной промышленности, использует 22 процента электроэнергии.
Германские банки при помощи оккупационных властей заставили предпринимателей и банки других стран продавать им по низким ценам акции и таким образом стали фактическими владельцами предприятий. Богатая добыча досталась и нашим концернам. Резко улучшилось положение с сырьем. Напомню, что перед началом войны Германия имела всего лишь семь видов стратегического сырья из необходимых для военного производства 30. Запасы сырья были недостаточны для ведения долговременной войны. Теперь в руки Германии, кроме значительного количества сырья, захваченного в оккупированных странах, попали и источники этого сырья. Кстати, существенную помощь оказывали германской военной экономике советские поставки сырья и продовольствия в 1939–1941 годах.
«Это не может не радовать, — мысленно восхитился полковник Гросс работой немецких дипломатов. Знал он и о том, что взамен в СССР отправлялись станки и другое стратегическое оборудование. — То ли еще будет, скоро все станет нашим, а в Германию будут следовать состав за составом, в том числе и с рабами. Дикий капитализм вернул людей в рабовладельческий строй, потому что сделал их рабами денег».
— Захват Польши, а затем победы на западе позволили гитлеровскому руководству получить дармовую рабочую силу. Сначала это были военнопленные, направлявшиеся на работу, а затем иностранные рабочие, сотни тысяч которых были угнаны на рабский труд в Германию. Только в сельском хозяйстве Германии использовалось свыше 1 миллиона человек, главным образом польских военнопленных. Это позволило высвободить значительное число немцев, в которых так нуждается победоносная германская армия.
Оккупированные страны подвергаются беспощадной финансовой эксплуатации — а как же иначе, на то они и есть побежденные и пусть знают свое место. Основной целью всех военно-экономических мероприятий Германии в порабощенной Европе заключается в том, чтобы поставить всю экономику на обслуживание нужд великогерманской империи. Я помню слова Адольфа Гитлера: «Перед лицом великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими». Поскольку мы провозгласили себя «нацией господ», то все остальные народы отныне призваны служить новоявленным господам. И мы превратим все захваченные страны в аграрно-сырьевые придатки рейха. Промышленное производство сохраняется там временно, поскольку это пока необходимо для ведения войны.
Готовясь к нападению на СССР, германское правительство заставило работать на себя значительную часть промышленности этих стран. И без сомнения это принесет нам грандиозный успех в молниеносной войне с Советским Союзом. Хайль Гитлер!
Все тут же вскочили и дружно ответили:
— Зиг хайль!

ГЛАВА 29


А отшельник Егорыч пока не знал об этих стратегических планах, поэтому и не размышлял так глобально. Однако и ему теперь все вокруг казалось другим, слегка задетым и тронутым безжалостной войной — ее следы уже не только напоминают, а четко видны ее окровавленные и опаленные огнем щупальца, напоминавшие огромные лапы неведомых кровожадных зверей.
По дороге в поселок он ломал голову: а чем же воевать? У него же только охотничье ружье, несколько патронов и нож. Вот так всегда: умные мысли еще только зарождаются, а сопутствующие проблемы уже плодятся и молниеносно размножаются. Однако потом он все же признал, что для начала этого вполне достаточно. Когда-то он был самым метким стрелком здешних мест. Недаром ему самому первому вручили значок «Ворошиловский стрелок», который он с гордостью носил. Он и сейчас на его гимнастерке, Егорыч представил его: красное знамя с надписью «Ворошиловский стрелок», ниже на фоне пятиконечной звезды солдат с винтовкой, который стоит на мишени. А слева на шестеренке указано: «Осоавиахим».
Как сейчас помнит, что Положение о звании «Ворошиловский стрелок» утверждено 29 октября 1932 года Президиумом Центрального совета Осоавиахима СССР и РСФСР. А в марте 1934 года в целях повышения стрелкового мастерства ввели две ступени звания «Ворошиловский стрелок». Для получения знака II степени были разработаны более высокие требования. В июле того же года появился и «Юный ворошиловский стрелок». С 1936 года нормы на значок II ступени необходимо было выполнять только из боевой винтовки. Кроме этого ему также в 1937 году вручили награду «За отличную стрельбу РККА». Так что придется в боях оправдывать полученные в довоенное время советские награды.
«А потом будем громить немцев их же оружием. Другого пути у меня нет. Они его породили — от него и погибнут на нашей земле. Мы вас, господа фашисты, сюда не звали. А земли у нас столько, что могил на всех хватит: и на “колбасников”, и на их союзников “макаронников”».
Чем ближе Егорыч приближался к поселку, ставшему для него передовой, тем чаще стал останавливаться и прислушиваться. Он ощущал, как трепетная душа тайги войной дышала, но, к счастью, со страха не тряслась и не дрожала. Она уже готовилась к боям, и он готов был стать ее соратником, чтобы объединить усилия в борьбе с общим врагом.
«Наш лес очень мудрый и чуткий — быстро выдаст своих врагов. Да и осторожность в наше время не помешает», — уверял он себя, одновременно сдерживая свой пыл побыстрее увидеть хоть кого-нибудь из своих, чтобы узнать последние новости.
Для начала решил проведать Шурку. А вдруг вместо нее сейчас другая или кто-то другой? Могли и своего назначить. Из зарослей он долго наблюдал: не выйдет ли кто со склада. Однако поселок словно вымер: даже немцы здесь не мелькали. И тогда он решил рискнуть: а чего резину тянуть.
«Нет таких людей, кто ничем не рискует. А чем я лучше или хуже?».
Скрываясь под знакомыми родными кустами, служившими ему надежными союзниками, он подполз ближе и снова затаился: замка снаружи не оказалось — значит, она внутри. Ведь забывчивостью она никогда не страдала. Да и халатного отношения к делу за ней не водилось. На всякий случай выждал еще минут десять и, пригнувшись, мигом пробежал метров тридцать, затем чуть приоткрыл дверь — прислушался: издалека доносились женские голоса — так ему показалось.
«С кем она может быть?»
Он тихо спустился по ступенькам и увидел одинокую Шурку, которая что-то напевала себе под нос. Только сейчас до Егорыча дошло: акустика ввела его в заблуждение. Чтобы не напугать, он шепотом окликнул Шурку: она в испуге обернулась и машинально вскочила, угрожающе держа перед собой нож. И только присмотревшись, просияла.
— Свои, не бойся. — Поспешил успокоить ее капитан. — Ты чего тут делаешь?
— Картошку перебираю. Уж лучше здесь, чем там слушать бабскую грызню. Какие же люди сволочи: как резко изменились!
— Все?
— Да нет, только некоторые, но хорошо известные всем дамочки. Гниды.
— А что же ты про всех так плохо?
— Да потому что эти на виду, а остальные в тени, вот и складывается впечатление, что они всюду — плюнуть некуда: обязательно в кого-нибудь из них попадешь.
— Не греши на всех — не хорошо. Ты лучше расскажи мне, как вы встретили немцев и что тут у вас новенького.
— Сейчас. Ой, совсем забыла, — она вдруг спохватилась и бросилась к выходу. — Я только закроюсь.
— Не беспокойся, я уже позаботился.
— Ну, тогда садись, дорогой Егорыч, я так рада тебе. Все сейчас расскажу, как на духу. Немцы ворвались неожиданно и шумно. Это свершилось уже ближе к вечеру, и сразу все завертелось, закопошилось. Некоторых сразу пинком из насиженных мест и уютных домишек. А как же иначе: новые хозяева прибыли. Сначала фрицев было не так много, они заняли штаб, клуб и все дома, а нас согнали в один барак.
Егорыч слушал ее взволнованные воспоминания, насыщенные свежими впечатлениями, а сам наглядно представлял происходящее в то время: ему рисовались ужасные картины. «Вспоминая, обязательно о чем-то жалеешь, но исправить хоть что-то уже не можешь».
— Мы, конечно, всю ночь не спали, перешептывались, ворочались... И каждая из нас представляла и мучила себя вопросами: что же будет завтра? Состояние, честно признаюсь, не из приятных.
— Почему?
— Фашисты, они и есть фашисты. Да они только одним своим языком калечат русскую душу. Не говоря уж про подчеркнутую надменность, надругательскую самоуверенность и откровенное презрение ко всем остальным.
Егорыч отвлекся и припомнил беспокойную ночь, предшествующую появлению в поселке немцев. Бессонница измучила его, он всем своим чувствительным телом ощущал яростный натиск дождя и ветра, а за мутным влажным стеклом что-то черное зловеще мелькало и все вокруг куда-то бешено спешило. «Видно, и природа имеет душу и чувствует настроение человека, — подумал он. — Как было легко на сердце накануне, когда я беспечно бродил по лесу — им всецело владело отличное настроение, присущее многим охотникам. А теперь?..» А оттуда, извне, тянуло какой-то беспросветной безысходностью и тревожным холодком, но он не остужал его горячую голову и все тело.
Не обращая внимания на Егорыча, увлеченная Шура продолжала:
— А потом действительно началась совсем иная жизнь, по новому распорядку. С утра из динамика длинные тявкающие речи и их противная музыка — моя душа никак не воспринимает ее.
И Егорыч даже без напряжения слуха услышал звонкие ритмичные удары военного марша и бодрые звуки духового оркестра, которые, по мнению оккупантов, празднично оглушали поселок. Он возмутился и пообещал поквитаться. А Шура без остановки рассказывала, как на штабе и клубе появились фашистские флаги и как всех русских баб силком согнали на митинг. Больше всех удивили две идейные подружки: литовка Ирма и Полька вручили полковникам хлеб-соль. С ними еще Инка красовалась с цветами: везде как затычка.
«Добро пожаловать, гости дорогие, на нашу русскую землю», — ласково верещали они, а у самих улыбки до ушей. Тьфу! Противно было смотреть.
Он тоже мысленно возмущался, но старался не выдавать свои бушующие эмоции и не перебивать.
— Егорыч, ты представляешь, литовка и полька говорят немцам: «Добро пожаловать на русскую землю!» Вот стервы: как будто наша земля принадлежит им, и они, заразы, осмелились распоряжаться ею.
И на этот раз он только покачиванием головы продемонстрировал свое недовольство, но не выказал внутреннего негодования. А очевидец тех событий эмоционально и торопливо продолжала:
— Потом выдвинулся вперед полковник в форме оливково-зеленого цвета — у других солдат она немного отличалась, но все равно имела зеленоватый оттенок — и начал говорить на ломаном русском языке.
— Русский женщин! Мы пришли сюда, чтобы освободить вас от коммунизма и подарить свободу.
Из толпы послышались восторженные выкрики «Ура!» и раздались радушные аплодисменты. И здесь отличились все те же, остальные как-то настороженно затаились и молча созерцали. А он перешел на немецкий и важно продолжал — переводчик только успевал за ним.
— Теперь я ваш главный начальник, полковник Бергман. Ко мне обращаться «господин полковник». Как у вас говорится, прошу любить и жаловать.
А затем слово предоставили полковнику в черном. Казалось, что он весь такой: даже душа. Шурка пыталась вспомнить его фамилию, но так и не смогла, так как перед глазами застыла его запоминающаяся усмешка, обнажившая крупные зубы.
«Как у бульдога!» — тогда сравнила она и нисколько не сомневалась в этом.
Егорыч на минуту отвлекся: «А разве у фашистов есть душа? Судя по страшным сводкам, нет». А Шурка увлеченно докладывала, помогая включенному воображению Егорыча домысливать некоторые эпизоды.
— Я его сразу прозвала черным полковником, не только потому, что он эсэсовец, а еще и потому, что вид у него противный и мерзкий. Так вот, этот «черт» в форме полковника уже не ухмылялся, а через переводчика сразу потребовал все свое тряпье забрать из домов, а самим разместиться в одном бараке. Он даже не знал, что некоторые ретивые подчиненные уже постарались. После такого немецкого «подарка» над толпой прошелся легкий гул недовольства, но он не больно-то обращал на это внимание и строго предупредил, что на всех распространяются законы Третьего рейха и любое неподчинение карается смертью. После работы все должны находиться в бараке. Те, кто покинет его с наступлением темноты, будут расстреляны на месте.
Все так и ахнули: вот вам свобода и демократия по-немецки! Как говорится, сразу всё в одном флаконе. А некоторые выразились по-другому: получите всё в одном стакане, только не отравитесь. Пока наши чухались, фашисты и полицаи не церемонились: в тот же день все вещи «незаконных квартиранток» с подчеркнутой брезгливостью были выброшены на улицу, пришлось их собирать и перетаскивать все в те же «царские покои»: в тесный и давно ставший ненавистным барак. Вот так наши женщины столкнулись лоб в лоб с хваленой западной культурой. Если бы ты, Егорыч, видел физиономии тех, кто больше всех орал о советском тоталитаризме и несправедливости, кто с нетерпением ждал прихода немцев. Для них это был шок. Я была свидетельницей этих пародийных сценок, когда над ними откровенно потешались и ржали до упада. А эти продажные шкуры напоминали то униженных злюк, то агрессивных шавок, которых только что пинком вышибли из теплого дома на мороз.
— Это ответ на ваше радушие, душистый хлеб и сладкую соль, — потешалась над ними Колдунья, а затем бросила презренный взгляд на гостеприимных подруг, которые о чем-то оживленно шушукались.
Но и это еще не все. В тот же день нам объявили, что теперь будем работать по десять часов в сутки и без выходных. Немецкой армии нужен лес, а его здесь много.
— Но здесь же в основном реликтовый лес! — возмутился Егорыч, представивший себя по совместительству лесничим, и нахмурил брови.
— А им плевать. Вечером они очертили периметр клуба и штаба и одних заставили вкапывать столбы, а других обносить колючей проволокой. Ты представляешь, даже ее с собой заблаговременно привезли — вот как у них все продумано. А потом немцы все подъезжали и подъезжали. Даже один самолет прилетал: какие-то большие ящики и важных людей в штатском доставил. Шурка призналась, что сначала ей показалось: уж не лично ли для Гитлера решили устроить здесь базу отдыха?
Мысленно он не без иронии почему-то согласился с ней.
«А что, места у нас подходящие, тихие и целебные. Или решили переместить сюда ставку фюрера, откуда он со своими фельдмаршалами будет руководить немецкими войсками?»
— Потом несколько дней продолжались допросы, нас вызывали поодиночке, подробно опрашивали и каждый ответ записывали. А утром снова собрали всех перед штабом, и тут все поняли, куда с вечера пропала Лиза. В бараке ее сразу хватились и переживали за нее, но на улицу не пойдешь, не спросишь. А из наших никто ничего не знает. И только теперь, когда увидели ее связанной, все прояснилось.
Продолжая слушать, Егорыч включил фантазию и отчетливо представлял.
Она стояла на коленях, ее густые черные волосы, ранее всегда аккуратно причесанные, на этот раз словно специально подчеркивали неряшливость и обильную седину. Что же ей пришлось пережить, если за одну ночь поседела! А ей всего-то 36! Рядом с ней во весь рост возвышался холеный и высоченный полковник-эсэсовец, чтобы преднамеренно унизить своим превосходством в росте это жалкое и хрупкое существо. Красуясь на ее фоне, он начал что-то каркать — на этот раз на немецком языке, — а переводчик старался не упустить ни единого слова.
— Перед вами еврейка Изольда Иосифовна Львова. По воле фюрера оккупационные власти везде и всюду будут карать своих врагов. А для арийской расы злейшими врагами являются комиссары, евреи и цыгане. Ей не место среди нас. Сегодня она будет повешена.
Еле сдерживая свои эмоции, Шурка вспомнила ужасную картину: когда Изу развязали, к ней подошел полковник и замахнулся плеткой, а она — до того сломленная и несчастная — даже руки не подняла, чтобы защитить свое лицо. Только зажмурилась. Вот что они делают с людьми буквально за одну ночь. Львова выглядела такой подавленной, словно ее растоптали и до смерти напугали: раз и навсегда. И теперь эту смерть она воспринимала как спасительную, поскольку только она могла избавить ее от этого животного состояния страха.
Затем Шура признала, что у немцев слова не расходятся с делом. Вскоре два немца Лизу волоком потащили к бараку и на глазах у всех повесили на суку метрах в двадцати от входа, рядом с туалетом.
— Сволочи, это они специально сделали — для нашего устрашения. Она до вчерашнего дня висела там — только по нашей просьбе разрешили похоронить ее. Представляешь, выходишь — а она перед тобой, возвращаешься — и снова она. Не знаю как другим, а мне она снилась. Все наши замкнулись, до сих пор ощущают растерянность, подавленность, боятся даже слова лишнего сказать. Вот как, паразиты, запугали. А, если кто что-то и скажет, то сразу ругань — у всех нервы на пределе.
Слушавший пропитанную ядреной горчично-перченой тревогой непрекращающуюся речь Шуры, капитан воспринимал все остро и явственно, отвращение и злость поднимались и росли в нем с каждой минутой. Он вдруг снова представил Изольду в последние мгновения ее короткой жизни. Губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких ранимых детей, когда они только начинают чего-нибудь пугаться или патологически на инстинктивном уровне бояться.
— Так у них цель такая: загнать вас по углам, по щелям и сломить вашу волю. Помнишь, я вам говорил, что задача немцев — сделать из вас рабов. Вот и сравнивайте. Между старым и новым во всех странах всегда возникали странные взаимоотношения.
Он хотел еще что-то сказать, а сам крепко сомкнул веки и не скрывал своей горечи. Чтобы хоть как-то унять ее, тряхнул головой и протер мощной ладонью потный лоб. В сознании застучало: «Не уберег, не уберег...»
Шура поняла, что он терзает себя и прошептала:
— Ни в чем ты не виноват. Во всем виновата война, объявленная Гитлером всем евреям. И не только...
«В первую очередь она объявлена всем русскими и другим славянам. В мировом масштабе есть только две национальности: нищий и богатый. Правда, в их взаимоотношения вмешиваются человеконенавистнические идеологии...», — отметил про себя капитан, а сам одновременно слушал свою собеседницу.
— Как заявила на днях Философ, идет всеобщая война миров и мировоззрений с целью передела существующего мира. Вот почему они напали на нас. А еще она дала понять, что между жизнью и загробным миром, видимо, есть прямая связь. Иначе чем можно объяснить, что одним и тем же людям везде живется плохо.
«Не всем словам верь... Да, Советский Союз как бельмо в глазах империализма».
Егорыч вдруг вспомнил про письма, это в какой-то мере отвлекло его от нарождающихся в горячей голове необдуманных планов и дерзких поступков.
— У меня для тебя приятное известие.
Она как-то по-детски улыбнулась, а оживленные лучистые глаза спросили: какое? Он неторопливо развязал увесистый вещмешок — чего там только не было — и достал целую пачку белых треугольников, затем веером расстелил на коленях в поисках нужной фамилии. А вот и Белова.
— Получай весточку из дома, послание от мамы твоей. Извини, пришлось ознакомиться, чтобы понять, кому предназначено.
Она бережно взяла его и сунула во внутренний карман халата: поближе к груди, где сразу проявило себя сердечко. Пусть пока греет душу. А прочитает потом, когда останется одна, чтобы никто не мешал мысленно побывать дома и насладиться его прежним уютом. Егорыч уловил ее взволнованные мысли и порадовался за нее.
— Уже вечереет. Наши в бараке?
— А где же им еще быть в это время: сейчас не больно-то разгуляешься — сразу расстрел на месте. Кончилась прежняя лафа.
— А как же ты? — забеспокоился Егорыч и уставился на нее.
— Для нас, работников кухни, сделано исключение. Да нас уже все полицаи знают.
— Ты сбегай, посмотри, как там обстановка, а я пока на всякий случай затаюсь и подожду твоего сигнала.
Она вышла на улицу и осмотрелась в глухой притаившейся тишине; после ее условного обнадеживающего кивка Егорыч сиганул в знакомый кустарник шиповника.

ГЛАВА 30


Спустя минут пять он уже оказался не просто в густонаселенном, а даже в перенасыщенном бараке. Увидев на пороге «гостя» — теперь он для них стал именно таким, — женская компания у печки оцепенела от неожиданности: одним этот сюрприз показался приятным, а другим — не очень, к тому еще и дерзкий. Надо же, как он посмел при немцах? А он, уверенно следуя по проходу, с каждой хотел лично поздороваться, кого-то приободрить и придать сил.
Судя по искренним приветливым лицам, у большинства поселенок его внезапное появление вызвало радость, у некоторых — изумление и беспокойство, перемешанное со страхом, а у остальной кучки откровенную ненависть — избавиться от нее, спрятать или ловко замаскировать просто невозможно. Для этого нужен либо артистический талант, либо хоть какое-то время на подготовку. Но Егорыч ко всему уже привык, даже к тому, что они не скрывают своего неприязненного отношения к нему.
Первой откликнулась на его смелый визит Ирма, которой просто не терпелось вывернуть наружу свое гнилое нутро:
— Наконец-то! Вернулся блудный с-с-с... дед, — исправилась она. — А мы уж свечку за тебя поставили.
— Рановато-то ты меня хоронишь: жив, как видишь, чего и всем желаю. Здравствуйте, милые женщины. Примите искреннее соболезнование по поводу кончины вашей прежней жизни. Как живется, как работается?
— Как всегда... с огромной неохотой, — за всех откровенно выразилась Баронесса.
— Что так? Не по сердцу новая власть?
Наглядно продемонстрировав на руках свежие мозоли, на этот раз она прошептала ему:
— Вот они, полюбуйся. Зато на благо Германии. Раньше была возможность трудиться на советскую власть, так всячески сопротивлялись, протестовали, не желали даже легкой работы. И что из этого получилось? Разучились. Теперь приходится пахать на другого врага, фашистского.
Он прижался губами к ее уху.
— Вот и получается, что наши внутренние враги пашут на врага внешнего. Это вам не делает чести.
— А что нам остается?
Тайный диалог между ними завершился также быстро, как и начался, поскольку желающих пообщаться с Егорычем оказалось предостаточно.
— А ведь мы тебя и вправду не ждали, — призналась из темноты Полька, выдавшая себя акцентом. — Сидел бы там, в своей берлоге, и рычал на весь лес: глядишь, медведиха прибежала бы. И жил бы себе поживал и детей-медвежат наживал. Так нет, не понравился дикий образ жизни: к людям потянуло.
Пребывавшая в тени Инка сидела понурая — Егорыч даже удивился: надо же, как побитая собака. Он хотел выяснить причину, а она потупила взор, но ее синяки даже в тени не ускользнули от цепкого взгляда капитана.
«Если бы не взаимные оскорбления и подозрения, все складывалось бы совсем по-другому: выиграли бы все, и каждой было бы гораздо легче и проще. — Далее он про себя признал: — Но женский коллектив — это особое сообщество, где можно ожидать чего угодно».
Пока он степенной походкой прохаживался по темному проходу барака, Гангрена к этому времени пришла в себя — чего уж таиться, когда очевидное все равно не спрячешь, — и оказалась более прозаичной.
— Ты еще не сдался? И напрасно. Зря ты брыкаешься и бодаешься со своей давно предрешенной судьбой — ты же не конь и не козел.
— Я гляжу, ты осмелела и обнаглела. Может, прикусишь свой язык? — предупредила ее Мордашова.
— А я никогда не признавалась ему в любви. К тому же он нас бросил.
— Бросил — не сбежал... с поля боя. Этого за мной никогда не водилось.
— Ты за хлебом, небось? Бабы, у нас нахлебник объявился. Ну что, дадим ему или сразу пошлем подальше? А то ведь повадится — потом не прокормишь.
В ожидании коллективного ответа Егорыч, прижавшись спиной к стене, застыл в самом конце барака. Мнения разделились, нашлись и такие, которые своим протестом просто надрывали глотки. Из-за них стоял такой гвалт, от которого вздрагивал полусгнивший потолок. Больше всех орала Барыга — она же первой и надсадила горло. Когда бузотерки на общественных правах «культурно» высказались и даже не по первому кругу, настала очередь защитниц, которых возглавляла Генеральша: она хоть и проявляла разумную скупость на язык и жесты, но было в ее облике что-то неотразимо повелительное. Одних она давно уже привлекла на свою сторону, а других легко подавляла своим невозмутимым спокойствием и практичным умом, который умел все моментально просчитывать и заглядывать вперед.
Да и сам внезапно нагрянувший гость пытался ей и другим своим сторонницам подыграть. Он наглядно продемонстрировал, что откровенные нападки ярых недоброжелательниц не смутили его — ведь он пришел к ним с миром. В то же время он рисковал, так как его подчеркнутое хладнокровие могло вывести их из себя. Затем и он молвил слово:
— Не хлебом единым жив человек. Но я и от других подарков не откажусь, если предложите от души.
Теперь он из мрака возвращался в эпицентр предстоящих событий, а сам продолжал учтиво кланяться. В полутьме он почти никого не видел, но все же старался не пропустить ни одни двухъярусные нары, где теплились надежды и продолжала свое существование хоть и несладкая, но все же жизнь. Он не привык быть мальчиком для битья, поэтому смело присел поближе к печке, которая летом топилась не в качестве источника тепла, а хоть какого-то света, потому что часами сидеть в сплошной темноте было просто невыносимо и ужасно тоскливо: так можно и озвереть. Он знал, что у них и свечки есть, но их осталось настолько мало, что экономные женщины решили приберечь на черный день или к празднику.
Удобно расположившись на чурбаке, Егорыч приметил швейную машинку с ножным приводом. Присмотрелся: так это же его! На ней его жена шила и обучала Елену Прекрасную.
— Откуда она у вас? — обрадовался он и осмотрелся, чтобы хоть от кого-то услышать ответ.
За всех пришлось отдуваться Артистке.
— Ты уж извини нас, что взяли без спроса. Но тебя же не было. Вот мы и решили: не оставлять же полицаям — потому и прибрали к своим рукам. На ней Леночка обшивает всех нас... Да мало ли... Без нее нам никак нельзя.
— Да нет, я не против. Только берегите ее... — как-то трогательно произнес он, но не договорил. Да женщины и так все поняли: она ему очень дорога, это память о жене. При упоминании о ней он даже увидел ее со спины: как ловко и ритмично она работает ногой и строчит что-то белое: платье или кофточку.
Вздохнув, он уже взялся за свой увесистый мешок, но затем передумал и предпочел начать совсем с другого. Он встал и траурным голосом спросил:
— Где ее нары?
Все догадались, о ком речь, Чувашка указала конкретно. Он подошел и уставился на прикрепленную кнопкой на уровне его глаз фотографию с уголком: здесь она совсем молодая, красивая и улыбающаяся. В то время, наверно, думала, что и жизнь всегда будет улыбаться ей. А видишь, как вышло. «Вот что она, обыкновенная учительница, сделала плохого фашистам?» Ответа он не нашел, да и не мог найти, потому что даже представить себя не мог в роли фашиста, тем более понять и хоть как-то объяснить подобное зверство. Тогда он склонил голову и даже мысленно притих — ни о чем не хотел думать. Как ему хотелось отстраниться от всего земного и трагичного. Он застыл и таким образом в полном отстраненном одиночестве почтил ее память минутой скорбного молчания. Она стала первой жертвой фашизма на этом крошечном уголке планеты.
Вдруг что-то больно кольнуло в груди, наполненной горькой тягучей печалью. Вернувшись в мирскую жизнь, он повернулся и стал глазами торопливо искать Мартину Аксман, скрывавшуюся под именем Марта. Но в череде других ее лицо словно не хотело попадаться ему на глаза. Тогда он вспомнил, где ее нары, и, делая вид, что нервно прохаживается, направился туда. С верхнего яруса из темноты на него уставились два знакомых черных уголька: они горели даже в этой убийственной тьме, напоминая, что еще живы. Ощутив облегчение, Егорыч откровенно обрадовался, но открыто выразить свои чувства не посмел — только на мгновение приветливо сомкнул веки, тем самым послав ей знак одобрения и поддержки, после чего быстро развернулся и направился к печке, где всех ожидали приятные известия. Да, именно сейчас он решил вручить этим подавленным женщинам подарки и хоть как-то подбодрить их. А они молча и как-то по-монашески смиренно следили за каждым его шагом. Все до единой притаились, словно мышки, и кротко с нетерпением ждали: наверняка Егорыч пришел не просто так, раз рисковал своей жизнью. Уж кого-кого, а его немцы с превеликим удовольствием повесили бы после страшных пыток.
А он, живой и здоровый, вернулся в поселок, дав понять, что он его не забыл и по-прежнему считает своим. Да и поселок, судя по всему, рад был такой встрече и даже внешне как-то изменился и оживился, намекая, что твое законное место еще не остыло. А капитан уже переключился на более серьезные дела.
— Мы не можем спокойно смотреть, как убивают наших граждан. Этим мы, большевики, и отличаемся от тех беспартийных, которые желают тихо отсидеться в тени: лишь бы нас беда не коснулась, а на остальное наплевать. К сожалению, есть и такие. Что ж, насильно мил не будешь. Мы же совершенно не такие: не безразличны к судьбе своей Родины и каждого гражданина, поэтому должны мстить и делать все возможно, чтобы приблизить нашу победу. — Он достал газету и развернул, уже четко зная, какой абзац должен прочитать. — Вот что сказал об этом товарищ Сталин:
Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране... Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными, или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу.
Каждая из присутствующих с учетом происхождения и жизненного опыта обладала богатым как личным, так и историческим прошлым. Выслушав, они чрезвычайно оживились и снова загалдели. Некоторые откровенно радовались.
— Вот видишь, Гитлер и о нас подумал, раз хочет восстановить царизм и власть помещиков. Сам же об этом только что заявил. Так что нам с вами не по пути, — от имени своего сословия и других представительниц класса имущих — бывшими они себя не считали, — рубанула ему осмелевшая Помещица.
Удивленный Егорыч возмутился.
— Глупые. В его заботе вы уже убедились. А будет еще хуже, до полного истребления.
— Не верим. С каждой из нас разберутся, и все в нашей жизни наладится. Иначе зачем же они пришли сюда.
— Уж точно не ради вашего благополучия. Хотя некоторых понять можно. Как говорится, была бы хорошая должность, а желающие хорошо намылить ей спину всегда найдутся. Так вот, поверьте мне, вы совершаете самую серьезную ошибку, которая называется политической близорукостью и глупостью. А чтобы победить глупость, сначала надо объявить ей войну.
— Так за что ты нас призываешь воевать? За прежнюю власть? Мы и без тебя знаем, что в России много богатых мест, но еще больше бедных людей, — с небывалой радостью съязвила Инка. Судя по ее виду и откровенной браваде, она была довольна собой.
— Да, мы небогаты, как хотелось бы, зато большинство из нас счастливы. Нам есть для чего жить и ради чего погибать. А вот вы действительно бедные, прежде всего душой и идейно.
— Ты что хочешь этим сказать? — вспыхнула Гангревская, от злости ее руки и подбородок задрожали.
Стоявшая рядом с ней Гребешко поняла это по-своему и с великим удовольствием объяснила:
— Если тебе плюнули в лицо — подумай: стоит ли спешить вытираться.
Проворная Шурка в это время уже подкралась к пекарне. Только она слегка приоткрыла дверь, как в образовавшуюся щель плотной насыщенной волной хлынул аппетитный запах свежей выпечки. Секунды назад вынутые из печи горячие буханки вызвали в голове легкое помутнение. Она проглотила обильную слюну и подумала: «Неужели я так никогда и не наемся вдоволь? Почему мне всегда хочется есть? Может, это болезнь?»
Пока в бараке разгорелся нешуточный спор, к выходу незаметно направилась Инка. Она уже накинула платок, однако у самой двери из темноты вдруг вынырнула Генеральша и выросла на ее пути.
— Гангрена, нечистая сила, ты куда? Здесь такая жаркая дискуссия, а ты бежать собралась. Как же без тебя?
Сначала Инка растерялась от такого прямого вопроса, но тут же смекнула.
— Да я к нашим за хлебом... Я быстро, до пекарни и назад: вот увидишь, одна нога здесь — другая там, — шепотом стала оправдываться Инка: это было не похоже на нее, что только усилило возникшее подозрение.
Встретив издевательский недоверчивый взгляд, она попыталась обойти неприступную Генеральшу, а та тихо, но вразумительно приказала:
— Замри, милосердная ты наша, и не рыпайся. Без тебя найдутся гонцы — и ты им не ровня.
Мелькнувшая на лице растерянность мгновенно испарилась, и в глазах нетерпеливой Инки сверкнуло откровенное ожесточение. Даже голос изменился, словно поспешил продемонстрировать свою грубость.
— Да я так, прогуляться, чтобы только не видеть эту большевистскую рожу.
— Потерпишь. Теперь не больно часто приходится. Лучше послушай, и намотай на ус.
— Да что хорошего ждать от этого шелудивого бродяги? Может, последние новости от лесного лешего? Так я к ним равнодушна.
— Что скажет, то и услышишь: твоей пустой башке все полезно. А то в ней один шальной ветер гуляет.
— Так что, мне теперь и выйти нельзя? У меня там дочь одна... Да кто ты такая?.. — взъелась Инка. — Ишь раскомандовалась...
— Вот уйдет он, тогда и прогуляешься: может, на немцев нарвешься. Ты потерпи: успеешь еще пулю получить. Мне кажется, что сейчас произойдет что-то очень интересное — не пропусти.
В это время сзади дверь распахнулась и влетела запыхавшаяся Шурка с тремя караваями, прижатыми к груди.
— Тепленькие! А еще немного картошки прихватила и соль. Но и это не все.
Она развернула полотенце, а там: булки, пироги, крендели... и все это пахло довоенным праздничным домом. Это ощутили все, и на душе так стало тепло и приятно, будто побывали в родном детстве и юности. Егорыч склонился, вдохнул полной грудью и задержал дыхание, чтобы продлить это наслаждение. Затем чистосердечно поблагодарил и спросил:
— Откуда? По поводу чего?
— Да завтра кое у кого юбилей, — выдала тайну Шурка и искоса взглянула на притихшую Эсерку. Заметив в глазах Егорыча некое замешательство, она заверила: — Не беспокойтесь, всем хватит. А вы в дороге немного побалуете себя.
— Кира Дмитриевна, я вас завтра не увижу, поэтому заранее поздравляю. Берегите себя. Вы еще нужны будете нашей стране.
Он по русскому обычаю три раза поцеловал смущенную Эсерку и крепко обнял ее худое тело.
Взбешенная Инка фыркнула и исчезла с барачной арены, где разворачивались сентиментальные события, скрывшись в непроглядной тьме своих нар. А находившийся в центре всеобщего женского внимания Егорыч вернулся на свое место и разложил перед собой белоснежные с розово-огненным отливом треугольники, они напоминали живые крылья, которые из разных уголков Советского Союза только что принесли всегда желанные семейные весточки. С каким волнением все уставились на этот малюсенький клочок-пенек, заваленный долгожданными письмами. Все покинули свои насиженные и належанные нары и замерли в волнительном ожидании. С каким огромным нетерпением они жаждали услышать свои фамилии или имена. В этот момент ни одна душа не обделила себя большой или хотя бы хрупкой, но все равно надеждой и ждала: немного осталось.
Как же хорошо Егорыч понимал этих женщин, поэтому не рискнул испытывать их терпение и приглушенным голосом стал выкрикивать. Никто не заставлял себя долго ждать, и каждая с превеликой радостью подбегала, хватала треугольник, сухо благодарила, бережно прижимала к груди или целовала, после чего также быстро удалялась, желая раствориться в привычной темноте, которая в этот миг казалась почти домашней и уютной, чтобы мысленно повидаться с родными и погрузиться в свои сокровенные размышления. Вот где в полной мере проявляется сила родства, и даже в этих коротких, скупых фразах открывается такая глубина чувств, насыщенных собственным воображением, что можно целые романы писать.
— А мне? — спросила Графиня, когда письма закончились.
— Графы и графини живут по графику, но сейчас не их время, — съязвила Полька.

ГЛАВА 31



В казарме воцарилась такая неестественная тишина, что писк комаров и полет мух были слышны. Их нарушал только скрип нар, поскольку спокойно и неподвижно читать письма из дома просто невозможно. Однако в руке Егорыча остался еще один треугольник, которого тоже с нетерпением и последней надеждой ждали остальные женщины, пока лишенные сегодня праздника. И каждая из них не теряла надежду, что оно может оказаться для нее. Но капитан, словно сознательно издевался над ними и чего-то тянул. Затем от волнения кашлянул в кулак и произнес:
— Не хотел вам говорить, но придется. Давайте заодно помянем добрым словом всем известного почтальона Прохора Коробейникова.
— Что, и его повесили? — воскликнула Помещица и, испугавшись своего ужасного предположения, прикрыла рот рукой. Суровая Барыня взглянула на нее и беспощадно резанула:
— Значит, было за что. Только красные могли ни за что.
Единственному из присутствующих мужчине не хотелось вступать с ней в полемику — не время да и бесполезно, — поэтому он только отметил про себя: «Когда темные дела шьются белыми нитками, тогда и появляются уголовные дела и грубые рубцы на сердце». А она не скрывала своей агрессивности.
— Егорыч, ты что на меня так уставился, будто я тебе что-то должна?
— Смотрю на вашу впечатлительную грудь и робею от своих впечатлений. Заодно завидую вашей природной гордости. — Лицо кокетки расплылось в широкой улыбке, а Егорыч неожиданно для всех добавил: — Одно плохо — не повезло им с головой.
Она вспыхнула от негодования, ее губы задрожали от злости, но ничего подходящего в ответ так и не подобрали. А он, демонстративно отвернувшись, сразу забыл о ней, так как представил скорченное тело Коробейникова. В груди снова неприятно защемило.
— Нет, они его не повесили, а расстреляли прямо на дороге. За что? За то, что вез вам эти письма, но... — после паузы он продолжил совсем другим голосом. — Так и не довез. Я случайно обнаружил его труп и сумку.
Всем показалось, что в бараке стало еще темнее, словно в нем воцарилась мертвая тишина, лишь изредка прерываемая всхлипываниями слишком восприимчивых женщин. А деликатный Егорыч не торопился обрывать эту всеобщую временную безжизненность, одновременно позволив рыдающим вволю высказаться подобным образом. Сложилось впечатление, что он словно чего-то выжидал в поисках подходящего момента. Гангрена припомнила случай, когда она год назад прямо спросила Коробейникова:
— Не устал? Сколько можно тебе мотаться туда-сюда?
— Я с превеликой радостью бросил бы все, да, боюсь, жена и страна тоже бросят меня. И куда я тогда?
— На свалку, — бесцеремонно и грубо бросила она ему в лицо, решив выместить всю свою злость на этом внешне безобидном старике, который уже более полугода не доставлял ей ни одной весточки.
Выдержав паузу, Егорыч неспешно подошел к Барыне.
— Анна Селиверстовна, а у меня и для тебя подарок. — Она загорелась, ее брови дернулись и застыли в изумлении. — От сына. Сколько ему?
Она даже затряслась, будто никак не хотела верить ему.
— Двенадцать! — как-то торопливо и с волнением ответила она, а нетерпеливая рука потянулась к желанному треугольнику.
— Надо же, а уже герой! Гордись!
Последние слова вызвали в ее сознании не столько недоумение, сколько вспыхнувшее беспокойство. Она застыла в полной растерянности и не понимала, о чем он толкует и к чему эти вопросы. И тем не менее душа ее торжествовала — любой матери приятно услышать такие слова.
— Сразу видно, хороший он у тебя, правильный! Можно не только позавидовать, но и поучиться.
Схватив дорогое послание, она бросилась к своим нарам, а Егорыч в это время посвятил себя Генеральше: вплотную приблизившись к ней, он как-то невесело улыбнулся, словно извинялся, и незаметно достал из грудного кармана еще одно письмецо. Она опустила взгляд и с радостью схватила еще теплый треугольник, адресованный лично ей. Момент его передачи никто не видел, а для любопытных глаз надежным щитом стала широкая спина. Что она надежная, Генеральша не сомневалась. Но к чему такая таинственность и эти меры предосторожности, она пока не догадывалась. Однако, если Егорыч считал, что они необходимы — а ему она всецело доверяла, — значит, так надо. Кроме тех, кто с завистью и озабоченностью погрузился в свои безрадостные мысли, все остальные — осчастливленные посредником-письмоносцем — были увлечены своими личными раздумьями, приятными воспоминаниями и невольно нахлынувшими заботами и переживаниями. Чтобы не мешать им, Егорыч на ухо прошептал Генеральше:
— Среди вас завелся предатель. Никому не доверяйте. Мой вам совет: ни с кем не делитесь своей радостью относительно мужа, что он реабилитирован, что ему вернули все награды, звание, что он на фронте. Если немцы узнают, то могут шантажировать его... там на фронте. Для этого и существует разведка. Да и вам не поздоровится, но уже от местных головорезов. Лучше прочитайте и сожгите — так надежнее.
Этих сухих и не совсем понятных слов ей уже было достаточно, чтобы оказаться на седьмом небе. Как же обрадовалась она за мужа: все-таки есть в жизни справедливость! Хотя в тот момент она еще не могла до конца осознать и оценить так внезапно подаренную ей новость: какая же это радость, узнать о том, что муж на фронте и наверняка на передовой. Значит, во всем разобрались и ему снова доверяют! Но там же война, и в любую секунду можно погибнуть! Вот и выбирай, где лучше — отсидеться на зоне и спокойно ждать победы тех или этих или все же предпочесть вернуть свое честное имя и уйти на фронт, где каждую минуту подстерегают опасность и смерть. Но ведь ему не надо смывать кровью свою вину: он ни в чем не виноват перед своей Родиной. Но это сейчас не так уж и важно, кроме него и ее. А для него теперь главное — выжить и победить. Если что, война все спишет. И только после победы окончательно разберутся и каждому воздадут должное. По заслугам! Так получается, что проклятая война всех рассудит: кому грудь в крестах, а кому могилы в крестах или в звездах.
Пока она пребывала в глубоких суетных размышлениях, он глядел на ее постаревшее лицо и думал: «Сколь же тебе пришлось пережить! А сколько еще предстоит! Но ты, русская женщина, обязательно выстоишь, я верю в тебя. Ведь мы с тобой союзники, и Родина у нас одна!»
Она же с какой-то душевной теплотой произнесла:
— Спасибо! — После натуженного выдоха сразу помрачнела. — Как же ты был прав относительно немцев. А мы тебе не верили, не слушали, и только теперь начинаем понимать всю трагедию, которая свалилась на наши головы. Да, да, беды и проблемы с первых дней обрушились на нас и продолжают сыпаться... Мы в жуткой растерянности, даже не знаем, что делать. Прости за всех. Представляю, каково было тебе выслушивать наши бредни, унижения, оскорбления... И даже откровенные угрозы. Ты уж береги себя, не пропадай надолго.
Он пообещал, а сам вынул из-за пазухи сложенную в несколько раз газету «Красная звезда» и протянул:
— Надежно спрячь. И еще. Сейчас уже темно. А завтра с рассветом на всякий случай пройдитесь ветками по земле, чтобы не осталось моих следов около барака, ставшего для вас тюремной казармой. А то мало ли чего.
Она с пониманием подмигнула и едва заметно кивнула. Приободрившись, он выскользнул в образовавшуюся щель, чтобы тут же раствориться в притаившейся ночи. Однако насладиться ее прелестью не удалось: почему-то вспомнил про повешенную Лизу-Изольду, и взбунтовавшаяся в нем кровь потребовала отомстить. Нельзя прощать подобные зверства, особенно на родной земле. Непреодолимое желание что-то сотворить в нем так укрепилось, что отяжелевшие ноги просто не слушались: не хотели уходить и все!
«А что, время подходящее, — признал он, обдумывая скороспелый план. — Да и настоящим оружием пора обзавестись. А у двустволки свое назначение — охота на дичь и дикого зверя. А для охоты на врагов нужно что-то другое, более весомое. Хотя для фашистов сравнение с дикими зверями, думаю, вполне уместно. Тогда тем более надо действовать».
Вдруг сзади послышались чьи-то шаги, он насторожился и затаился. До его тонкого слуха донеслось тяжелое дыхание — он понял, что где-то совсем близко. На всякий случай бесшумно освободился от мешка и ружья. Спустя секунд десять он из кустов увидел немца с карабином на плече и без раздумий бросился на него. Со всей силой вонзив в спину нож, он рукой прикрыл фрицу рот, тот сразу обмяк и повалился на землю. Теперь предстояло быстро смотаться. Но, сделав только один шаг, он застыл в задумчивости: если оставить его здесь, завтра же начнутся допросы, обыски... А это всегда влечет за собой неудобства, нервотрепку и вызывает внутреннюю злость. Ему не хотелось, чтобы женщины потом «обласкали» его недобрыми словами «искренней благодарности». Вытащив из кустов свой мешок и ружье, Егорыч добавил к ним трофейный карабин, а на второе плечо взвалил немца и сразу сморщился: от трупа так несло шнапсом, что даже трезвому носильщику впору закусывать. Но делать нечего, пришлось спешить к реке: это гораздо ближе, чем до ближайшего болота.
Берег встретил ожидаемой пустотой и сыростью. Егорыч действовал быстро и расчетливо. С тех пор как он покинул барак, и полчаса не прошло, а его первая жертва стала полным анонимом, так как лишилась не только верхней одежды, но и документов. Сначала труп отправился по течению в длительное плавание, а следом за ним и его обмундирование, личные вещи. Немцы поищут его, поищут и придут к выводу, что он, будучи пьяным, ушел совсем не туда и заплутался в бескрайних просторах чужого леса, где погибнуть пара пустяков.
«А вот карабин и патроны уже совсем скоро пригодятся. Так что считайте, господа фашисты, начало положено, а что касается продолжения, то оно обязательно последует. Уверяю вас».
Уходить далеко и скитаться по дальней тайге, где не раз хаживал с различными целями, он уже расхотел и решил заночевать недалеко от поселка. Вскоре диверсант протиснулся в густую чащу и сразу скрылся, будто бесследно растаял в уснувшем зеленом массиве, укутанном теменью безмолвной ночи. Сознательно лишив себя ужина, он прилег на сухой мох, но сразу отключиться от обуявших его мыслей не удалось.
«Да, признаю, что мое положение сейчас — не подарок. Но сложное положение — это еще не поражение. Время и бои покажут, кто кого. Я вынослив и целеустремлен, да и союзников у меня предостаточно».
С этой оптимистичной мыслью под неугомонный птичий щебет он и уснул, однако ненадолго, так как словно наяву увидел черные немецкие бомбардировщики, их число нарастало, и скоро они уже тучами вторгались в чистое русское небо. От этого страшного видения, которое его душа не могла спокойно воспринять, поэтому в яростном бешенстве возмутилась, и тяжелые веки распахнулись, а застывшие зрачки с тревогой уставились туда, откуда должна была наплывать смертельная опасность. Он долго всматривался и прислушивался, а грозный небосвод все сильнее набухал ночной багровостью. Только покурив, он немного успокоился, затем снова прилег: только от родной земли он мог набраться новых сил и мудрых мыслей.

Бодрящее утро выдалось ясное, усердно сияло приветливое солнце, старательно окрашивая позолотой потемневший за ночные часы лес. После легкого завтрака, сопровождаемого светлыми раздумьями, Егорыч вдруг представил довоенный парад на Красной площади, где ему дважды приходилось побывать. Может, поэтому он сразу вспомнил вождя и мысленно процитировал его. Сталин не раз подчеркивал, что «искусство большевистской политики состоит в том, чтобы уметь выбрать время и место и учитывать все обстоятельства дела для того, чтобы сосредоточить огонь на том фронте, где, скорее всего, можно будет добиться максимальных результатов».
— Я же не раз читал об этом — и вот, пригодилось, — обрадовался он, машинально приглаживая рукой свои взъерошенные волосы.
Теперь он окончательно определился с целями и задачами и решил немедленно отправиться на охоту... на немцев, которых будет всюду отстреливать. И в первую очередь на трассе. Но где конкретно? Ведь она большая. Мысленно представив ее на карте, он тут же дал себе совет: место дислокации надо выбирать грамотно, чтобы не ошибиться. Иначе эта роковая ошибка может оказаться первой и последней. Как говорил майор Агреков: «Ошибайся сколько хочешь, но только за свой счет и в мое отсутствие». А я этого позволить себе не могу.
Наметив себе план действий, он шел через кедровник и вслушивался в песню игривого ветра, который с радостью вдохновлял его своими странными космическими и очень родными народными напевами. «Значит, мы с ним родственные души», — признал капитан, выражая свое откровенное довольство на лице.

Полицай Редькин хоть и обладал невзрачной внешностью, но среди других сразу выделялся как своим рьяным усердием по службе, так и какой-то болезненной подозрительностью. Он появлялся всюду и всегда очень некстати, за что его прозвали «Чертом». Вот и на этот раз он подкараулил Гангревскую, когда она одна возвращалась с работы. Внезапно окликнув ее, он заставил Инку не только вздрогнуть, но и ойкнуть.
— Здорово, красавица, — просиял он, поправляя свою повязку на черном рукаве. Не обнаружив на ее усталом лице особой радости, он обратился с вопросом: — А чего одна? Не боишься?
Она и на этот раз с нескрываемым безразличием проигнорировала его и хотела продолжить путь, однако он выставил перед ней винтовку, которая напоминала огнестрельный шлагбаум.
— Тебе сколько лет? — потребовал контролер в черном одеянии немедленного ответа.
— Все мои. А ты сколько дашь? — наконец-то продемонстрировала она свой голос, чтобы не показаться немой.
А полицай с серьезным видом оценивал, прикидывал, потом объявил свой легкомысленный приговор:
— Лет 45–50. — Это так задело Инку, что она чуть ли не взбесилась. Ее внешнюю перемену Редькин не мог не заметить и продолжал развлекаться. — Неужели так сильно ошибся и в два раза занизил? Тогда 90!
— Ох ты и сволочь, — не стерпело болезненное женское самолюбие и выплеснулось на безумца. Про себя она добавила: «Чтоб ты сдох, черт немытый».
— Да ладно, я пошутил. Дело у меня к тебе. Серьезное.
— Да пошел ты.
— Куда, в баню? Тогда пошли вместе.
— За баню и дальше к черту на кулички? Нет уж, дуй один.
— Это слишком далеко: без тебя не дойду. Да ты не дуйся, у меня и вправду к тебе важное дело.
— Заруби себе на носу: у меня нет и никогда не будет с тобой общих дел.
— А ты знаешь, что я наделен большими полномочиями? Я ведь могу и взгреть. Так вот слушай и запоминай: если что-то пронюхаешь, случайно узнаешь подозрительное, ты мне шепни на ушко.
— А не оглохнешь?
— И не мечтай. Так что знай: по нашим законам ты теперь обязана. Все обязаны, но все такие темные, что и довериться нельзя. А случиться может всякое: мало ли чего, да будет поздно. И что тогда? Как бы самой не пришлось пострадать за недоносительство.
— Вот что, я тебя разок уже послала, а теперь вынуждена отправить еще дальше? — На окаменевшем лице полицая, напрочь лишенного светлых мыслей, застыли тупое недоумение и обескураживающий вопрос: «Почему?» И она честно ответила:— Мелко плаваешь.
Посчитав, что этого вполне достаточно, Инка резко повернулась и заспешила прочь, вдогонку услышала:
— Как бы потом не пожалела. Я не шучу, в ногах будешь валяться.

В первый день засады Егорычу не повезло, поэтому он признал его как ознакомительно-разведывательный. Находясь в пассивном состоянии ожидания, он невольно пустился в глубокие размышления.
«Да, пока я один. Но это меня не пугает и не останавливает. Недаром в народе говорят: “И один в поле воин”. А в лесу еще легче воевать. Так что фраза: “И один в лесу воин” — это про меня или про таких, как я».
Он даже не заметил, как небо подернулось густой синевой, не предвещая серьезных изменений погоды. А к вечеру заботливый южный ветер и вправду разогнал легкие облачка, ранее осуществлявшие бесцельные прогулки по бескрайним небесам. Зато несметные тучи ярких звезд, точно карнавальные блестки, усыпали и роскошно приукрасили вечернее небо. В загадочной темноте вдруг снова ожили чарующие звуки, которые в заботах и раздумьях он порой не замечал днем: шелест тайги, осторожный шорох травы и играющих от легкого дуновения веток и листьев дополняли друг друга и вносили оркестровое разнообразие. Но потом все заглушил ночной концерт птиц: видимо, пернатые не терпят серьезной конкуренции. От неповторимой услады голосов притомившийся от затянувшегося безделья Егорыч был не в силах сопротивляться и в состоянии блаженства невольно задремал. Внезапно очнувшись, он с радостью вырвался из ночного состояния небытия, когда новый день уже прочно возвестил о себе. Его ласкало приветливое июльское утро, с серебряной росой на траве, слегка позолоченными вершинами сосен, стойким смоляным запахом, сознательно или бессознательно смешавшимся со свежим лучезарным воздухом. Оставалось взахлеб вдыхать, глубоко дышать и наслаждаться пряными запахами. Хладнокровно отмахиваясь от надоедливых комаров, он продолжал упорно ждать. Когда полуголодное терпение иссякало, наступала пора высказаться справедливому возмущению. Обычно время куда-то торопится, спешит, мудрый человек минутой каждой дорожит. А сегодня все наоборот, но деваться некуда.
К его радости, он все же дождался: на второй день завязался хоть и короткий, но все равно бой.
Тарахтящий шум мотоцикла еще издалека возвестил чувствительную округу, в том числе и лесного воина, о своем торопливом приближении. Снайпер залег на бугорке, который прикрывался низким кустарником. Прислушался: скорее всего, мотоцикл один. А вот и он уверенно летит по трассе: до него метров 50, затем расстояние посекундно сокращалось: 30, 20... Егорыч выстрелил в того, что за рулем — неуправляемый железный трехколесник ткнулся в кювет, но на противоположную сторону. Эхо несколько раз повторило короткий звук выстрела и тем самым воспело победу русского снайпера, а затем тайгу охватила встревоженная тишина. Егорыч терялся в догадках: что будет делать второй? Почему молчит? Или он при падении свернул себе шею? Только об этом подумал, как из естественного укрытия начался беглый обстрел. Пришлось спрятаться и выжидать, когда у немца-смельчака кончатся патроны.
«Не буду до поры до времени проявлять себя: пусть думает, что убил меня».
Началась игра нервов, но фашист-мотоциклист даже не знал, с кем связался — с профессиональным таежным охотником, который умеет часами выслеживать, преследовать свою жертву и выжидать, когда она себя выдаст. Он полагал, что глаза и уши — пища для ума, а язык, руки и ноги — исполнители его идей. На сей раз все выглядело гораздо проще и быстрее: отлежавшись в полном неведении минут десять, очумевший немец вскочил и бросился наутек: тут его и настигла пуля расторопного снайпера. Теперь предстояло избавиться от следов. Вытащив мотоцикл на трассу, Егорыч загрузил трупы в коляску и, проехав километра два, свернул в лес. Следы аккуратно замел ветками, чтобы немцы так и не поняли, в каком месте загадочно исчез трехколесник. Тела немцев нашли свой вечный приют на дне тихого, невзрачного болота — оно всегда умело хранить гробовое молчание. Потирая грязные руки, Егорыч осмотрелся и поразился царившему вокруг почти кладбищенскому безмолвию, которое давило и угнетало. Неприятности преодолевать неприятно, но кто-то должен — без этого жизнь не станет приятной. «Фишисты забыли, что заманчивые перспективы могут заманить и на тот свет. А вот назад дороги нет. Так я им буду напоминать об этом. — Он прислушался и пришел к выводу: — Тишина, лишенная жизни, становится пустотой и ужасной мукой. Что может быть страшнее для живого человека?»
И он поспешил удалиться отсюда, где пахнет удушающим смрадом и смертью. А мотоцикл Егорыч спрятал так надежно, что его в жизни никто не отыскал бы. В непроходимой чаще не только опытному человеку — запряженной телеге, и то есть где схорониться. А уж его — совсем плевое дело. Но самым ценным для капитана была не хваленая немецкая техника, а стационарный пулемет с патронами и два автомата, которые были существенным приложением к нему.
— Вот теперь я вооружен до зубов, можно смело вступить в бой с целым подразделением противника, — радовался Егорыч, складывая в прохудившийся мешок — другого просто не оказалось — большой пакет с сургучной печатью и документы утопленников. — Они им уже не пригодятся, а мне для учета. Как говорил Владимир Ильич, социализм — это учет.
Вдруг напомнило о себе неприятным гнилостным запахом болото, где нашли свой позорный приют немцы.
— Это мой личный ответ на навязанную нам войну, мой ответ на вашу смерть, которую вы принесли на нашу землю. У меня своя война, освободительная, справедливая, мстительная, и каждая последующая схватка и сражение после себя будут оставлять трупы оккупантов, что будет только оправдывать мои решительные действия и приносить моральное удовлетворение. Клянусь быть беспощадным.

ГЛАВА 32


Полковник Бергман не являлся провидцем, но на душе чувствовал что-то неладное. Причина его необъяснимого беспокойства прояснилась сразу после звонка генерала Дресселя.
— Буркгард, ты получил приказ?
— Нет, — заерзал в кресле полковник, предчувствуя беду.
— Я отправил к тебе мотоциклистов с пакетом. Тогда где они? Может, сломались по дороге или... — Собственная догадка сильно огорчила его. — Тогда это катастрофа.
— Господин генерал, вы имеете в виду партизан? Так, у нас их нет, уверяю вас.
— Это вам кажется. Если у нас есть, то и вас должны... От русских всего можно ожидать. Поэтому их надо беспощадно уничтожать и уничтожать, — с раздражением выпалил Дрессель. — Вчера мне звонил старинный приятель, который сообщил, что фюрер так сказал в его присутствии: «Эти народы — он имел в виду население Советского Союза — имеют одно-единственное оправдание своего существования: быть полезными для нас в экономическом отношении». Как видишь, совсем немного. И не более.
— Я понимаю, господин генерал. Так что будем делать?
— Этот приказ секретный, и если попадет к русским, то... Вот что, немедленно отправляйте солдат, а я отсюда вышлю. Они должны благополучно встретиться или наткнуться на место катастрофы и организовать преследование партизан. Мы должны их обезвредить и вернуть пакет: там приказ из Берлина.
Две усиленные немецкие группы действительно встретились на проклятой трассе, однако ни те, ни другие на своем пути не видели мотоцикла. Да и солдаты словно сквозь таежную землю провалились. Из-за их таинственного исчезновения преследование не состоялось.
На следующий день генерал Дрессель и полковник Бергман подвели неутешительные итоги. Обоих волновала как судьба секретного документа, так и загадочная пропажа посыльных. Как ни печально, а докладывать в Берлин все же пришлось, списав все на действующий в этих местах крупный партизанский отряд, уничтожение которого требует задействования крупных сил.

А Егорыч даже не подозревал, что доставил немецким чинам столько хлопот и неприятностей, что у некоторых даже вызвал жуткое раздражение. После удачной операции он с легкой душой пребывал на безопасной заимке, так далеко от фрицев, что на некоторое время забыл о войне. Спокойствие, смешанное с торжеством разума, чувством самосохранения и полной безопасности — вот что наполняло в эти минуты все его безмятежное существо. Да, он умел вовремя расслабляться и отключаться от надоедливых черных мыслей, которые психически слабых и неустойчивых могут доводить до сумасшествия. Иначе в его незавидном положении одинокого волка просто нельзя. А стаю единомышленников и идейных помощников здесь не найдешь, поэтому придется выкручиваться одному. И всё же, несмотря на все трудности, голод и холод, он будет бороться... до конца. Ему припомнился последний разговор с женщинами. Тогда он им прямо сказал:
— Я сын своего времени, а оно любит людей сильных!.. Личностей и героев!
— А нас? — задалась вопросом Купчиха.
Ей с нескрываемым сарказмом ответила Гангрена.
— А где ты видела, чтобы в истории оставляли след муравьи, клопы и моль? Их затаптывают, давят и прихлопывают.
— А я с этим не соглашусь, — возразил Егорыч. — Все люди по природе своей личности... Во всяком случае должны быть такими, только одним удается раскрыться и реализовать себя, а другим нет. Причины разные: трусость и леность, например.
К числу обладательниц указанных качеств никто себя не причислил, но и к личностям не отнесли: явно поскромничали.

Заснул капитан с чувством выполненного долга и проснулся почти младенцем: как же сказывается целебный воздух! Следующий день также оказался свободным от серьезных забот, поэтому был воспринят как заслуженный отдых после удачного боя. Вечер подкрался незаметно и попытался уложить Егорыча пораньше. Однако откуда-то издалека, больше из прошлого, нахлынули воспоминания и беспокойные мысли. Бессонной ночью он принял решение вести дневник, куда заносить свои лесные похождения и обстоятельства, при которых фашисты найдут свою смерть. Сколько продлится война — неизвестно, а полагаться на свою память не стоит. Да и с ним, автором-одиночкой, мало ли что может случиться, а пройдут годы, и после войны охотники случайно обнаружат его документальные записи и узнают о подвигах неизвестного капитана, орудовавшего в этих краях. А это уже история! Пусть и крошечная, но все же история большой войны.
От одной этой мысли ему стало душно, он распахнул дверь, одновременно служившую ему окном в природу, и уселся на высокий порог. Красочное небо словно на праздник вырядилось и ярко вызвездилось, живописный месяц сиял настолько ослепительно и весело, что, казалось, он делится с полуночниками своим молодым игривым задором. Некоторые звезды не просто мигали, а подмигивали, точно звали к себе в гости. А он, вытянув ноги и вдыхая полной грудью хвойный воздух, молча любовался этим завораживающим зрелищем и искренне восхищался: нет конца и края сверкающей в вышине красоте и царящей вокруг тишине. Невольно он снова пустился в приятные воспоминания и не заметил, как летняя ночь, едва начавшись, вскоре тихо и без признаков сожаления бесшумно скончалась, уступив место бурному утру, призывавшему не сидеть сложа руки, а активно действовать. На войне не то что день — каждый час дорог. Да что там час, минуты и секунды и то имеют цену... И не простую, а очень дорогую цену — жизни и смерти. «Так стоит ли их транжирить отпущенное нам время и расплескивать направо и налево. И я буду стараться проживать его в борьбе с врагом, с пользой прежде всего для страны и своего народа, потому что я часть его и неразрывен с ним».

Вечером к Попадье, которая уткнулась в какие-то листочки, исписанные мелким почерком, подошла Морячка.
— Ульяна Филипповна, вы чего тут колдуете у печки?
— Сравниваю с народным календарем и делаю прогноз.
— И что же получается?
— Сегодня 7 августа. Анна-холодница снаряжает зиму. Если утренник холодный, то и зима холодная. Какова погода до обеда — такова зима до декабря; какова погода после обеда — такова погода после декабря. Светлая и теплая погода предвещает холодную зиму, а если дождь — зима снежная и теплая. Утро какое было? Прохладное. А весь день был облачным, несколько раз накрапывал дождь. Так что зима обещает быть лютой.
— До зимы еще далеко.
— Не скажи. В этих краях все приходит быстро и происходит неожиданно.
Внезапно услышав за спиной голос Боярыни, Морячка вздрогнула и невольно признала: и вправду все так «неожиданно». А истощенная Боярыня к ней с вопросом:
— Говорят, ты в психушке лечилась? Вот скажи мне: если люди с жиру бесятся, то откуда же в дурдоме берутся худые люди?
Уловив подвох с ее стороны, Морячка резанула:
— Если тебе известны такие подробности, значит, ты сама там побывала, так что тебе виднее. И отстань от нас, мы как раз о твоей судьбе колдуем. Сейчас все решится: жить тебе или нет.
— И что там? — проявила она неподдельный живой интерес.
— Сразу скажу, пока плохо дело. Иди, иди, не мешай. А мы постараемся, хоть что-то сделать для тебя. Может, даже придется чем-то или кем-то пожертвовать.
Та схватилась за голову и на цыпочках растворилась в полутьме постылого барака.

Насчет неожиданностей Попадья оказалась права, поскольку на следующий день в поселке произошло новое ЧП: исчезла Розалия Николаевская. Немцы хватились ее утром на работе. Оказалось, что цыганка сбежала еще вечером. Куда — никто толком не знал. Или специально не выдали. Фашисты не разбирались и в наказание лишили всех обеда. Взбешенный Бергман так и сказал им:
— Вы стадо, и теперь каждый свинья отвечает за другой свинья.
А нашли ее только на пятый день в 27 километрах от поселка: голодную, ободранную и обессиленную. Приговор палача-полковника был краток и категоричен:
— Высечь и повесить — в назидание другим, — перевел болезненного вида помощник, стараясь повторить агрессивную интонацию беспощадного шефа.
Два полицая на глазах у поселенок прутьями безжалостно секли обнаженную спину Розы, словно пытались проверить ее на прочность: сначала со злорадными усмешками, а потом с диким остервенением. Но она не кричала, не просила пощады, а, крепко стиснув зубы, только мужественно стонала или кусала окровавленные губы. Когда от боли она потеряла сознание, ее облили холодной водой и продолжили сечь. Вскоре взмокшие «борзые» полицаи и сами выдохлись и решили перекурить, но Бергман цыкнул на них, и наглядная экзекуция возобновилась. «Да, у фашистов не забалуешь, не сачканешь. Даже в таких делах», — единогласно признали присутствующие, а у самих сердца сжимались от сострадания к чужой боли.
А затем тело волоком потащили к тому же дереву казни, где еще совсем недавно на суку висела Изольда Львова. Беглянку так и повесили с голым исполосованным торсом. Указывая на нее плеткой, Бергман предупредил:
— Кто попытается снять ее, будет повешен рядом. Пусть напоминает вам.
О чем — и так всем было понятно, поэтому никто не переспросил. Худое тело покачивалось и слегка вращалось на веревке, густые черные волосы, напоминавшие траурную вуаль, прикрывали ее лицо и худые плечи, но они не могли скрыть десятки окровавленных полос на безжизненной спине, до сих пор отдававших неимоверной болью, чтобы навсегда поселиться в добрых русских душах, оплакивающих очередную жертву фашизма. Она ослушалась и своим неподготовленным, но смелым побегом сделала дерзкий вызов ему, за что и поплатилась своей жизнью.
Присутствовавший во время казни черный полковник не скрывал своей злости, о чем свидетельствовал его звериный оскал, наводивший на все живое жуткий страх. Причина банальна — ему сегодня опять крепко досталось от начальства: теперь уже за бесследное исчезновение на трассе мотоциклистов. Он снял фуражку и энергично протер ее изнутри платком. Как только Шурка увидела его бритую голову, сразу полушепотом высказалась:
— В человеке всё должно быть красиво, особенно шляпа, заботливо прикрывающая безобразную лысину.
Кто-то хихикнул, но это не отразилось на всеобщем трауре, — правда, немцев и полицаев это не касалось, — а полковник с бульдожьим выражением важно прошелся мимо притихших и сжавшихся в единую черную массу беззащитных женщин. Он на несколько секунд застыл, стоя спиной к ним, и разглядывал обезображенное тело жертвы. Услышав сзади возгласы, он резко повернулся, словно всем своим видом решил устрашающе рявкнуть. Его нижняя челюсть отвисла, и он с грозным видом что-то прорычал по-немецки. Плюгавый полицай Редькин, кивая маленькой головой с рыжей шевелюрой, перевел:
— Такая участь ждет каждую, кто попытается сбежать или ослушаться немецкого командования. Вы поняли, русские свиньи? — В ответ раздался невнятный гул. — Живо отправляйтесь на работу. Это поучительное зрелище будем считать хорошим обедом для вас.
Лишенные жалкой похлебки женщины повернулись и строем направились в лес. Шли молча, глядя себе под ноги. Генеральша возмутилась и выразила свое паскудное настроение:
— Вот так однажды могут и на кладбище отправить нас строем. Да еще, чтобы сами вырыли могилы и сами себя закопали. Молча и без всяких слез. А мы покорные, мы все сделаем, что нам прикажут.
В ответ — ни слова, все только тяжело вздыхали и сопели себе под нос.
А Гросс направился в столовую, где уже находился полковник Бергман, который поделился своими безрадостными соображениями.
— Думаю, что нас ждут большие неприятности. Берлин торопит, требует окончательные результаты лабораторных испытаний — а их пока нет.
— Они там думают, что все так просто. И мы здесь ничего не делаем. Видимо, уже научились у русских дурака валять. А ведь это же наука, очень сложная и опасная для здоровья. Чуть что-то не так — и все: нас нет. В таких делах нельзя спешить, подгонять результаты и заранее все предвидеть. Тут нужна кропотливая последовательность, научный подход, один опыт за другим, и так шаг за шагом... Это вам не фронт, не передовая, где все ясно: здесь мы, а там они, и врага можешь увидеть в лицо или в бинокль. — Он передохнул несколько секунд, всосал в себя воздух и закончил. — Нам нужно время, время. Но где его взять? И все же я уверен, что мы добьемся успеха.
— Они лучше нас это знают и все же требуют, требуют. Я подозреваю, что наша лаборатория не единственная. И мне бы очень хотелось, чтобы мы оказались первыми.
— Ты прав, придется поторапливать наших ученых. Деликатно и тонко — с интеллигентами надо действовать осторожно и очень осмотрительно.
— Не всегда, — не согласился с шефом Гросс и замотал головой. — Иногда можно требовать, жестко спрашивать и даже наказывать.
Больше они не проронили ни слова: каждый уже погрузился в свои планы и не пытался мешать другому. После обеда нетерпеливый Бергман потребовал незаметно доставить к нему Гангревскую. Войдя в кабинет, она испугалась при виде откровенного гнева на его худом сосредоточенном лице.
— Почему ты не сообщила про цыганку? Магдалена, признайся, ты хотела скрыть?
Та вспыхнула, ее нижняя губа задрожала.
— Клянусь, я не знала. Честное слово не знала, — красиво и убедительно лгала Инка, на самом деле она боялась ее проклятия. К тому же Роза ей ничего плохого не сделала, наоборот, во время гадания она предсказала ей о скорой встрече с мужем. А когда пришли немцы, Николаевская прямо предупредила:
— Если ты меня сдашь, тебе и мужу конец.
Как после этого выдать ее и тем самым лишить себя приближающегося счастья. Она была уверена, что все обошлось бы, если бы эта дуреха не совершила глупый побег навстречу смерти. Этим она подставила не только себя, но и ее.
— Не верю, — вскипел полковник. — Чтобы жить в одном бараке и не распознать еврейку и цыганку — просто невозможно. Да у них на мордах все написано.
— Значит, я не разбираюсь. Меня же не учили, как вас, — оправдывалась Инка-Магдалена, а сама прекрасно знала: красивая женщина, как сыр в мышеловке, — может быть приманкой. Но пока у нее ничего не получалось. — Я даже не знаю, как искупить свою вину.
— Корошо, я дам тебе шанс искупить ее.
— Я всегда готова. Иногда мне кажется, что внутри меня проснулась до того годами спящая женщина и грубо разбудила меня, а зачем и сама толком не знает. Вы только скажите, что я должна сделать. Во имя Германии я на все согласна.
Такой ответ устроил Бергмана, он вызвал черного полковника и потребовал подробно проинструктировать русскую при проведении чрезвычайно важной операции.

А Егорыч к этому времени в общей сложности провел уже три успешные вылазки и нанес немцам ощутимые потери. Поэтому-то полковники так негодовали. Но он ни о чем даже не догадывался. Чтобы хоть чем-то занять себя, он стал ножом резать густую и высокую траву. Постепенно куча росла и соблазняла его заночевать прямо на ней. И он не удержался, а заодно решил порадовать себя уникальными картинами звездной ночи. Укладываясь, он представил себя на сеновале: только запахи были совсем другими — свежими и чистыми, как сама девственная тайга, как богатое светлячками небо. Вдыхая аромат сочной травы и целебный воздух бескрайнего леса, он уставился в небесные просторы и с радостью пустился в глубокие размышления.
«Что же представляет собой человек в этой вселенной и множестве неведомых Галактик? История человечества в масштабах космоса ничтожна, а роль каждого человека — микроскопична. Казалось бы, зародилась жизнь, мы развились, добились цивилизации, ну и живи, радуйся и наслаждайся. Так нет, нам надо воевать, убивать, завоевывать... чтобы потом эксплуатировать, унижать, превращать в рабов. Зачем? Ведь все люди братья! Нет, оказывается, не все — кто-то непременно хочет быть старшим и господствовать в мировом масштабе. — Егорыч сразу представил ненавистный портрет Гитлера и взялся за нож, чтобы запустить его в цель, так хотелось угодить прямо в усики. А что, неплохая мишень, отвлекся он и снова вернулся к более глобальным вопросам. — Мы даже с природой вступили в конфронтацию, стараемся и ее подчинить. Зачем? А почему нельзя мирно сосуществовать? Нет, мы так не можем, нам нужна баснословная прибыль, поэтому мы уже привыкли нещадно эксплуатировать ее, одновременно гадить и вредить. Так кто мы после всего этого? Дикие и беспощадные варвары. А ведь каждый из нас капелька в огромной реке жизни. Забыли, что жизнь только на нашей крошечной планете — о других фактах пока неизвестно, — и вместо того чтобы серьезно осознать это, гордиться и объединиться всем миром, мы сражаемся и уничтожаем друг друга. Вот и получается, что человечество пишет в основном воинственную историю, потому что, сколько оно существует, столько и враждует, воюет. А потом ушлые ученые переписывают мировую историю и пытаются со своих конъюнктурных позиций или по велению всесильных правителей оправдать насилие и массовые уничтожения. Нельзя так жестоко и легкомысленно относиться ни к истории, ни к будущим поколениям. Как бы потом жалеть не пришлось».
Вскоре его уставшие веки сомкнулись, и он с такими безрадостными мыслями совсем неожиданно для себя погрузился в дремоту. Кипучее утро потревожило его только около десяти часов, когда давно воспарившее над вершинами деревьев солнце с любопытством заглянуло за лесной домик, где царила блаженная прохлада. Озорные лучи быстро оттеснили дремотную тень и с бодрой радостью осветили его лицо, пытаясь распахнуть чувствительные веки. Он торопливо встал, широко улыбнулся новому дню, потянулся и энергично стал выполнять гимнастические упражнения.

По распоряжению коменданта по вечерам поселенки должны находиться только в бараке, поэтому, чтобы не умереть со скуки, каждая старалась найти себе индивидуальное занятие. Некоторые с удовольствием читали и перечитывали любимые книги, тем более что выбор теперь был сведен к минимуму. Другие что-то штопали и зашивали. А третьи, такие, как Ирма Котова, предавались ярким воспоминаниям. Вот и на этот раз она, прислонившись к печке, с приятным хрустом потянулась и продемонстрировала сладострастную истому. Глядя на нее, сидевшие рядом женщины переглянулись.
— А что, мне нравилось с ним, со своим военным атташе. Всем хорош! Одним словом, красавчик! — Она припомнила день знакомства и словно озарилась, представив открытую улыбку и горячие губы американского дипломата. — Да уж лучше с ним, чем с нашими жадными и никчемными вояками. У этого офицерья только одно на уме, они в своих взглядах даже не скрывают откровенных желаний. А он совсем другой, он умел незаметно и совсем ненавязчиво пленять, галантно ухаживать, заразительно веселиться и делать роскошные подарки. У него это получалось так неожиданно и всегда вовремя. Он в шутку обычно говорил: «Все говорят, что деньги — это грязь, а купаться в них все же хочется!» Или: «Были бы деньги, а любимая женщина всегда найдется!»
Генеральша не выдержала:
— Говорил-то он одно, а вот думал совсем о другом и под словом «любимая» имел в виду «дешевая». Да, да, не удивляйся. Глядя на тебя, невольно приходишь к мысли: одни живут по Конституции, а другие зарабатывают проституцией. Мне казалось, что советская власть с этим пороком окончательно покончила — оказывается, я заблуждалась.
— Да ну тебя, вечно ты все испортишь. Ох и любишь ты своей прямотой портить людям праздники. — Упрекнув Генеральшу, Котова прислонилась спиной и затылком к печке и сомкнула веки. — К сожалению, общались мы нечасто, но при каждой встрече он обязательно приглашал пообедать в ресторан, а также на увлекательные экскурсии и романтические прогулки. Мне с ним было приятно и легко, он шутил, забавно смеялся, рассказывал много интересного. Иногда мне казалось, что мы любим друг друга — вот как притянуло к нему и так сильно засосало, что я уже не могла выбраться из сложного и стремительного водоворота ярких событий! Я думала, это будет продолжаться вечно, но у сказочного счастья недолгий век. Вскоре его быстро выдворили из СССР, говорят, за шпионаж. Но я о его делах ничего не ведала и даже не догадывалась, и он меня ни о чем не просил. Мы только славно развлекались и мило забавлялись, хотя догадывались, что наши взаимоотношения временные, что у нас нет и не может быть общего будущего. Ведь мы относительно друг друга иностранцы, у нас разные национальности, гражданство, и за нами разные государства со своими законами и моралью. А значит, мы чужие: как же горько это осознавать. Хотя я против такой чиновничьей постановки вопроса, ведь, по большому счету, для высоких чувств и любви разве это препятствие?
— Вон о чем заговорила: о «высоких чувствах». Ты же сама чистосердечно открылась и признала, что была для него раз-вле-че-нием. Так стоит ли так низко падать, чтобы потом осознать это и горько сожалеть? — с укоризной спросила Артистка.
— И радуйся, что он ничего тебе не поручал... А если б ты хоть что-то сделала... — Купчиха выразительно вытаращила глаза, — то оказалась бы совсем в другом месте. Так что, считай, повезло тебе. Да и языком, видимо, в свое время лишнего не болтала. Не как сейчас.
— Да как ты могла?! — выразила свое презренное негодование Шурка, будто находится на комсомольском или профсоюзном собрании. — А впрочем, что с тебя взять... Если женщина говорит, что ей надоело быть проституткой, — не верьте, поскольку не будет она заниматься тем же самым бесплатно. А подарочки-то, сама говоришь, любила.
— Х-м. Мне что, жалко своего молодого и красивого тела? Да ничуть. Чего ему даром пропадать и увядать в самые цветущие годы? Умные люди говорят: «Не ограничивай себя и не станешь ограниченным. Человек должен жить с удовольствием и умереть от удовольствия».
После этих смелых слов, оправдывающих ее разгульное поведение, снова проявила себя рассудительная Генеральша:
— Чего ты несешь, Шмара? Неужели ты не испытываешь элементарного угрызения совести?
— Нет. Хотя и рискую загрызть себя... в старости, что недолюбила, недогуляла, не насладилась. А вот без зубов легче всего говорить об угрызениях совести: при любом раскладе живой останешься. Возьмите Боярыню — ей подобное самоубийство никак не угрожает.
Та в ответ собиралась выплеснуть что-то обидное, но тут же потеряла промелькнувшую в голове мысль-огрызок. Поэтому для всех по-прежнему осталась неприметной, а персонально для себя адресовала чью-то чужую фразу, которая запомнилась еще с предстарческих времен: «Мы слишком часто говорим о своей памяти, потому что забываем, что никогда не прекращаем о ней говорить». Однако вместо нее нашлись другие.
— Ох ты, какая цыпа... А впрочем, ты не цыпа, а самая настоящая индюшка, — сделала сравнение Шурка, которая индюка-то видела всего два раза в жизни.
— Мое тело, что хочу, то и делаю с ним, — отбивалась от нападков Котова.
— А не боишься, что на мясо пойдешь?
— Нет. После того, что я прошла, мне уже ничего не страшно. — Она задумалась и привела заученную в юности фразу: — У каждой любви своя радость и своя печаль, но нам потратить время на всю гамму чувств не жаль. Так что я ни о чем не жалею: что было, то было, и теперь это из моей жизни и личного дела не выкинешь. Как говорится, впечаталось на всю жизнь!
Обычно спокойная Колдунья тоже не сдержала себя.
— Стерва ты! Да какая там любовь!.. Ты для него московская подстилка. К тому же хочу напомнить: болтливость — это болезнь, приносящая вред всему живому и не живому. Так что зря тут раскудахталась.
— Любовь — это полет души на седьмом небе, откуда хорошо виден рай, — как-то артистично и возвышенно произнесла Философ. — Признайся, ты видела рай? То-то... Значит, плохо твое дело. Использовал он тебя, а ты его. И все это произошло на грешной земле, поэтому туда ни сейчас, ни на том свете не пустят.
С ней согласилась Генеральша, направившая на нее указательный палец, словно взяла на мушку.
— А заодно ты была для него прикрытием. Дура ты! По-моему, это о тебе сказано: потеряв репутацию, девушка легкого поведения с легкостью отдавала всем честь. И дело не в теле и даже не в твоей глупой голове... Получая дешевые подарки и грязные деньги, ты же... — Она от волнения закашлялась, потом продолжила: — одним словом, обретая что-то таким образом, ты теряешь гораздо больше.
— Например?
— Прежде всего уважение... Даже к самой себе. Ведь честность, совесть, нравственность не купишь на эти американские подачки. Жаль, что ты до сих пор это не поняла, но запомни: глупая молодость быстро увядает, на смену ей также быстро приходит мудрая старость: вот она-то и даст тебе объективную оценку. Как бы потом плакать не пришлось.
— Да что ты меня пугаешь? Уж со своей старостью я как-нибудь разберусь, а надо будет — и договорюсь. Если доживу, конечно. Уж не знаю, как он, а я любила его. Во всяком случае тогда мне так казалось.
— А он? Вряд ли. — Засомневалась Клавдия Борисовна. — С неразделенной любовью живут только жадины.
— А вот я и с такой неплохо уживалась. А вот с нашей горячо любимой партией и властью — никак не получалось. Поэтому в отдаленное будущее не заглядываю. Бедная старость живет только на развалинах и свалках неблагодарного общества! А у нас было именно такое, от него мы все и пострадали.
— Ты бы лучше попридержала свое мнение в одном месте, пока оно там не сгниет, — серьезно предупредила ее Генеральша. — Лучше не заостряй особое внимание на острых вопросах, если сама тупая.
— Не хочешь про политику, тогда давай вернемся к любви. Так вот, мне сейчас так любить охота... и чтобы навсегда! Мама говорила мне, еще девчонке: «Есть множество способов завоевать любовь, но нет ни одного надежного, чтобы удержать ее». Ей тоже не повезло, она так всю жизнь и прожила без любви: ведь отец у меня был самый настоящий деспот. Да еще ревнивый до ужаса.
А Генеральша уже не слушала ее и размышляла о своем: «Каждый пожилой человек слегка упрекает свою молодость и крепко ругает чужую. Почему? Да потому, что себя мы всегда любим чуть больше. А эта Шмара от себя просто без ума. Она и под любого немца ляжет, а значит, может предать и нас и Родину».


ГЛАВА 33


А
Егорыч в отличие от женщин на месте не сидел — он же вольный орел! Прекрасно зная эти места, он припомнил, что на трассе в 52 километрах от райцентра в лесу есть небольшой мост. Чтобы навредить фашистам и на какое-то время перекрыть сообщение между поселком и городом, он решил разобрать его или хотя бы привести в негодность. Добирался долго, по пути навестил одну летнюю заимку, где для партизанского отряда он заранее припас инструмент, инвентарь и прочее, а потом километров 20 проехал на трофейном мотоцикле, пока не кончился бензин. «Все-таки не зря я его сохранил — вот и пригодился. А без горючки эта техника бесполезна, придется уничтожить».
Приближаясь к заданной точке, опытный диверсант был осторожен: вдруг немцы охраняют мост. «Элементарная глупость, поспешность или какая-нибудь самая малюсенькая неосторожность, и я могу заранее выдать себя».
Вскоре убедился, что они не дураки выставлять в лесу еще один пост. Его это вполне устроило. Ловко орудуя гвоздодером и топором, он со скрипом освобождал бревна от скрепляющих скоб и гвоздей. Последние по-хозяйски бережно складывал, чтобы прихватить с собой — в лесном хозяйстве все пригодится, — а сами бревна с легким сердцем сбрасывал в речку, отправляя их в свободное плавание. Пусть она уносит их как можно дальше.
— Вот теперь по нему не проедут ни грузовик, ни легковушка, ни даже мотоцикл. А это значит, что движение по трассе будет заморожено. Пусть на несколько дней, но все же. А там я еще что-нибудь придумаю.
Обратно он возвращался с чувством выполненного долга, поэтому дорога ему показалась более легкой.

С приходом немцев письма перестали поступать в поселок, поэтому связь с родными да и со всей страной оборвалась. Таким образом, женщины оказались в замкнутом, изолированном пространстве, на малюсеньком таежном клочке, и им оставалось довольствоваться редкой информацией, которую сочтут нужным довести до них немцы или полицаи. Оставалось только предаваться воспоминаниям и читать старые письма, которые невольно уже выучены наизусть. Многим нравилось это скромное барачное занятие, которое позволяло временно отвлечься и чаще всего утешало. Ведь старые письма приятно перечитывать потому, что уже знаешь, чем все закончилось. Однако эта ностальгия по довоенному прошлому действовала по-разному и индивидуально: далеко не у всех она повышала настроение, так как у них в те годы и мучительные дни все рушилось на глазах или становилось туманно-расплывчатым — страна, работа, увлечения, близкие... Где они сейчас, живы ли? Эти повторяющиеся вопросы каждый раз оставались без ответа, и гнетущая неизвестность, напоминавшая бездонную пропасть, в которой нет ни конца, ни обнадеживающего намека на спасение, давила и пугала их.
В этот вечер Дворянка вспомнила свои первые дни пребывания здесь. Невольно перед глазами всплыл Егорыч, с которым она откровенно посоветовалась, что ей надо сделать, чтобы как можно быстрее выбраться отсюда. Он усмехнулся ее наивной откровенности и наглости, поэтому как-то загадочно закачал своей крупной головой.
— Ну, ты даешь, гражданка Столбова. Не успела обжиться, осмотреться, и сразу...
— А что ты хочешь, гражданин начальник, — перебила она его. — Мне уже скоро пятьдесят. А жить-то когда, если я проведу здесь 5–6 лет? И что меня ждет? Так вот, гражданин начальник, потом наступит никчемная дряхлость. А я не хочу спокойно сидеть и ждать ее прихода. Поэтому я готова на все: для меня не только год, каждый месяц важен. А отблагодарить я сумею. Ты только скажи: кому и сколько? И тебя не обижу.
— Какая же ты шустрая и так легко готова расстаться со своим утаенным от следствия и государства богатством, точнее, его частью.
— Не скажи. Я еще толком не знаю, что важнее: деньги или нервы? Однако, когда их трачу, мне становится больно и обидно. А свобода стоит любых денег, даже последних.
Капитан всем своим видом показал, что полностью согласен с этим — у нее в душе сверкнула искорка и затеплилась надежда, — но вслух он произнес совсем другое, чего она никак не ожидала:
— Хочешь все и сразу? Так не бывает: наши законы, да и сама система — это главные контролеры и надзиратели, которые ограничивают наши неуемные желания. Погоня за длинным рублем укорачивает жизнь. Мой тебе дружеский совет, хотя вряд ли мы когда-нибудь будем друзьями: «Не кусай от жизни все — или подавишься, или зубы сломаешь». А относительно твоих дерзких планов сразу уясни: здесь это не пройдет. Так что к начальнику и к другим офицерам не суйся — иначе загремишь за подкуп или взятку. Что касается меня, то будем считать: этого разговора не было.
— И на том спасибо. Выходит, я в тебе не ошиблась. Ты мне сразу показался простым, добрым и человечным.
Как он тогда многозначительно улыбнулся — она даже сейчас вспомнила его удивительное выражение лица, — а потом сказал:
— Самое серьезное заблуждение женщин — это заблуждение относительно мужчин. И наоборот. Таких, как ты, здесь побывало немало, и поначалу все придерживаются о себе очень высокого мнения. У меня же о некоторых сложилось такое впечатление: кто купается в золоте, не забывает принять ванну и в серебре, а затем позагорать на драгоценных камнях. А вот после ареста им приходится резко менять свои прежние барские замашки. И прежняя спесь улетучивается.
— У всех нормальных людей привычка — вторая натура, а у исключительных — первая. Так вот, я отношусь к ненормальным, а с них что возьмешь?
— Вот и я о том же: больные люди!
Дворянка задумалась над последней фразой и признала: он прав, здесь все больные.
Философ тоже долго не могла успокоиться: нахлынувшие чувства и воспоминания не давали ей покоя, а когда только начала проваливаться в бездну однообразной по картинкам дремоты, как где-то совсем рядом услышала хруст. Она насторожилась: кто это? Мыши? И только потом догадалась, что это соседка Синюшкина тайно грызет свой сухарь. Не в силах больше терпеть такое издевательство, Философ прошептала ей:
— У нас на кафедре был один доцент, который всю жизнь фанатично грыз науку и умер от угрызения совести, потому что никогда ни с кем не делился. Так вот, я хочу спросить: «У тебя совесть есть?»
Ответом послужила тишина, нарушаемая посапыванием и отдаленным храпом, но они были естественными и привычными.

О гибели Розалии Егорыч узнал только спустя неделю от Шурки, когда в очередной раз навестил ее подземное хранилище. Увидев всегда желанного гостя, она всем своим видом обрадовалась, но, когда попыталась привстать, сморщилась и ойкнула.
— Что с тобой, боевая подруга?
— Где-то продуло, вот и прихватило.
— Да, ревматизм бьет по пояснице и сердцу, а отражается на лице.
Когда Шура изложила в подробностях о мучительной смерти Розалии, он снова мысленно ругал себя, что не уберег. Сдавив челюсти и, сжимая от негодования кулаки, он несколько раз прошелся взад-вперед. Чуть успокоившись, он представил ее смуглое лицо и черные проницательные глаза. Чуть ли не в первый день пребывания здесь она предложила ему:
— Гражданин начальник, хотите узнать свою судьбу заранее? Чего ждать, когда она сама о себе заявит?
— Нет, — категорично отказался он. — А то неинтересно будет жить. А для меня и сама жизнь, и каждый ее день — это приятные загадки и разгадки.
— Как знаете. Одно могу сказать: жизнь будет богатой на события и испытания.
— Вот и спасибо.
Тогда он улыбнулся и снова заглянул в ее глаза-угольки: даже зрачки не выделялись. А сам сразу мысленно пролистал ее дело: их большой табор много лет кочевал по Польше, а в 1939 году они еле ноги унесли от немцев. Одни ринулись в Россию, другие — в Швецию и другие скандинавские страны. Хоть цыгане в основном неграмотный народ, но быстро наладили переписку с родственниками из Румынии, Венгрии, Швеции, Норвегии, Финляндии... Оказывается, у них родня повсюду! Предприимчивая Роза не только гадала на вокзале, она еще и промышляла по-крупному. А сгорела на золоте: скупала, перепродавала. А это серьезная статья. Барона, ее отца, мужа и других сородичей осудили, а ее — сюда. Это случилось перед самой войной, вот так разбросала их судьба по разным лагерям и поселениям.
Сокрушаясь по поводу ее смерти, Егорыч признал:
«Жизнь непредсказуема. Одни нашли на зоне страдания, а она — мучительную смерть. Но уже при немцах».
Затем он пристально взглянул на свою добродушную собеседницу.
— Где вы храните рабочий инвентарь?
В ответ Шурка уставилась на него с вопросом: зачем, мол, тебе? А он продолжал ждать, и она с легкостью ответила:
— Как всегда, на складе.
— Он охраняется?
— Там же ничего ценного, — удивилась она подобному интересу и тут же оживилась. — Да, чуть не забыла... Кочегарку-то немцы отремонтировали и уже опробовали. Так что у них с этим четко поставлено: слова и желания с делами не расходятся.
Он не среагировал и, сухо простившись, ушел. Подкравшись к складу, осмотрелся — никого. Замок новый, однако он не стал серьезным препятствием: опытный взломщик вскоре проник внутрь. Там насчитал пять двуручных пил, четыре топора, два лома и одну кирку. Ведра и метлы он не считал, а приготовленную к изъятию советскую собственность аккуратно связал и, прихватив лопату, направился к реке. Благосклонная луна высветила ему подходящее место для возможного тайника, и он принялся за работу. Когда экспроприированный у немцев инвентарь закопал, постарался замаскировать подземный тайник, а потом сделал три круга на случай, если собака возьмет след.

О случившемся на следующий день доложили полковнику Бергману — тот от удивления даже привстал. Возмущенные волосы сделали это чуть раньше.
— Как пропали? Кто украл? Кто посмел? Найти и расстрелять, — беспощадно потребовал он, и его кулак грозно упал на кожаную папку для доклада. — Я не потерплю такой наглости у себя под носом.
— Мы пытались, но собака потеряла след, — оправдывался майор Бокк, который даже не подозревал, что эта на первый взгляд пустяковая кража вызовет буйный гнев у шефа, который несколько минут на повышенных тонах распекал всех офицеров подряд, которые почему-то не распорядились выставить охрану у склада.
— Чем теперь занять людей? Как они будут пилить деревья и рубить сучья, ветки? Или немедленно найдите, или езжайте в город и привезите необходимый инвентарь.
Но больше всего его бесило то, что враг нагло и безнаказанно действует на занятой ими территории.
— Дождетесь, что он скоро до ваших постелей доберется и хладнокровно придушит, как щенят.
— А может, это сделали кто-то из женщин? Чтобы не работать, — предположил полковник Гросс.
— Вот и ищите.
Виновных искали три дня, но так и не нашли. Пришлось новый рабочий инвентарь доставлять из города. А на это ушло еще два дня, что не могло не порадовать женщин-лесорубов, которые даже не сомневались, кто это мог сделать.

С тех пор Егорыч еженедельно — чаще не получалась, так как дорога туда и обратно утомляла — делал внезапные вылазки. Его не просто заело, он даже оскорбился тем, что немцы большой колонной нагло прибыли в поселок Мерзлый и без боя оккупировали его. Поэтому он осторожно бродил по лесам вдоль трассы, связывающей поселок с городом, и высматривал подходящие места для атаки на грузовой транспорт. Иногда постреливал. Но это были мелкие комариные укусы, а он мечтал о масштабных операциях. А для этого нужно много оружия и всякого, а где его взять? Только у немцев. Вот он и ломал голову, придумывая различные ловушки и западни. А когда его планы претворялись в жизнь, пополнялся склад немецкого вооружения и продовольствия, а также архив трофейных документов.

О последнем таинственном исчезновении солдат полковник Бергман все же доложил генералу Дресселю — тот был в гневе.
— Я требую немедленно найти и обезвредить разведывательно-диверсионную группу, которая действует в вашем тылу.
— Ищем, но она неуловима.
— Плохо ищете. Надо прочесать каждый квадрат, каждый уголок.
— Это невозможно — тайга необъятна. Да еще кругом непроходимые болота, — оправдывался полковник.
— Россия тоже необъятна, однако наша армия победоносно продвигается к Москве.
— Господин генерал, что с Ленинградом? У меня там двоюродный брат служит.
— А у меня сын, поэтому я тоже волнуюсь. Захват Ленинграда является составной частью разработанного плана войны против СССР — плана «Барбаросса». — Бергман знал об этом плане, но генерал счел своим долгом напомнить ему: — Советский Союз должен быть полностью разгромлен в течение 3–4 месяцев лета и осени 1941 года, то есть в ходе молниеносной войны. К ноябрю 1941-го германские войска должны захватить всю европейскую часть СССР. А согласно плану «Ост» предполагается в течение нескольких лет истребить значительную часть населения Советского Союза, в первую очередь русских, украинцев и белорусов, а также всех евреев и цыган — всего не менее 30 миллионов человек. Ни один из народов, населяющих СССР, не должен иметь право на свою государственность или даже автономию.

Обстановка в бараке накалилась, будто печку топили день и ночь. Среди женщин не только начались новые, но и обострились старые конфликты, которые обрели крайнюю серьезность и принципиальность, поскольку сказывались угнетенность и уныние, а потому находящиеся в постоянном напряжении нервы сдавали. А причин для психологических взрывов и стрессов накопилось более чем достаточно. Как ни странно, но в последние дни со всеми что-то происходило и почти у всех что-то безвозвратно исчезало. Начались взаимные подозрения и огульные обвинения. Вот и в этот вроде бы ничем не примечательный вечер разыгрался нешуточный скандал. После работы Полька, как всегда, решила перебрать, заодно и проверить свои вещички. А когда сунулась в свою плетеную торбу, то там не оказалось фамильных сережек, которые ей еще бабушка подарила. Она ойкнула, в растерянности выбежала в проход, а затем, сотрясая спертый воздух кулаками, истерично заверещала на весь барак.
— Караул! Обокрали! Кто это сделал? Сознавайтесь.
Трудно сказать, на что она рассчитывала, но все только пожимали плечами и своим хладнокровным безразличием, словно отмахивались от нее. Тогда она стала обвинять то одну, то другую, а, когда подскочила к Казачке, то прямо заявила:
— Это ты. Ты же видела их у меня и завидовала. Кто мне говорил: «Ой, какие красивые!..» Признайся, ты уже тогда задумала? Сейчас же верни. Я и так дала бы тебе поносить.
— Ты бы дала, дождешься от тебя чего доброго. Да от тебя снега зимой не выпросишь, а тут сережки с полудрагоценными камнями... — возразила Елена Шаповал и как-то презрительно хмыкнула. — Скупость бывает двух видов: от бедности и от жадности. Мне кажется, что тебе ближе второе.
Теперь Ковальская не сомневалась, что это она.
— Точно. Это ты их прибрала, — выкрикнула она и налетела на предполагаемую воровку.
А та без всяких оправданий просто-напросто оттолкнула ее, словно отмахнулась от надоевшей мухи. Легковесная Ковальская отлетела и грохнулась на пол, да еще очень неудачно и теперь заорала не только от обиды, но и от резкой боли.
— Воровка, воровка, — продолжала она, на что обвиненная в крысятничестве Шаповал среагировала более вразумительно, одновременно продемонстрировав юридическую подготовленность:
— Ты сначала найди, коза драная, а потом обвиняй. Так что лучше заткнись, а то за оскорбление в харю получишь... сапогом: буду я еще об тебя руки марать.
Однако, к разочарованию некоторых женщин, любительниц острых ощущений, до драки дело так и не дошло: видимо, предупреждение оказалось не только внушительным, но и достаточно убедительным. А тут еще Гангрена переключила всеобщее внимание на себя. Она подошла к Купчихе, стоявшей у печи, и пристально уставилась на нее. Та даже смутилась.
— Ты чего? Будто прицениваешься? Уж не купить ли меня собралась? Так мы не на рынке.
— Да просто хочу предупредить тебя. В следующую субботу ты в баню лучше не ходи.
— Это почему же? Воды пожалела?
— Думаю, что за неделю ты еще прибавишь и в дверь не протиснешься. Чего мучиться? Так что, не стоит и пытаться.
— Вот утешила. Да я и сама не знаю, что со мной. Безобразие какое-то, — согласилась Купчиха и прошлась по выпуклому животу пухлой рукой.
— Форменное безобразие! Потому как ни формы, ни содержания.
— Был бы мой живот из дерева или металла — так я взяла бы рубанок или напильник и стачивала бы по миллиметрам.
— А чего мучиться? Уж лучше топор: тяп, тяп — и нет живота, а с ним и лишних килограммов.
— Тебе бы только рубить да сплеча. Какая же ты все-таки жестокая и кровожадная. Иди от меня.

Черный полковник наметил очередной план, с которым Бергман никак не мог согласиться.
— Не мелочись. Только ничтожества ковыряются в ничтожно малом. А мы должны мыслить и действовать гораздо шире. К тому же русские масштабы обязывают нас к этому.
— Согласен, но где взять столько людей? У нас сейчас одна проблема за другой!
— Включай мозги. Затягивать нельзя. А неразрешимые проблемы легче убить, чем решить. Раз — и с концами.
— Этот русский не такой простой, как может показаться на первый взгляд, — пытался оправдаться Гросс, а сам мечтал о том, чтобы взглянуть на него, хотя бы один раз, пусть даже издалека.
— Ты хочешь сказать, что этот неотесанный мужик из глухой тайги, который и в Москве-то, наверно, ни разу не был, умнее тебя, представителя высшей, нордической расы?
Бергман знал, о чем говорил, поэтому сознательно надавил на больное. Сразу взыграло уязвленное самолюбие: ведь Гросс гордился своей принадлежностью к ней и располагал детальной информацией о ее истории. Нордическая раса, или, как ее еще называли, нордийская раса, северная раса — малая раса (антропологический тип) в составе большой европеоидной расы. Она широко распространена среди населения Северной Европы, прежде всего среди немцев, нидерландцев, шведов, норвежцев, англичан восточных областей Великобритании, а также среди северных французов, русских, кашубов, поляков и карел, западных эстонцев и латышей, юго-западных финнов и других.
Французский социолог Жорж Лапуж в конце XIX века разделил европейцев на три главные расы, одной из которых была homo europaeus — длинноголовая, светловолосая, светлоглазая и высокорослая раса.
А французский антрополог Иосиф Деникер в начале XX века ввел термин «нордическая раса», характеризовав ее как «высокорослую расу со светлыми, иногда волнистыми волосами, светлыми глазами, розовой кожей и долихоцефальным черепом». Термин прижился, и этот тип выделялся всеми исследователями, кроме советских, которые использовали преимущественно термин «северная раса».
И вот теперь ему, полковнику Гроссу, поставили в упрек, что какой-то темный славянин умнее, хитрее и изворотливее его! Этого он стерпеть не мог: в нем взыграла не только арийская кровь, имеющая корни древней цивилизации, но и немецкая гордость, надменность и беспощадность к врагам рейха.
В то же время он понимал, что этот недалекий человек — а кто же еще, если он замахнулся на непобедимую немецкую машину, — не настолько глуп, чтобы сразу раскрыть свои дурацкие качества. Поэтому предстоит его вычислить и переиграть интеллектуально. Однако время поджимало.
И начались прочесывания лесной местности, однако далеко вглубь немцы боялись удаляться. Что касается гнева и нетерпимости генерала, то их причины стали понятны чуть позже. Его каждодневная ярость вызывалась тем, что он собирался сам прилететь и посмотреть, как ведутся работы ученых, всем ли они обеспечены. Ведь то, чем они занимаются, на личном контроле у фюрера. Но все это было настолько засекречено, что даже не все офицеры знали об этом. А тут — странное исчезновение людей: не медведи же, не волки объявили охоту на представителей арийской расы. Поэтому он требовал разобраться и нормализовать обстановку в районе поселка.

ГЛАВА 34

О
пытный Егорыч знал, что для него наибольшую опасность представляют собаки. Если немцы устроят погоню и пустят их по следу, то придется столько петлять или лазить по болотам и речкам, чтобы они потеряли след, что никакого здоровья не хватит. Поэтому решил избавиться от них.
А пока накануне он подстрелил кабана — одному столько мяса много, и тогда удачливый охотник направился в поселок, чтобы побаловать женщин: наверняка немцы посадили их на полуголодный паек. Он стал готовиться, одновременно обдумывая план по отравлению овчарок. Однако он не был специалистом в области изготовления ядовитого зелья, поэтому намешал всякого: в состав вошли травы, ягоды, грибы... Все это настоял и опробовал на мышонке. Тот к утру загнулся. Это придало Егорычу уверенности, и он замочил в растворе куски мяса, которые намеревался использовать в качестве смертоносной приманки.
Когда все было готово, загруженный под завязку Егорыч отправился в неблизкий путь. Он спешил, останавливался только для того, чтобы передохнуть или прикорнуть несколько ночных часов. В родном поселке припозднившийся «гость» — теперь он так шутливо величал себя — оказался в час ночи. Первым делом решил облегчить себя и свои плечи. Незаметно проскочив в уснувший барак, он свалил около печки тяжеленную тушу. Узнав его по голосу, почти все женщины мигом слетели с теплых нар, и каждая, еле сдерживая свой приглушенный голос, захотела выразить ему благодарность за заботу. Да, они теперь изменились и были искренне рады даже простому его появлению, тем более что он пришел не с пустыми руками. По их изможденным взглядам и угнетенному настроению, он понял, что фашисты нещадно эксплуатируют их. Что такое лесоповал, он хорошо знал, а для женщин — так просто невыносимый труд. А они, как детдомовские сироты или дети, давно лишенные родительской ласки, окружили его, а затем сгрудились в кучу. В этот момент они казались ему большой единой картиной, где всем известная художница по имени Война изобразила только одни лица: хоть и улыбающиеся, но все равно печальные и в темно-красных тонах. Егорыч смотрел на них и в их глазах улавливал невольные жалобы и мольбы: его душа сжималась от боли и бессловесно стонала от обиды, что помочь им ничем не может. Каждую хотелось обнять, обласкать добрым словом, поделиться оставшимися силами и придать хоть какую-то надежду... на скорое спасение и освобождение. Однако он не провидец, поэтому и сам о последствиях ничего толком не знал, а в сроках вообще не был уверен. А как хотелось, чтобы все закончилось быстрее.
Но вскоре немая сцена, как старая кинопленка, внезапно оборвалась, уступив место реальным массовым действиям. Шурка не отходила от него ни на шаг и вслушивалась в каждое слово. А он больше интересовался, чем сам рассказывал.
— Ну как вы тут? Что нового?
Сначала Шурка ответила помрачневшим взглядом, и только потом словами:
— Они говорят, что скоро Москву захватят.
— Да ну, не верьте, врет их фашистская пропаганда. Процитирую Бисмарка: «Никогда столько не лгут, как во время войны, после охоты, рыбалки и до выборов». Так что эти горячие новости нам подаются для того, чтобы мы на них тут же наплевали — пусть себе шипят от злости.
— Но они не раскаленные сковороды, на которые действительно можно плюнуть, и они зашипят. Поэтому-то и очень неприятны, даже если ты знаешь, что они лживые сплетницы. Иной раз так угнетают — даже руки опускаются.
Он утешил Шуру взглядом, а потом выразился:
— Так на это они и рассчитывают.
Вежливо отстранив Лыжницу, Генеральша присела напротив него и тихо, почти одними губами спросила:
— Иногда в наших местах происходят странные вещи, отчего немцы становятся бешеными. Это твоих рук дело?
Он сделал вид, что не понял, о чем речь. Тогда она пояснила:
— Дело в том, что немцы куда-то загадочно исчезают.
— Ах, вот ты о чем. А что делать? Вот и приходится... фокусником подрабатывать. Должен же кто-то объявить им войну в наших глухих местах. А то глухо, как в танке, — добродушно улыбнулся он и тем самым поделился бодрым настроем.
— Тебя ищут. Скоро прибудет специальный карательный отряд.
Положив ей на плечо руку, он утешил:
— Тайга большая — у них сил не хватит, чтобы охватить ее. А вы по-прежнему лес сплавляете по реке? — Он снова представил, как тяжело приходится женщинам на лесоразработках. — Если от работы лошади дохнут, выходит, фашисты и вам желают смерти.
Понятливая собеседница в этом не сомневалась. Не отрывая взгляда от Егорыча, она пояснила:
— Нет. Со вчерашнего дня стали прибывать лесовозы.
«Вот и чудесно!» — про себя обрадовался Егорыч, а сам искал глазами Колдунью. Увидев ее сгорбленный силуэт у двери, он простился со всеми и подошел к ней.
— Слушай, я тут отраву приготовил для овчарок, но что-то не очень уверен в ее вкусовых качествах. Вот и ломаю голову: понравится ли им. Ты не знаешь, что лучше намешать, чтобы они больше не гавкали?
— А чем они тебе не угодили?
— Да спать не дают: лают и лают. Даже далеко в лесу медведи просыпаются из-за них. Вот и решил угомонить.
— Ты сначала попробуй свое снадобье, если побрезгуют и проигнорируют твой деликатес, так уж и быть, подскажу.
— Спасибо. Я знал, что у тебя добрая душа, — улыбнулся Егорыч и заспешил на улицу: задерживаться здесь стало опасно.
Теперь его путь лежал к штабу и клубу: там за колючей проволокой собаки охраняли эти важные объекты. Насчитал целых три — куда столько?! Приближаться к ним не отважился — слишком большой риск. Тогда он залег в кустах и осмотрелся.
«Забор — это видимая преграда, а сколько невидимых поджидает за углом!» Тогда решил действовать на расстоянии: надел перчатку, развернул пакет и по очереди швырнул все куски за ограждение.
«Приятного аппетита, немецкие сучки и кобели проклятые!»
Одна из них сразу учуяла деликатес с неизвестной начинкой и быстро расправилась с ним, однако вместо благодарности с лаем стала бросаться как раз в том направлении, где скрывался анонимный шеф-повар — только колючая преграда сдерживала ее чрезмерную агрессивность. «Неужели осознала свою обреченность?» Только этим можно объяснить такой лай. Глядя на нее, даже отважный Егорыч решил не испытывать судьбу: пора уходить, а то ни за что не успокоится и накликает беду.
И он вовремя улизнул от греха подальше, чтобы послезавтра вернуться во всеоружии. Груженые лесовозы он поджидал на трассе, где она была наиболее узкой. Егорыч детально продумал план внезапной атаки и залег. Низкие облака почти недвижно зависли над головой и вершинами деревьев, даже не намекая на предстоящие перемены погоды. Невдалеке сзади треснула сухая ветка, что-то прошуршало по кустам — он съежился и приблизил к себе автомат. Послышалось тихое пофыркивание, потом все смолкло. В тишине минуло еще полчаса, безмолвный лес как мог успокоил диверсанта.
«Ну и хорошо, а то нервы на пределе», — подумал он, снимая затекшую руку с пулемета.
Чтобы хоть немного размяться, он вышел на трассу. Ему вдруг показалось, что он невольно вылетел на встречную полосу, а на него наезжает каток — нет, он слишком медленный, поэтому воображение капитана срочно заменило его на более скоростной танк, а затем на огромный трехосный грузовик. Сначала испугался: что он, обыкновенный человек, может сделать с такими махинами, машинами войны? Но после раздумий все же нашел выход. Вечный поиск — залог успеха! Иногда и один невзрачный на вид винтик может вывести из строя любую технику. А себя он никогда не унижал и ценил достаточно высоко. Во всяком случае винтиком никогда не казался, даже себе. Значит, его шансы увеличиваются и можно бороться, можно достойно противостоять. И вскоре он обязательно услышит и увидит немецкие громадины, с которыми должен столкнуться в неравном бою. Но у него есть неоспоримое преимущество: это внезапность, и он обязательно воспользуется этим. Вдруг вспомнил про собак и представил их предсмертные мучения. Жаль, конечно, но что делать, если они на стороне врага. Немецких овчарок специально выдрессировали против таких, как он. Ладно бы только охраняли, но они еще преследуют его. А на войне как на войне — пощады не жди: или ты их или они тебя. Да и в сухих немецких отчетах и сводках каждая из них наверняка числится как боевая единица. А он должен относиться к ним с жалостью? Нет и еще раз нет. Во имя победы он должен испытывать к ним злость и проявлять беспощадность. Мы же при отступлении свой колхозный и домашний скот, а также птицу вынуждены резать, чтобы они не достались оккупантам. И делали это с такой болью в душе, что пережитое состояние трудно передать. И после всего этого должны еще проявлять милосердие и щадить немецких собак, состоящих на службе у фашистов...
Ждать пришлось часа два. Лес в здешних краях очень чуток, поэтому чужеродный гул донесся издалека, послужив предупреждением. Егорыча беспокоило только одно: кто за рулем? А вдруг немцы наняли кого-то из местных жителей? Как тогда поступить? Сомнения обуяли его сознание.
И тогда он решил заранее не гадать. Когда приложился к биноклю, сразу определил: автомобиль немецкий — это уже хорошо: вряд ли наши водители успели так быстро освоить его. Когда Егорыч все же разглядел на голове водителя пилотку и серо-зеленый мундир, то сразу успокоился: все сомнения снялись сами собой.
«Вот теперь совсем другое дело — буду краток и беспощаден!»
До цели осталось 50 метров, и в этот момент он увидел сзади мотоцикл с коляской.
«Что делать? Кого убрать сначала? Если открыть огонь по грузовику, то потом придется вступать в бой с мотоциклистами. А если сначала по ним, то лесовоз может проскочить мимо и уйти от возмездия».
Но главная цель: перекрыть трассу, поэтому тяжелая техника важнее. И он дал короткую очередь по мишени номер один. Водителя завалило влево, неуправляемая машина сразу с грохотом угодила в кювет и замерла. Пулемет хотел переключить свое смертельное внимание на следующую цель, но этого не потребовалось: мотоциклист мчался так близко, что не успел среагировать и врезался в неуклюжий прицеп, который остался на дороге. Егорыч схватил автомат и бросился к ним: добивать. Их оказалось двое, и диверсант не пожалел на них патроны, зато их оружие стало его легкой добычей. Но что с водителем? Запрыгнув в кабину, Егорыч по обильной крови на голове и стекле убедился, что он готов. И прицеп расположился очень удачно: почти поперек, так что ни с какой стороны не объедешь.
Решил ждать второй лесовоз, а может, из города кто-то пожалует испытать свою судьбу. На этом месте любой транспорт обязательно вынужден будет остановиться и тут же попадет под обстрел. Ситуация очень благоприятная, поэтому следует дождаться. Расчет оказался верным: минут через 40 показался такой же, груженный таежным богатством под завязку. Но на этот раз мотоцикл с коляской был впереди. Эта расстановка тоже устраивала Егорыча: как только они встали, почти напротив него, по ним был открыт пулеметный огонь, а затем по водителю грузовика. Прибрав трофейное оружие, теперь уже бесхозное, Егорыч сложил все в одну кучу, затем влез в кабину и направил машину в противоположный кювет, а сам на ходу выпрыгнул. Хоть второй прицеп лесовоза встал не очень удачно, немного не так, как хотелось лесному диверсанту, однако позже он пришел к выводу, что экспромт почти всегда выглядит лучше, чем заранее запланированное — вместе автомобили надежно перекрыли трассу. А это главное. Вспомнив про личные документы, он быстро исправил свою забывчивость, а заодно нашел в кабине целую коробку тушенки, которая ранее уже была опробована и успешно прошла испытание в его неизбалованном желудке. Он и на этот раз не побрезговал трофейными подарками. После этого открыл борта, чтобы бревна свалились внутрь между машинами. Вот теперь операция под кодовым названием «Таможенный шлагбаум», как он ее назвал, можно считать выполненной. Оставалось только привести в негодность колеса и саму транспортную технику. Сделав несколько прицельных выстрелов, груженый Егорыч поспешил прочь от полыхающих машин.
Затем последовал торжественный марш-бросок на дальнюю заимку, который завершился праздничным ужином по поводу удачного проведения операции. А его продолжением стал вполне заслуженный отдых в лесном курорте — иначе эти роскошные во всех отношениях места и назвать нельзя. Откинувшись на спину, он закинул руки за голову, потянулся в сладкой истоме, преувеличенно показывая благодушную сытость, довольство, беспечное наслаждение почти домашней обстановкой. А немцы в это время пусть рыскают по лесам, по болотам в поисках диверсионной группы русских.

Относительно поиска Егорыч оказался прав. Но ему предшествовали серьезные разборки между немецкими чинами, и каждый из начальников не церемонился с подчиненными, пытаясь отдать свои приказы и распоряжения только на повышенных тонах — этот опыт они уже переняли от несдержанного полковника, а он от генерала. Так что досталось всем: сверху донизу. Особенно тем, кто двое суток рыскал по тайге в поисках неуловимой группы диверсантов. Их тщетные попытки и безутешные доклады вызывали еще больший гнев у руководящих чинов, которые при информировании выше и сами понимали, что найти иголку в стоге сена просто невозможно, но смириться с безнаказанностью заброшенных групп или местных партизан тоже не могли. Поэтому пытаться обезвредить их они не просто должны, а обязаны... хотя бы ради спасения собственной жизни и репутации. Никто же не знает, какие следующие планы у этих лесных дикарей.
После доклада о безуспешном проведении операции по обезвреживанию русских в тайге полковнику Бергману пришлось выслушать от генерала очередную порцию яростных вливаний. Затем он слегка остыл и переключился на глобальные вопросы.
— Война с Советским Союзом задумана фюрером не как некий «цивилизованный» конфликт. Учитывая размеры русских пространств, для окончания этой войны недостаточно будет разгромить вооруженные силы противника. Всю территорию России задумано разделить на ряд государств с собственными правительствами, готовыми заключить с нами мирные договоры.
Полковник и об этом отлично знал, но не собирался останавливать или перебивать генерала, у которого возникла срочная потребность высказаться. Без особых предисловий он энергично продолжал:
— Эта цель будет достигнута посредством, во-первых, полного развала государственного управления России без последующей организации нового эффективного госаппарата, во-вторых, — глубоких и повсеместных мер по деиндустриализации, расстройству и ликвидации экономики путем вывоза всех запасов, демонтажа оборудования, конфискации транспортных средств и тому подобное, в-третьих, — передачи значительной части коренных русских земель в компетенцию вновь образуемых территориальных единиц. На территории Советского Союза создадут: Великороссию с центром в Москве; Белоруссию с центром в Минске или Смоленске; единую территорию из Эстонии, Латвии и Литвы; Украину и Крым с центром в Киеве; Донскую (Казачью) область с центром в Ростове; Кавказскую область; бывшую русскую Среднюю Азию (Туркестан). Территория расселения русских как ядро российской государственности рассматривается как основной объект для оказания разрушительного воздействия на СССР.
«Московитскую Россию» мы используем как место обитания нежелательных элементов из других регионов бывшего СССР для повышения уровня преступности, обострения продовольственных проблем и ее дестабилизации в целом. Я точно знаю, что рейхсфюрер СС Гиммлер отмечал в своих замечаниях к генеральному плану «Ост» следующее: разгром государства с центром в Москве не будет еще означать полного решения русской проблемы: «Надо разгромить русских как народ и разобщить их». Для этого в СССР разделят все территории, населяемые русскими, на различные политические единицы с собственными органами управления, чтобы обеспечить в каждой из них обособленное национальное развитие. Народам этих районов внушат, чтобы они ни при каких обстоятельствах не ориентировались на Москву.

В казарме же о стратегических планах фашистов относительно их страны не знали, поэтому ограничивались мелкими бытовыми вопросами. Попадья привычно увлеклась своими записями и делала какие-то пометки. Ее странным занятием заинтересовалась Колдунья.
— Ульяна, ты что-то замышляешь? Поделись с народом.
— Да я погоду пытаюсь предугадать.
— И как, получается? Или тебе Бог подсказывает?
— Пока обхожусь своими силами. Но о результатах можно говорить позже. Вот смотри, что получается. Ты знаешь, что 19 августа был второй Спас, яблочный. Преображение. Согласно поверию, каков второй Спас, таков и январь. В первой половине дня была полная облачность, а потом появились разрывы в облаках, и с 17 часов погода была малооблачной. Надо полагать, что примета обещает нам пасмурную погоду в первой половине января, а во второй — более солнечную.
— Запиши, потом сверим.
— Теперь возьмем сегодняшний день. 21 августа — Мирон-ветрогон. Каков Мирон, таков и январь. У нас день был пасмурный, временами шел ливневый дождь. В январе обычно так и бывает, только вместо дождя валит обильный снег.
Колдунья улыбнулась.
— Мелочи все это. Пустяки. Ты лучше дальше и глубже загляни: что нас ожидает. А там такое намечается! А при какой погоде — разве это важно?
— Я буду молиться о наших душах.
— Вот и занимайся этим — больше пользы.
А Баронесса окунулась в прошлое собственной жизни. Сначала торопливо промелькнули перед ней пестрые картины последних дней и часов, а потом перед ней в очередной раз соблазнительно раскрылась богатая книга его биографии. На этот раз она вспомнила свою первую любовь. Как же давно это было! И где сейчас ее рыжий и пылкий студент, сыночек грозного жандарма. В тот незабываемый субботний вечер она впервые пригласила его к себе в дом, так как родители уехали на бал. Они закрылись в ее комнате, и она решила соблазнить своего стеснительного кавалера.
— Ты мой, только мой. Я люблю тебя, — прошептала она и принялась целовать его трясущиеся от страха губы.
За дверью послышались шаги.
— Сонечка, что ты делаешь? Вдруг кто-нибудь войдет? — пытался остановить ее насторожившийся Мишель — она так его называла на французский манер.
— Не бойся, ты же мой рыцарь. Мне кажется, сдерживать свои чувства — это тяжкое преступление.
Ее уверенность передалась и ему, поэтому его трусливая дрожь унялась. Расположившись на диване, юная хозяйка уютной комнаты и положения наслаждалась: теперь она целовала старательно и самозабвенно. Но вдруг в ней что-то взорвалось, и тогда ее темперамент передался Мишелю. Только теперь она ощутила его пылкое дыхание и крепкое, насыщенное сочной страстью тело. При тесном соприкосновении с ним ее бросило в жар, и приятная дрожь овладела каждым ее органом и каждой чувствительной клеточкой. Она словно с головой окунулась в омут, из которого уже не хотелось выныривать. Но в нем и утонуть можно...
Оказавшись в плену этих нахлынувших из прошлого ощущений, она незаметно уснула. Как раз с этого момента сладострастный сон располыхался и занялся страстным пламенем; в золотисто-розовом цвете ей уже виделись более откровенные и натуралистические сцены. Благодаря ее неудержимой энергии тех лет, перемешанной с желанными элементами неосознанной фантазии, они оказались в блаженной постели. И тогда и сейчас она не стыдилась себя. Горячими губами безрассудно — впервые в жизни позволила это — целовала его соблазнительное тело, хотя и далеко не атлетическое, и не могла остановиться. Они наслаждались друг другом, время остановилось, да и все остальное на свете для них замерло, а затем и вовсе исчезло. Во всем завораживающем своим сладострастием мире любви они остались вдвоем. А центром этого маленького сказочного островка вселенной, наполненного единым счастьем на двоих, стала ее уютная и приветливая комната.
Блаженные минуты показались им вечностью, в которой попеременно вспыхивали то щекотливая возбуждающая нежность, то жгучая, доводящая до экстаза страсть. В их естественном любовном порыве не было ничего фальшивого и наигранного, поскольку они были очень молоды, и все свершилось впервые. Казалось, что они дополняют друг друга, что благосклонная судьба свела их не просто так; гармонично соединившись в единое целое, чтобы больше никогда не расстаться, находясь в плену нахлынувших, как ураган, страстей, они то сгорали в жарких объятиях, то вместе мчались по волнам, то с замиранием сердца погружались в пучину, то выныривали, глотали спасительный воздух и снова проваливались в бесконечную пропасть, то снова оказывались на вершине самой прекрасной горы, имя которой Любовь!..
Софья Морева проснулась от невыносимой жажды. Она задыхалась. Сделав один спасительный вздох, другой... она крепко сдавила веки и ощутила на горячих щеках влагу. Оказалось, что она во сне плакала. Сразу догадалась отчего и утопила свое лицо в мягкой подушке, накануне заполненной свежей травой и цветами: особенно она любила клевер. Но чего ей сейчас стыдиться? Своей молодости, взыгравших чувств? Она снова вернулась взглядом к темному, унылому потолку, слезы восхитительной радости текли по ее уже далеко не юным щекам, а она, совершенно не обращая на них внимания, думала: «Сама судьба тогда послала его мне в дар. Спасибо случаю, который свел нас в нужное время и в нужном месте. Теперь есть что вспомнить, хотя в то время сколько было пролито слез, когда вмешались родители. На этом все и закончилось: отцы-разлучники беспощадно обрубили их хрупкую ниточку и в самом зародыше оборвалось совместное счастье».
В состоянии предутренних раздумий она снова задремала и в тревожном сне испытывала то стыд, то боязнь, то пробовала себя оправдать и успокоить, но вскоре чистые и светлые чувства покрылись налетом беспокойных сомнений, угрызений совести, и прелестное ночное видение медленно, но неотвратимо растаяло в утренней дымке, так как последовала команда: «Подъем! На работу». Этот глухой голос мог разрушить все самое ценное, даже связь с прошлым, в которое в любом возрасте так приятно возвращаться.




ГЛАВА 35

С первых дней очередного лесного затворничества капитан почему-то загрустил и потребовал от себя немедленных действий. Только не скучать, не засиживаться от безделья, не давать закиснуть своим мозгам и рукам, требовал он от себя. Поэтому, просыпаясь, каждый раз размышлял и придумывал себе хоть какое-то полезное занятие, хлопоты и заботы, чтобы постоянно будоражить себя.
Отсидевшись в глуши почти неделю, еще не успевший одичать Егорыч все же соскучился по своему родному поселку. Однако почему-то вспомнились слова: «Пока я жив, мечтаю о покое, поскольку жизнь моя бурлит». А впрочем, нет, это не для него. И он снова ринулся к людям, к советским людям, поскольку фашистов он никак не мог отнести к таковым.
Осторожность начал проявлять еще издалека, но чем ближе приближался к наиболее вероятным местам засады, дольше и более тщательно прислушивался и принюхивался. Перебежав трассу в глухом месте, чтобы запутать немцев, он решил выйти на поселок совсем с другой стороны.
В темную беспроглядную ночь, когда все небесные светила наглухо были скрыты предосенними тучами, приходилось проявлять особую настороженность и осмотрительность: а то можно и нарваться на кого-нибудь или что-нибудь взрывоопасное. На охраняемой зоне тускло мерцали фонари, которые своим безразличным видом совершенно не предвещали опасность. Он — смело туда, а там, к его удовлетворению, тишина и никаких собак. «Неужели все сразу?» — предположил он и откровенно обрадовался.
Тогда с легким сердцем решил рискнуть и проведать женщин. Чуть приоткрыл дверь — немецкой речи не услышал, значит, только свои... Почти все, но далеко не все, уточнил он, предполагая, что кто-то с великой радостью, а кто-то по принуждению работает на немцев. Круг подозреваемых он для себя давно уже определил, но все его интуитивные подозрения выглядели бездоказательно. Пока, надеялся он.
Внешне женщины вроде бы обрадовались его очередному появлению и без лишних эмоций с теплотой обступили. На этот раз он порадовал из 10 банками немецкой тушенки.
— Откуда у тебя? — просияла Лыжница.
— Да я сейчас на довольствии у них состою. Говорят, чем хочешь будем снабжать тебя, только не отстреливай наших.
— Слушай, приезжали две машины солдат: они прочесывали лес.
Егорыч взглядом поблагодарил Шурку и тут же заметил за ее спиной притаившуюся Инку: подслушивает. Вот зараза!
— Так я сейчас в кедровнике обосновался: орехов в этом году! — умышленно соврал он, делая вид, что не заметил ее.
Зато объявившейся из барачной тьмы Колдунье откровенно обрадовался. Они подошли к двери и стали оживленно шептаться.
— Как наши собачки? Подействовало мое снадобье?
— Не очень — они поболели, поболели и отошли. Пришлось мне взять на свою душу грех.
— Так они же фашистские! Служат кому? Дьяволу! За них на небесах зачтется. А здесь их надо бояться: случись чего, так изверги-немцы запросто бросят тебя им на растерзание — вот тогда горько пожалеешь, что в свое время проявила к ним сочувствие и снисхождение. Уж они-то не пожалеют!
— Хватит агитировать меня. К этим я уже никак не попаду, а когда поступят новые, еще неизвестно.
— Привезут — не сомневайся. Вот и продолжай в том же духе: Господь и Родина — давние союзники — оценят твои тяжкие старания, сомнения и переживания. Только береги себя: здесь отраву не храни.
— Так что уж я, совсем... — оскорбилась Матрена Герасимовна.
— Вот и я говорю, что ты не совсем обычный человек, а обладающий редким даром предвидения. Так скажи мне: надолго они здесь? К чему готовиться?
— Несколько лет придется нам с ними маяться.
— Так я и думал. Но ты никому не говори — не лишай их надежды, а то некоторые могут сломаться.
— Так что уж я... совсем глупая стала. И еще. Скоро сюда прибудет важный гость.
Она пальцем указала на потолок, что означало: самолетом. Только он подмигнул ей, дав понять, что заранее будет готовиться к теплой встрече, как за дверью послышался настораживающий шум мотора. Не простившись, Егорыч выскочил наружу и юркнул в кусты. В объятьях густой темноты он прислушался и по удаляющимся звукам догадался, что кто-то выехал из поселка.
«Эх, жалко я не там, а то бы и этих встретил со всей открытой душой. Добро пожаловать в таежную ловушку смерти!»
Когда он сделал несколько осторожных шагов, уловил совсем другие звуки. Кто-то приближается. За ним или мимо? Он насторожился и прижался к объемному стволу сосны. Несмотря на кромешную темень, вскоре он все же узрел знакомый силуэт Шурки. Прыжок, мгновение, и он зажал ей рот: от испуга она и рада бы вскрикнуть, но не могла. Да и по запаху махорки поняла, что это Егорыч — чего же тогда шум поднимать, когда надо только радоваться.
— Ты чего? — шепнул он с беспокойством.
— Я предупредить хочу: не ходи больше сюда — опасно.
— Да я и сам так думаю. Вот что, пойдем я тебе покажу тайник, куда ты и я будем класть записки. Проверяй не часто, а только раз в неделю.
— А вдруг ты срочно будешь нужен?
— В следующий раз там найдешь план моих тайных схронов. Там ты меня можешь найти. Только учти: всегда прибавляй 2 километра или 2 метра. Поняла? — Шурка кивнула, но ему показалось этого мало. — Повтори.
— Всегда прибавлять 2 километра и 2 метра. К любой цифре.
Они прошли метров 600, и Егорыч указал на огромный пень, который как бы с небывалой радостью высветила луна, только что прорвавшаяся сквозь облачную пелену.
— Запомни его, он один здесь такой — не спутаешь. С северной стороны есть дупло. Вот, просунь руку. — Она подчинилась и ощутила сухой мох. — Сверху я забросаю землей, укрою дерном и листвой. Главное, ты заранее придумай убедительный предлог появления здесь: за грибами, за ягодами, хворостом... Да мало ли чего. Поняла?
— Да как не понять, — заверила она, и ее нос дернулся вверх.
— Молодец! Беги и будь осторожна.

Всю обратную дорогу его мысли были посвящены одному вопросу: кто же собирается прилететь? И он начал размышлять. Чем выше чин, тем больше охраны. Значит, будут шерстить капитально. Неблагонадежных женщин посадят на замок... А может, это и к лучшему — у них будет алиби.
Уже на месте он продолжал в деталях обдумывать план предстоящей операции. А как ему самому проникнуть в эпицентр предстоящих важных событий? Да, нелегко будет, но он обязан это сделать, проявив при этом свою природную смекалку, выдумку, расторопность и, используя хорошее знание местности. Если раньше Егорыч частенько посматривал на небо, то теперь и вовсе стал неравнодушен к нему, периодически присматриваясь и прислушиваясь. Но оно почему-то не спешило выдать ему чужаков, будто само вымерло и не подавало ни малейших признаков жизни. А может, его с первых минут войны так изрешетили пулеметные очереди и разорвали в клочья снаряды зениток, что оно и вправду уже онемело, оглохло, ослепло и решило только траурным молчанием реагировать на вторжение немецких самолетов, да и на всю ненавистную войну... Это не могло не беспокоить диверсанта: как же так, ведь оно всегда отличалось чуткостью, было его верным союзником и проявляло удивительную сердечность и понимание. В дни дальних походов, охоты, рыбалки погода всегда была как по заказу: соответствующая, так как он заранее предугадывал все возможные изменения. А тут что-то с ним случилось.
Тогда лесной разведчик решил не ждать, а действовать заранее: трудно ему было усидеть без настоящего дела, прозябая в бесполезном томительном ожидании. Да и опоздать можно. Но сначала он должен начертить схему своих схронов, да так подробно, с привязкой к местности, чтобы Шурка, если что, не плутала впустую. Думал, что это раз плюнуть, а когда начал, то оказалось, не так-то просто. Учел все, а когда закончил и еще раз взглянул на плоды своего секретного труда, то закралась тревога:
«А не подписываю ли я себе приговор? Вдруг немцы обнаружат во время шмона? Да могут через ту же Шурку выйти на него: проследят или под пытками... Но и без связи нельзя: мало ли что может у них случиться, — в этот момент он думал не о себе, а только о своих подопечных, пребывающих в полной власти фашистов — А беспокоятся ли они о нем и готовы ли встать на его сторону в борьбе с врагами? Это еще вопрос. Время покажет. Как говорится, пожуем — увидим».
И все же он решил действовать, как договорились. Проверив свое походное снаряжение и вооружение, он отправился в самое логово фашистов, туда, где до поселка и барака рукой подать. Чем ближе подбирался, тем сильнее грохотало его сердце: еще раз убедился — оно не железное и реагирует на все. Подполз к пеньку, еще раз осмотрелся и разгреб листву. Затем просунул руку в дупло и оставил там схему. Снова замаскировал — и обратно в кусты. Теперь его успокаивала мысль: даже если собака учует или немцы случайно найдут эту записку, они все равно не поймут, что это означает. А во-вторых, плохо зная эти края, им трудно будет сориентироваться на чужой местности. Но чем дальше он отползал от тайника, тем громче в душе звучал предупреждающий голос: нельзя недооценивать врага. Он умен и хитер — никогда не забывай об этом.
Прилет высокого гостя откладывался или задерживался. Тогда Егорыч решил проведать то место, где подбитые лесовозы перекрыли дорогу. Далековато, правда, но что делать. Почти два дня шел и все же нашел нужную ему точку, хотя последние полкилометра подбирался с присущей ему осторожностью — война теперь обязывала никому не доверять, даже идеальной тишине, потому что она может быть обманчивой. Кроме искореженной и опаленной техники, к гибели которых он лично приложился — они имели жалкий вид, будто здесь прошли кровопролитные бои, — там оказался еще один грузовик, который врезался в непредвиденную преграду. То ли водитель уснул за рулем, то ли в темноте вовремя не разглядел, то ли не успел затормозить: в общем, авария налицо. Но куда девались немцы? Неужели ушли пешком? Интересно: вперед или назад? Он-то знал, что хоть туда, хоть сюда — расстояние примерно одинаковое, а значит, любому из фрицев грозит опасность, а возможно, и неминуемая смерть. А что еще они могли ожидать в наших суровых краях? Легкой прогулки никто им не обещал. Так что наверняка будут и другие жертвы. И он не собирался оберегать их, а только пообещал новые столкновения, грозящие смертью. Как советский солдат, он всячески будет этому только способствовать.
Ощущая себя не только диверсантом, но и разведчиком, Егорыч любил досматривать чужую технику: мало ли что можно найти в ней полезного. А одинокому человеку в хозяйстве все пригодится. Вот и на этот раз он нашел банку гуталина и использовал совершенно не по прямому назначению. В результате на заднем борту грузовика на немецком языке — не зря он изучал его в школе: пригодился — появилась предупреждающая черная надпись: «ахтунг, mina!»
Он знал, что справа от трассы, совсем недалеко отсюда, простираются опасные трясины, которые местные жители прозвали «Чертовы места» и предпочитали обходить стороной. После своих художеств Егорыч нырнул в притаившуюся гущу тайги, чтобы скорее навестить их: к своему удовлетворению, времени на поиски потратил совсем немного.
«Да, в этом году из-за обильных снегов и грунтовых вод губительные для растительности топи решили значительно расширить свои владения. Теперь они оккупировали огромные просторы. Смотри-ка, всего метров триста до трассы, — размышлял бывалый охотник, которого война в одночасье сделала лесным солдатом. А для него каждая мелочь важна, чтобы в нужное время воспользоваться или найти практическое применение в борьбе с врагом. — Вот мы и используем эти катаклизмы природы в свою пользу. А понос их прошибет и без клизмы — одного страха достаточно!»
Взвалив на плечо сухое бревно, он направился к трассе. Саперная лопатка всегда была при нем, она и на этот раз пригодилась. Вскоре на обочине вырос столбик. В кузове автомобиля он нашел два деревянных ящика, предназначенных для фруктов и овощей. Продуктами воспользовался кто-то другой, а Егорыч аккуратно разобрал один из них. Дощечки и гвозди он использовал по назначению. В результате на столбике и на деревьях появились таблички-указатели — гуталин и здесь пригодился, — которые заботливо показывали водителям объездную дорогу через лес. А она в конечном счете вела в никуда, в болотную бездну, откуда обратного пути нет. Но беспечные немцы должны поверить аккуратно расставленным знакам. На это и рассчитывал сметливый Егорыч, готовя хитроумную западню.
— Я-то всегда выйду сухим из воды, а вот им никогда не удастся выбраться из трясины-ловушки.

Даже в минуты внешнего относительного спокойствия, капитан в душе продолжал воевать. Подводя первые итоги, он самокритично признал их не совсем утешительными. Тягучий август и затянувшийся сентябрь напоминали ему вулканическую лаву, которая после взрыва-известия о начале войны теперь медленно расползалась и на своем пути беспощадно сжигала и заполняла собою все вокруг, в том числе и человеческое сознание. Мириться с подобным состоянием Егорыч не мог, поэтому провел эти месяцы в коротких сражениях. Конечно, силы не равны, но он учился воевать и в таких условиях. Только удачные бои позволяли ему временно успокоиться, а потом его снова тянуло в бой: он должен, обязан навязать фашистам партизанскую войну, чтобы они каждый шаг делали с опаской, каждый миг испытывали дикий страх и дискомфорт на русской земле.
Но теперь ему предстояло несколько иное. Вернувшись на ближнюю лесную дачу, он снова подвергся томительным ожиданиям, которые даже не предвещали спасительного для его нервов конца. Однако таинственное небо загадочно молчало — словно сознательно издевалось. И только на пятые сутки он услышал отдаленный рев двигателей. Доносился он с юга. Заждавшийся Егорыч засуетился с небывалой радостью, хотя мысленно не раз прокручивал в голове, что же он должен делать в первую очередь, затем во вторую, в третью... так как теоретически и психологически вроде бы был готов ко всему. Но какое-то странное и непонятное волнение все же охватило его, будто осторожно и заботливо предупреждало: а стоит ли так рисковать? Может, лучше отсидеться? Дело-то для него не совсем обычное. Но разве можно остановить себя, когда ты внутренне уже настроился и созрел. Опасность заключалась в том, как бы не перезреть, и тогда убьешь в себе неудержимое желание действовать. Да и напрасно пропадать, киснуть и тухнуть в этой небезопасной глуши ему не хотелось: он сморщился от представления желто-зеленой тины и даже противный тухлый запах ощутил.
И он ушел, вооружившись двумя гранатами, автоматом и карабином. А паек на трое суток, саперная лопатка и нож стали привычными еще с довоенных времен, так как неизменно входили в перечень самого необходимого в тайге. Вскоре заунывные звуки самолета прекратились. А он брел и брел навстречу неизвестности, готовый в любой момент вступить в неравный бой. И с кем? С хваленой немецкой авиационной техникой. На земле или в воздухе — он еще не знал, но необузданное желание влекло его. Зачем? Только с одной целью: победить!
Выйдя на трассу, он осмотрелся и почувствовал себя хозяином тайги. От него зависит: быть ей свободной или перекрытой. Нет, для своих она всегда открыта: добро пожаловать, но для немцев — извините, даже таможенной пошлиной у них не получится отделаться от него. Его острый взгляд почему-то остановился на невинных на первый взгляд проводах. Сразу мелькнула озорная мысль:
«Связь — самое уязвимое место в войне. Но почему она исправно работает в боевых условиях? Непорядок!»
И тут ему на глаза попало старое высохшее дерево — его оставалось чуть подпилить, и оно рухнет. Но где взять пилу? И тогда он взялся за топор. Расчет оказался верным: ствол точно упал на провода и легко порвал их.
Чтобы не оставлять после себя следы, диверсант собрал древесный мусор — пусть думают, что оно само упало, — решив избавиться от него где-нибудь подальше, и с легким сердцем направился к аэродрому. Строили его капитально. Ему было известно, что когда-то здесь планировали разместить полк дальней авиации, затем кого-то что-то не устроило, и его передали другому ведомству: то ли полярникам, то ли решили создать учебный центр для военно-морской авиации.
К взлетной полосе он подкрался с севера: аэродром уже опутали колючей проволокой — наши подневольные женщины постарались. Хотя вряд ли они старались, поправил он себя. Достал бинокль и стал изучать обстановку: транспортный самолет застыл на стоянке, около него находились люди в комбинезонах: техники и, возможно, кто-то из пилотов.
«Откуда ты, немецкая птичка, размалеванная крестами? Из Германии или уже с нашей территории пожаловала? — размышлял он, наблюдая, как из грузового люка вытащили и аккуратно поставили на бетонку один ящик, другой. — Довольно большие: полтора метра на полтора, правда, и не очень тяжелые, раз вчетвером легко справляются. Что в них? Узнать бы, куда их повезут: в штаб или в клуб? А самолет-то совсем новенький. Как он вызывающе сверкает и демонстрирует свой серебристый лоск. Правда, к нему незамеченным не подберешься, — с сожалением признал наблюдатель. — Зато пуля достанет. И лучше всего это сделать при взлете».
Поскольку план созрел, Егорыч сменил место дислокации и настроился терпеливо ждать. Сколько надо, столько и буду, решил он, доставая из мешка сухой паек: война войной, а желудок справедливо требует свое.

Но основные события в это время разворачивались в штабе. Генерал Дрессель, пятидесятилетний штабист, который всегда отличался жестким нравом, был в ярости.
— Мне звонили из Берлина и потребовали вылететь к вам, чтобы лично разобраться в случившемся. У вас пропадают люди, трасса заблокирована, связь даже сейчас отсутствует, сроки лабораторных испытаний нарушены... В ставке крайне обеспокоены. А вы до сих пор не можете ликвидировать партизанский отряд или диверсионную группу. Штандартенфюрер Гросс, чем можете порадовать нас?
Тот вскочил и вытянулся.
— Принимаем все меры, но пока не удается.
— Мы увеличили вам штат, прислали специальную группу... И что?
— Мы прочесали главные участки, устраивали засады, но все безуспешно. Складывается впечатление, что их кто-то предупреждает.
— Вы хотите сказать, что среди вас есть предатель, который заодно с лесными бродягами или подпольщиками?
— Нет. Но иногда кажется...
— Мне плевать, что вам кажется. Пить надо меньше, а больше заниматься делом, которое вам поручено ставкой фюрера. Вы можете ответить: сколько их?
— Судя по следам, один.
После этой неосмотрительной фразы полковника генерал так взбесился, что его лицо покрылось багровыми пятнами. Он вскочил и вытаращил и без того дикие от природной злости глаза.
— Что? И вы не можете справиться с одним?! А раньше докладывали, что здесь целый отряд! — Теперь он весь гнев перенес на побледневшего Бергмана.
— Сначала мы так думали, а потом... Господин генерал, он просто неуловим, — оправдывался Гросс, напоминавший только что посаженного на цепь бульдога.
— А может, у него и вправду есть помощники? — Генерал обратился к Бергману: — Буркгард, я даю вам неделю. Если вы не ликвидируете его, то все окажетесь на фронте, на передовой, где у вас будет возможность освежиться. И запомните, второй раз я не собираюсь сюда прилетать. Так что мне доложить в Берлин?
— Он будет уничтожен, — заверил Гросс: его красные глаза сверкнули злостью — в этом он очень походил на генерала.
Уверенной тон полковника придал Дресселю надежду, что именно так и будет. Но когда?
— Штандартенфюрер Гросс, я надеюсь на вас. И на всех остальных. Я даю вам неделю — больше просто не могу.
У всех сразу отлегло: неделя — это срок!
А генерал подошел к карте и обрисовал обстановку на фронтах, которая не выглядела такой уж радужной как хотелось бы. Ведь сроки падения Москвы откладывались, что не устраивало никого.
— В свое время мне довелось присутствовать на важном совещании, когда начальник штаба оперативного руководства главного командования вермахта после соответствующей правки возвратил представленный ему 18 декабря 1940 года отделом «Оборона страны» проект документа. Это был вариант плана «Барбаросса». Так вот, на нем была сделана приписка, что данный проект может быть доложен фюреру после доработки в соответствии с нижеследующим его положением: предстоящая война явится не только вооруженной борьбой, но и одновременно борьбой двух мировоззрений. Чтобы выиграть эту войну в условиях, когда противник располагает огромной территорией, недостаточно разбить его вооруженные силы, эту территорию следует разделить на несколько государств, возглавляемых своими собственными правительствами, с которыми мы могли бы заключить мирные договоры.
Создание подобных правительств требует большого политического мастерства и разработки хорошо продуманных общих принципов.
Всякая революция крупного масштаба вызывает к жизни такие явления, которые нельзя просто отбросить в сторону. Социалистические идеи в нынешней России уже невозможно искоренить. Эти идеи могут послужить внутриполитической основой при создании новых государств и правительств. Еврейско-большевистская интеллигенция, представляющая собой угнетателя народа, должна быть удалена со сцены. Бывшая буржуазно-аристократическая интеллигенция, если она еще и сохранилась, то в первую очередь среди эмигрантов, также не должна допускаться к власти. Она не воспримется русским народом и, кроме того, она враждебна по отношению к немецкой нации. Это особенно заметно в бывших прибалтийских государствах. Кроме того, мы ни в коем случае не должны допустить замены большевистского государства националистической Россией, которая в конечном счете, о чем свидетельствует история, будет вновь противостоять Германии.
Наша задача заключается в том, чтобы как можно быстрее с наименьшей затратой военных усилий создать эти зависимые от нас социалистические государства.
Эта задача настолько трудна, что одна армия решить ее не в состоянии. Так что даже взятие Москвы не должно приостановить нашей повседневной и кропотливой работы. Но мы с ней справимся. — Он остановился и приложил платок к горячему лбу. — Кажется, я переутомился. На сегодня хватит, завтра продолжим.
После короткого, но темпераментного выступления энергичного генерала перед офицерами полковник Бергман устроил в честь важного гостя банкет. И вовсе не случайно обслуживала их элегантная Ирма. Во время выборочного знакомства с поселенками полковник сразу выделил ее среди других. Однако обойтись без привычного устрашения не мог, обвинив ее в связи с комиссарами. Мелькнувшие в ее глазах растерянность и испуг вмиг растворились и подавились наигранной улыбкой. Затем она рассказала о себе: родилась в маленьком местечке близ Вильнюса, литовка, ее девичья фамилия Турбакайте. Приехала в Москву на учебу и сразу вышла замуж за русского офицера, однако в замужестве разочаровалась также быстро, как и в учебе. Развелась без горьких слез и сожалений.
— Я так и заявила ему: «Отбросив все твои плюсы и минусы, можно смело и тебя бросить». Он умолял меня, а я ему прямо в глаза: «Более грубого животного, чем ты, я не только в зоопарке, но даже на воле не встречала».
Услышав это, даже Бергман не мог скрыть своих эмоций и, не отрывая от нее пристального взгляда, как-то неопределенно покачал головой.
А сюда сослали ее за контакт с американским дипломатом. Во время первой встречи с полковником она много не раздумывала и сразу включила все свои любовные чары, чтобы вызвать интерес к себе и околдовать внешне неприступного офицера, от которого зависела не только ее судьба, но и условия дальнейшего существования. А прозябать как все в нищете и голоде она не желала. Эта участь для других: гордых, принципиальных и идейных, а также одновременно глупых, она же не гордая: может и поступиться своими девичьими — а значит, непостоянными — принципами, которые всегда отличались у нее легкомысленностью. Хотя имелись ли они у нее — она даже в те минуты не была уверена, так как со всей серьезностью увлеклась психологической игрой.
Ей всегда нравилось играть в кошки-мышки, но на этот раз она хотела быть и привлекательной мышкой, и цепкой кошкой, чтобы не упустить свой шанс и выжить. Ирма, присев на предложенный стул, и, не испытывая даже намека на смущение и стеснение, так загадочно улыбалась, так многообещающе и возбуждающе смотрела на полковника, что у него после двух бокалов шампанского и шнапса и вправду возникло сильное желание, но в самый последний момент включились тормоза: все же сработала немецкая щепетильность и брезгливость к другим народам.
А когда надменный ариец представил ее в постели с американцем, внутри что-то взбунтовалось и вспыхнувшее вожделенное желание так же быстро пропало: ведь он не какой-то австрийский выскочка, не бывший ефрейтор, а из знатного немецкого рода и гордится своей принадлежностью к высшей расе. Поэтому она, даже несмотря на все ее старания по жалостливой демонстрации своих страданий, сразу не просто поблекла в его глазах, а вызвала в нем отвращение. Он даже в лице изменился и всем своим видом продемонстрировал откровенную брезгливость: чтобы он!.. и после какого-то американца!
И все же он не вычеркнул ее из списка возможно полезных Третьему рейху и решил приберечь для высокопоставленных гостей.
И вот теперь такая возможность представилась. Сообразительная Ирма сразу поняла, что от нее хочет полковник, поэтому постаралась, чтобы оправдать его доверие. Все ее соблазнительное внимание было обращено в первую очередь генералу. И тот клюнул на привлекательную наживку, да так, что отложил свой вылет на несколько часов, так как утром отсыпался. А после завтрака последовало его обещанное выступление перед немецким гарнизоном. Но сегодня он был совсем в другом расположении духа, поэтому начал резво.
— 30 марта 1941 года мне посчастливилось присутствовать на большом совещании у фюрера. Я на всю жизнь запомнил его выступление. Почти два с половиной часа длилась его зажигательная речь о борьбе двух идеологий. Он прямо сказал, что коммунизм представляет огромную опасность для будущего, и мы должны исходить из принципа солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не станет нашим товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. — Офицеры стоя аплодировали ему. Воодушевленный их громогласной поддержкой, он продолжил: — Если даже мы разобьем врага, то через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность. Об этом мы должны помнить всегда.
И мы ведем войну не для того, чтобы законсервировать своего противника. Будущая политическая карта России будет представлять себя таким образом: Северная Россия отойдет к Финляндии, возникнут протектораты в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии. Борьба против России предусматривает уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции. Новые государства должны быть социалистическими, но без собственной интеллигенции. Не следует допускать, чтобы образовалась новая интеллигенция. Здесь достаточно будет лишь примитивной социалистической интеллигенции. Следует вести борьбу против яда деморализации... Еще тогда наш фюрер предвидел, что новая война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке жестокость является благом на будущее. Немецкие генералы должны пойти на жертвы и преодолеть свои колебания... Вот как стоит вопрос.



ГЛАВА 36


Ирма вернулась в барак продрогшей и уставшей — ее встретил осуждающий взгляд Генеральши.
— Развлекала?
— Развлекалась. Не смотри на меня так: на мою мать ты все равно нисколько не похожа. Характером тоже. — Опустившись на нары, она, откровенно презирая застывшую перед ней убогость, вздохнула и качнула головой. — Уж лучше с немецким генералом, чем тут находиться под вашим неусыпным контролем, а по ночам наслаждаться противным спертым воздухом и слушать ваш групповой храп и пердеж бездарных солисток.
— Какая же ты, Шмара, глупая. Хоть глупость тоже должна иметь место в жизни, но только в глупых ситуациях. А ты этим явно злоупотребляешь. Мой тебе совет: не теряй своего достоинства, а то затеряешься среди ничтожества. Все в жизни относительно. Еще неизвестно, что лучше, а что хуже: сегодня тебе кажется, что ты в облаках, а завтра будешь горько жалеть об этом, когда окажешься в грязи.
— Ой, не пугай — пуганая. Наши-то где?
— Взлетную полосу готовят — за ночь вон сколько изменений: и подморозило, и намело. Перепугались наши благодетели: как бы чего не случилось.
— Ой, не каркай. Что-то рановато в этом году зима напомнила о себе. Еще и осени-то настоящей не видели, а тут...
— Между прочим, для твоего генерала стараются.
— А ты что, сачкуешь? Или не барское это дело?
— Прихворнула я. Жар вторые сутки не спадает.
Шмара даже не взглянула на ее красные глаза и пунцовое лицо, медленно разделась и, повесив на веревку легкое, как перышко, крепдешиновое полупрозрачное платье, плюхнулась на нары. Однако, несмотря на их жесткость и густую темноту выстуженного барака, она сладко потянулась: ее стройное гибкое тело и носочки вытянулись, увеличив ее рост на целых десять сантиметров — чего ей всегда не хватало, по ее придирчивому мнению.
— Ох, и погуляла я вчера! Вдоволь наелась и даже французское шампанское пила. Коньяк не понравился... или я отвыкла. Зато сколько всякой шикарной закуски было: думала — тресну!
«Все еще впереди, — подумала Генеральша. — Но живот от непривычки точно прихватит». Затем опомнилась и, не испытывая к ней жалости, цыкнула приглушенным голосом:
— Да тише ты: не одни мы здесь.
Взгляд Генеральши метнулся в самый угол казармы. Шмара чуть приподняла голову, прищурилась и из любопытства посмотрела в ту сторону, но в кромешной тьме никого не заметила: всегда тихий и неприметный образ Симочки и на этот раз размылся в унылой барачной мгле, всегда отдающей униженной неопределенностью.
— А, плевать: пусть молодежь учится, — с нескрываемым безразличием махнула она рукой. — Жизнь еще и не тому научит ее.
— Да заткнешься ты, дурья твоя башка? Чего несешь, чему учишь? Ведь она совсем еще девчонка! Лучше отсыпайся.
— Да после того, что было, разве уснешь. Генерал уверял, что еще прилетит. Обещал взять меня с собой. Так и сказал: «В Третьем рейхе найдется достойное место для такой красотки». А что ты думаешь, я и секретарем, и переводчицей могу.
— Как же, жди. В рабство — пожалуйста. А чтобы пристроить на хорошее место, и не мечтай: у них своих хватает.
— Это в тебе зависть говорит. Тебя-то уж точно не возьмут: старая ты и неуклюжая. Да и прошлое у тебя замарано.
— Так у нас у всех биографии запятнаны. Вот только смотря с какой стороны взглянуть на эти пятна: у одних покажутся кровавыми, у других — чернильными или грязными. А что касается меня, то уж лучше я тут, на своей земле умру, чем сдохнуть на чужбине, тем более в фашистской Германии.
Сникшая вдруг, Шмара смачно зевнула, издав протяжный завывающий звук, после чего уже с прикрытыми глазами пролепетала:
— Ну как знаешь. А мы, красивые, нигде не пропадем: нам и война — не война... Лишь бы не тюрьма.
Спустя минуту, она уже ровно сопела, наглядно демонстрируя здоровый сон, затем вдруг сморщилась и уткнулась в мешковину, набитую свалявшейся массой из ваты, тряпок и прошлогодней травы. А Генеральша прилегла на свое место и, приложив ладонь к горячему лбу, представила своего мужа: ему тоже ох как жарко на фронте. Затем она увидела его склонившимся в блиндаже над картой.
«Ты только береги себя и так все продумай, чтобы обязательно победить... и не только сегодня, а завтра, послезавтра... и каждый день! Нам отступать никак нельзя. А за меня не беспокойся: я обязательно поправлюсь».

Уже давно рассвело, а припорошенный Егорыч, свернувшись калачиком на куче прошлогодней и свежей листвы, сладко спал: ему снилась довоенная жизнь, когда он с женой отдыхал в Кисловодске. Все вокруг выглядело в праздничном ярко-золотистом свете: и город, и летняя природа, и нарядные люди, и утопающие в ароматной тени скверы. Они часто посещали полюбившийся им парк культуры и отдыха, особенно нравился аттракцион «лодочки». Вот и на этот раз они, словно соревновались друг с другом и поочередно взмывали высоко вверх, аж дух захватывало! Жена визжала от захватывающего удовольствия, а он с залихватским задором все сильнее и сильнее разгонял порхающую то вверх, то вниз лодку счастья, словно хотел достичь недосягаемых на первый взгляд перистых облаков. И вдруг все разом почернело, налетевшие тучи принесли с собой с запада грозу, а он и она все качались и качались и никак не могли остановиться. А когда все же оказались на промокшей земле, то она слегка кружилась и покачивалась под ногами. Взявшись за руки, они с задорным визгом, криком и смехом метались по асфальтовым дорожкам и тропинкам, но нигде не могли найти надежное укрытие от ливня, сопровождаемого глухим раскатистым громом и пугающими яркими молниями.
Проснулся диверсант от доносившегося тяжелого тарахтящего шума — отвык уже от него, поэтому сразу не признал. Поскольку унесший его в далекое прошлое сон нарушился внезапно, то чувствовал себя разбитым. Да и остатки грозового сна вместе с безрадостной явью не придали ему ни радости, ни хорошего настроения. С трудом сдерживая свои свинцовые веки, стремившиеся быстрее сомкнуться и склеиться, он пытался очухаться и энергично затряс головой, однако сразу никак не мог понять, где же он: по-прежнему в предупреждающем о надвигающейся опасности сне или уже вырвался из его цепкой паутины? Окончательно определился, когда ощутил по всему телу озноб: все же ночной холод пробрал до костей. Обеспокоенный Егорыч торопливо протер глаза и увидел на бетонке ритмично рычащий грузовик. Из него выпрыгивали вооруженные солдаты и под цокот подков разбегались по своим местам. Вскоре самолет был взят в плотное оцепление автоматчиков. А спустя минут десять важно подрулила сверкающая легковушка. Первыми вышли два полковника, за ними сухопарый генерал с начищенными до блеска сапогами. Образовав неравноценный треугольник, они о чем-то беседовали, а Егорыч внимательно разглядывал их в бинокль. Раньше ему хоть и не доводилось так близко видеть полковников в лицо, но сразу догадался: это местные. А вот о чем они вели разговор, разведчик не мог даже догадываться и продолжал оставаться в отдаленной тени.
Пока транспортный самолет готовился к вылету, Бергман спросил:
— Господин генерал, а как обстановка в Ленинграде?
— Я пристально слежу за этим. Так вот, 4 июля части вермахта вступили в Ленинградскую область. За первые 18 дней наступления 4-я танковая группа с боями прошла более 600 километров, форсировала реки Западная Двина и Великая. Уже 5–6 июля наши войска заняли Остров, а 9 июля — Псков, находящийся в 280 километрах от Ленинграда.
— Выходит, скоро он падет? — поторопился с выводом полковник Гросс и оскалился.
— Не все так просто. Нас задержал Лужский оборонительный рубеж протяженностью 175 километров и глубиной 10–15 километров. Надо признать, он хорошо подготовлен в инженерном отношении, хотя все сооружения строились, в большинстве своем, женщинами и подростками, так как мужчины призваны в армию и ополчение. Как видите, они бросили против нас все свои силы, даже гражданские. По донесениям с фронта, «русские сражаются с великим ожесточением». Поэтому нашим войскам не удалось овладеть городом с ходу. Мне известно, что эта задержка вызвала резкое недовольство самого Гитлера, который вынужден был совершить специальную поездку в группу армий «Север» с целью разработки плана захвата Ленинграда не позднее сентября 1941 года. Он полагает, что его падение предусматривает не только военную победу, но и принесет огромные политические дивиденды. Ведь Советский Союз потеряет город, который, являясь колыбелью Октябрьской революции, имеет для советского государства особый символический смысл. — От высокопарной речи, которой генерал даже на ветру предался с особой резвостью и увлечением, у него произошел спазм в горле. Он достал платок и громко прокашлялся. — Кроме того, фюрер считает очень важным не дать русским возможность вывести войска из района Ленинграда и использовать их на других участках фронта.
Воспользовавшись паузой, Бергман поинтересовался:
— Я слышал, что он взят в окружение. Так ли это?
— 4 сентября город подвергся первым артиллерийским обстрелам со стороны оккупированного нами города Тосно. А 6 сентября 1941 года Гитлер своим приказом № 35 остановил наступление группы войск «Север», уже достигших пригородов Ленинграда, и потребовал немедленно перебросить все танки и значительное число войск, чтобы «как можно быстрее» начать наступление на Москву — она важнее. Несмотря на это, мы продолжаем окружение их северной столицы — удаление от центра составляет не более 15 километров — и перешли к длительной блокаде. В создавшейся ситуации Гитлер, предвидя огромные потери, которые понесли бы наши войска, вступив в городские бои, своим мудрым решением обрек его население на неминуемую голодную смерть.
— С Ленинградом все ясно, он действительно обречен. Для нас теперь самое главное взять Москву, — высказался Бергман и по открытому взгляду генерала понял, что тот с ним полностью согласен.
Пожалев, что перед ними нет карты, Дрессель продолжил:
— 8 сентября солдаты группы «Север» захватили город Шлиссельбург (Петрокрепость), тем самым взяли под контроль исток Невы, и блокировали Ленинград с суши. Были взорваны и разрушены все железнодорожные, речные и автомобильные коммуникации. Запомните: с этого дня началась блокада. И мы покорим этот непокорный народ и непокоренный город.
Довольные офицеры по очереди пожали руку генералу, потом четко застыли. Бергман по-военному отдал честь, а Гросс вскинул руку в привычном нацистском приветствии и выкрикнул: «Хайль Гитлер!». Последовал стандартный ответ, и сразу подскочил долговязый командир экипажа, который кратко доложил о готовности к вылету. Оба повернулись и направились к открытому люку с лестницей. Им осталось сделать всего несколько шагов, и тут Егорыч засуетился.
«Долго они о чем-то болтали. А может, прямо сейчас его грохнуть? — мелькнула у снайпера шальная мысль. — А что это даст? Вместо него назначат нового. А сюда столько нагонят солдат, что потом к поселку даже близко не подойдешь. Нет. Надо быть хитрее и изобретательнее: так сделать, будто произошел обычный несчастный случай. Хотя бывают ли несчастные случаи обычными?»
Его острый взгляд вдруг застыл на карабине. «Да, именно он станет сегодня виновником немецкой трагедии и одновременно советского торжества. Уж я постараюсь порадоваться, за всех сразу!» От бушующего в душе волнения Егорыч весь взмок в своей укромной засаде: еще бы, не каждый день приходится уничтожать самолеты и генералов, да еще одним разом. Это надо уметь. Хорошо еще: видимость отличная.
В это время часть солдат продолжала посадку в самолет.
«Знать, и вправду важная персона, раз с такой личной охраной летает!»
Далее для Егорыча начался посекундный отсчет времени, с каждым ударом его учащенного сердца. Нервы и слух обострились, ему даже показалось, что он отчетливо услышал команду «От винтов». Проворный техник из-под шасси вытащил тормозные колодки. Взревели с натугой моторы, пропеллеры, словно маленькие закружившиеся от радости радуги, засверкали в морозном солнечном воздухе. Ожила и вздыбилась поземка и устроила безнадежную погоню за самолетом. А тот, торопливо набирая скорость, уже разогнался — с каждым мгновением он приближался к своей неминуемой катастрофе, — оставляя позади себя искусственный буран, казавшийся со стороны неприступной снежной стеной.
Мощный гул двигателей и поднявшийся заунывный ветер заглушили снайперский выстрел. Беспощадная пуля попала в голову летчика, который упал на штурвал. Неуправляемый самолет слегка завилял, но упорно продолжал разбег. Вскоре он выкатился за полосу, подскочил на бугорке и завалился на бок, потом его развернуло, и фюзеляж уже с обломками крыльев стал кувыркаться, круша все подряд на своем акробатическом пути. После сильного удара о землю он замер и вспыхнул.
«Чем чаще попадаем в точку, тем больше порождаем многоточий. Так и запишем на свой боевой счет еще одну удачу, — мысленно выразил свое удовлетворение Егорыч, не торопясь сматываться, поскольку его пулю, как ошибочно полагал он, скорее всего, найдут только в Берлине, во время вскрытия обгоревших трупов. — Это вам подарок от советской власти накануне 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Чтобы не забывали наши национальные праздники, раз уж вы здесь».
Но на этот раз диверсант просчитался: лесное эхо все же выдало его. Самолет, точнее его остатки, еще полыхал, а полковник Гросс отдал распоряжение прочесать участок за колючей проволокой. Пока остальные солдаты запрыгивали в грузовую машину, легковая уже мчалась по бетонке к месту катастрофы. У Егорыча возникла азартная мысль произвести еще один удачный выстрел, но сознание подсказывало, что медлить нельзя, пора сматываться. Он вскочил и понял, что иней и пороша вокруг сразу выдадут его лежбище, которое выделялось темным пятном на фоне сплошной белизны. На всякий случай он схватил охапку листвы и швырнул в левую сторону, а другую — в противоположную. Сначала углубился в лес, а затем осознанно избрал путь на юг: там больше речек и озер. Спустя полчаса он услышал собачий лай.
«Откуда она или они взялись? Неужели немцы решили гоняться со мной? Ну что ж, поиграем, я вас туда заведу, откуда вы вряд ли выберетесь».
Только на третьем часу лесного марафона Егорыч устроил десятиминутный перерыв — он был просто необходим — и невольно прислушался: притаившаяся тайга не скрывала своих симпатий, поэтому сразу выдала чужаков. Но пока они находились далековато, что позволило полюбоваться и насладиться смешанным лесом. Отпыхиваясь, капитан откровенно признал: давненько не заглядывал сюда, и вот судьба словно специально забросила в эти сказочные края. Чего скрывать: ему нравились эти места богатством живописных деталей и яркими особенными красками, неповторимой роскошью растительного, а также разнообразием птичьего и животного мира. С ранней осени здесь начинается шикарная охота на дичь! А теперь совсем другой сезон: только что выпал первый робкий снежок, привнесший свои прелести.
Нежная песенка-колокольчик серебристого звучания исполнялась некоторыми московками на несколько ладов, и всякий раз звучала по-новому. Голосок этих птичек напоминал одновременно о великолепной предзимней поре, о былых прекрасных пейзажах золотой осени и даже о так далеком весеннем пробуждении природы — еще довоенном, — неизменно сопровождаемом синичьем пением. Теперь в его ушах и мыслях все смешалось. Второпях он успел подумать о многом и, успешно миновав зиму, переместился совсем в другое время года. Природа еще мирно спала, еще не зачернели на полях первые проталины, не зажурчали по оврагам ручьи и кажется до настоящей весны еще далеко-далеко. Но вдруг в вышине огромной сосны прозвенел тоненький хрустальный голосок крошечной птички, разнесся легким ветерком по спящему лесу, и сразу на душе стало трепетно, радостно и светло!
— Надо же. Зима еще не вступила в свои права, а я уже мечтаю о весне. И, судя по моему настроению, она вот-вот нагрянет.
Однако отведенное на отдых время, наполненное лирическими отступлениями, быстро промелькнуло. Пришлось вставать и снова поспешать, чтобы оторваться от назойливых преследователей и затеряться. Но на деле все не так просто: несмотря на все старания, ему это не удалось, поэтому пришлось прибегнуть к другому плану. Проворный беглец, служивший хорошей приманкой для немцев, накручивал километр за километром, сознательно увлекая их за собой. А чрезмерно азартные самолюбивые фрицы, видимо, решившие во что бы то ни стало взять его живым или мертвым, еле успевали за озверевшей от затянувшейся погони овчаркой. Вскоре Егорыч стал преднамеренно петлять, специально прибегая к различным ухищрениям, чтобы окончательно запутать ретивых преследователей.
«Раньше мне казалось, что моя жизнь напоминает богатый зоопарк или зверинец. Я хоть и жил среди диких зверей, но был спокоен даже в тайге. Сейчас же, с началом войны, по чьей-то злой воле они — двуногие звери-изверги — оказались на воле, к тому же заражены опасным вирусом бешенства. Их кто-то сознательно выпустил из клеток. И вот теперь я уношу от них ноги. Иногда они кажутся так близко, что становятся почти зримыми, а ты пытаешься вырваться из их цепких лап и убежать, но они снова преследуют и догоняют».
Последние два километра он преодолел в ускоренном темпе. А вот и спасительные для него и губительные для новичков топи: обширные, простиравшиеся на десятки таежных верст. В одном очень опасном месте он умышленно прошел по коварной и неприятно хлюпающей тропинке, известной только опытным охотникам. Заманив их окриками и проворно затерявшись в просторах болотистой местности, теперь он был уверен, что обратно они точно не выберутся.
«Какие же они глупцы, клюнули на приманку — и в этом кроется их роковая ошибка. Здесь им уже никто не поможет».

Притихшая Шмара пребывала в тайном трауре. После вчерашних немецких угощений обычная зековская похлебка показалась просто отвратительной.
— Вы чего приготовили? Вы чего мне подсунули? — заорала она, чтобы привлечь на свою сторону других женщин. Большинство среагировали спокойно, и только несколько невнятных голосов поддержали ее.
Ей этого оказалось вполне достаточно, чтобы выступить от имени униженного и возмущенного народа. А раз она разошлась, то ее уже не остановить. Влетев на кухню, она раскричалась.
— Вы что, совсем разучились готовить? Или специально решили отравить нас этим пойлом? Сами жируете, а нам ошметки? Лично меня мама учила: вор свое всегда возьмет, но постарайся, чтобы оно не оказалось твоим. Так что со мной у вас не пройдет.
В этот момент Мордовка оказалась с большим половником в руках, а чувашка — с двумя ножами. Выслушав ее громогласные претензии, поварихи внешне даже не среагировали. А она продолжала горланить и оскорблять. Тогда Шернесса сделала несколько ловких и манипуляций ножами. Ее горящие глаза, неприятный скрежет лезвий и холодный блеск острых инструментов выглядели столь угрожающе, что не каждая рискнула бы противостоять им. И все же чувашка продолжила психологическое воздействие на ненавистную бузотерку, поэтому с безразличным видом опытного палача продолжала шаркать холодным оружием, словно хотела показать, что затачивает их перед тем, как пустить в ход. По внешнему виду несложно было догадаться, что Шмара дрогнула, тогда Шернесса хладнокровно предупредила:
— Вот что, ты давай не петушись, а то мы тебе быстро хвост отрежем.
Ее с радостью поддержала Рузава:
— Пока ты орешь, думаю, щи от этого вкуснее не станут. Так что лопай и с удовольствием причмокивай, что подают. А мы готовим из того, что нам дают.
— Вот так всегда: есть кузнецы своего счастья, а еще есть воры их продукции, — с горечью выдохнула Шмара.

ГЛАВА 37


Уже на следующий день в поселок спешно прилетела грозная комиссия и следственная группа. Они сразу включились в работу, а трупы после предварительного осмотра отправили в Берлин. Начались повальные допросы, опросы, угрозы, рождавшие дополнительные версии, подозрения и опасения. Оргвыводы свыше пока не последовали, окончательные результаты еще не обнародовались — это давало полковнику Бергману возможность убедить всех, что его вины в этом нет, так как тщательно спланированная диверсия совершена неуловимыми русскими. Несмотря на все предпринятые меры безопасности, им все же удалось совершить эту гнусную акцию. К сожалению, преследование диверсантов — он уверял, что один на такое просто не решился бы — пока не принесло успехов, но поиск их продолжается.

Местное командование демонстрировало не только ретивость при исполнении своих служебных обязанностей, но и конкретные действия по уничтожению лесных бандитов. Поэтому задействовались все силы, каждый солдат и полицай.
В хмурый день Боярыня, как обычно, отправилась убираться. В смрадном бараке не оказалось ни души: все отправлены на войну с Егорычем. Как она полагала своим великосветским умом, ей крупно повезло — все лучше, чем лес валить, так и надорваться можно. А к этой легкой работе, хотя и грязной, она давно уже привыкла и даже не испытывала брезгливости, так как в благодарность за это ей почти всегда что-то перепадало с «барского» стола, в данном случае полицейского. Накануне украинские наемники погуляли и немного насвинячили, поэтому ей пришлось три раза выносить мусор на свалку. Закончив работу, она вышла и осмотрелась по сторонам. Как назло, к казарме приближались двое в форме. Из-за близорукости она издалека даже не узнала их и поспешила в сторону кустов, чтобы спрятаться там и миновать встречи с ними. Но те сразу насторожились: ее очевидная растерянность и странное поведение показались подозрительными, а может, бросилось в глаза то, что в ее руках оказался какой-то сверток. Они устремились к ней и грозным окликом остановили. Она не добежала метров пять и замерла в оцепенении — так испугалась, что в этот момент даже избавиться от поклажи не могла. Один выхватил прижатый к ее груди сверток, развернул тряпку, а там приличный шматок сала и куски-объедки хлеба. Другой сразу ударил по лицу, она упала и заскулила. Оба стали пинать ее грязными сапожищами. Их остановил оклик полковника Бергмана, который случайно оказался здесь вместе с членами комиссии. Высокие чины подошли и услышали взволнованный доклад полицаев.
— Эта русская швайн захотела сала, там мы ее проучим. Завтра же устроить публичную порку, чтобы всем неповадно было. Этот бесплатный концерт будет им вместо обеда. А пока эту воровку под замок.
Чужие офицеры закивали и тем самым выразили согласие с такими жесткими мерами. Один из них — полковник средних лет с белесыми ресницами и бровями — выразился категорично:
— С ними только так: беспощадно и варварскими методами. Они же сами варвары и дикари.
А на следующий день показательная экзекуция состоялась. Старое и худущее тело Боярыни приняло на себя 25 плетей. Голодных женщин отправили в лес, а потерявшая сознание презренная воровка еще несколько часов валялась на площади. Только к вечеру с помощью Мордовки и Шурки Беловой она еле добрела до барака и рухнула на свои нары. Выплакавшись, она мысленно пролистала всю свою никчемную жизнь. Особенно часто напоминал о себе день ареста. Она вернулась с работы в свою мрачную коммуналку, за стеной громко и сочно скандалили неугомонные соседи — в выражениях они не стеснялись. «Значит, жизнь не умерла, продолжается, — с малой долей утешения признала она. — Но это у них, а не у меня. А мне и поругаться не с кем». Крошечная комната показалась ей неуютной — как одинокая нищенка. Здесь все настораживало. В душе засел холодный страх, во рту стало сухо, а язык искал любого повода, с кем бы сцепиться, крепко поцапаться и поцарапаться, чтобы разрядиться. Но только не с соседями — они народ дружный.
Затем вспомнила своего начальника, в которого тайно влюбилась, и каждый день собиралась открыться. Где-то она была решительной и боевой, а с ним она стеснялась более открытого проявления своих чувств, даже оставаясь наедине. Она каким-то трусливым инстинктом боялась разраставшейся любви, словно предчувствовала, что совсем скоро все оборвется и они больше никогда не увидят друг друга. Порой на нее накатывали угрызения совести, мрачные мысли давили невыносимым грузом, и тогда портилось настроение, появлялась апатия.
В ту ночь за ней приехали и после унизительного обыска увезли: чего она последние годы боялась — то и произошло. Вот так внезапно порвалась ниточка жизни, а ее почти безжизненное тело будто швырнули в пропасть. Вот оно с тех пор и летит, хаотично кувыркается и все никак не достигнет дна, чтобы окончательно разбиться.
Только спустя двое безрадостных суток, когда она немного оклемалась, нашлись такие, которые припомнили ей все, в том числе и ее обвинительные слова.
— Да как так можно? Чтобы взять чужое! — передразнила ее Гангрена.
Шмара продолжила похожим голосом Боярыни:
— Да я лучше умру с голоду, чем так опуститься.
Обе загоготали, а присоединившаяся к ним Полька спросила у пострадавшей:
— Ну и как на вкус вражеское сальце? Твоя глотка не подавилась? — Устремив в ее сторону палец, она продолжила: — Не хотела опуститься, так тебя другие опустили. Так кто теперь крыса? Ну что молчишь, ваше благородие? Ты же у нас голубых кровей!.. а ведешь себя, как обыкновенная босячка или последняя урка.
Подошла Генеральша и бросила на них осуждающий взгляд.
— Ну что развеселились на чужом горе? Уймитесь, балаболки. Она и без вас свое получила.
Затем, переведя пристальный взор на Боярыню, которая тут же трусливо спряталась под одеялом, мысленно припомнила свое пророческое предупреждение: «Не зарекайся».
Монархистка спросила у нее:
— А какое сегодня число?
— С утра было 15 марта.
— Как же я забыла... 27 февраля 1917 года — Февральская буржуазная революция, а 15 марта, в тот черный для Российской империи день, захватив в Пскове железнодорожный бронепоезд, ставку на колесах Николая II, заговорщики заставили императора подписать отречение от престола в пользу двоюродного брата Великого князя Николая Николаевича. У меня сегодня траур.
Многие над ней только усмехнулись: у каждого свои сдвиги по фазе.

Отсидевшись в спасительных топях, Егорыч отправился домой. А чтобы не встречаться со своим преследователями, которые наверняка устроили засаду, он сделал приличный крюк — с запасом на всякий случай. Уже на выходе из леса он уверенно шел по первому настоящему снегу, который густо укутывал засыпающую тайгу, украшая сосновые лапы, выбеливая полянки...
На свою базу отдыха Егорыч вернулся только через неделю. И не пустым, а с трофеями, так как прихватил с собой два немецких ранца и еще кое-что — трупам они уже не нужны. А для него они были в диковинку, и он стал их изучать. Начал с металлических элементов снаряжения, туда входили котелки, шанцевый инструмент, футляры для противогазов. А в другом, видимо, боевом или штурмовом ранце находилось дополнительное снаряжение: рама из брезентовой тесьмы, которая пристегивалась к поддерживающим ремням, и небольшая сумка-чехол. Палатка, палаточная принадлежность приторачивались к этой раме вместе с котелком. В этом, скорее всего, походном ранце, имелась дополнительная одежда, теплые вещи: шинель и одеяло, а также пайки, предметы гигиены и личного обихода.
«Надо же, как немцы подготовились к войне! Как у них заранее все продумано, даже в мелочах», — не уставал поражаться Егорыч. От волнения даже закурил. Насладившись русским самосадом, продолжил изучать фашистские прибамбасы.
А вот эта сумка почему-то прикреплена к кольцу полевой фляги. В ней оказался неприкосновенный запас пищи, столовые приборы... «А еще была банка мясных консервов, но с ней я быстро расправился еще по дороге сюда. Ничего, съедобна, особенно на природе да с голодухи. Голодный желудок, как обученный пес, — подает голос громким урчанием. Поэтому долго терпеть такое издевательство невозможно. А вот банкой с жирами, которые предназначены для готовки пищи, не воспользовался. Так что еще пригодится в недалеком будущем. Надо же, даже маленькая складная полевая плита есть! Тоже в хозяйстве сгодится. Таким образом, теперь у меня появилась еще одна убедительная причина уничтожать их, — усмехнулся он. — Каждый труп будет снабжать меня продовольствием и прочим снаряжением. Смотри-ка, а еще таблетки для разжигания костра, набор для чистки оружия, умывальный и бритвенный наборы, все необходимое для шитья и даже полевой головной убор. И все эти личные вещи легко умещаются в небольшой клеенчатой сумке. Ну и дела! Честно скажу, удивили вы меня, господа фашисты. Как будто не на войну шли, а на загородную прогулку. Только жен и детей забыли прихватить».
Но жизнь требует свое, желудок тоже. Ночью Егорычу приснилась рыбалка, и так ему захотелось свежей рыбки, что еле дождался раннего утра. «Не отнимай у жизни годы — и так треть жизни люди спят», — приободрил он себя, вставая со своей теплой лежанки, чтобы быстрее собраться и отправиться к реке. Как ему не терпелось заняться одним из своих любимых увлечений. По дороге вспомнил майора Новикова, который, хвастаясь рыболовными снастями, в шутку говорил: «Вот этой удочкой я поймал огромного леща, вот этой — сома, а вот этой — жена поймала меня».
Егорыч к рыбалке относился почти профессионально, поэтому об этом промысле знал очень много. Читая специальные книги и журналы, он просто поражался: оказывается, в России более 2500 рек! В северных реках из сиговых водились ряпушка, пелядь, муксун, чир, сиг-пыжьян, тугун, омуль и нельма. Он с женой все перепробовал и имел возможность оценить.
Освежая в памяти свои специфические познания, он представлял те красочные, наполненные вековой тишиной места, где ему доводилось рыбачить.
В пресных водах местного округа обитают 36 видов рыб и один вид круглоротых. Биологи разделяют их на три формы: полупроходные, разноводные и туводные. Ареал полупроходных рыб включает реки с притоками и предустьевую опресненную зону. Представителями этой формы являются сиговые рыбы, осетр, голец, налим, минога. Разноводная форма рыб, обитающая как в пресных, так и солоноватых водах, представлена колюшкой, корюшкой. Туводные рыбы — обитатели пресных вод, не совершающие длительных миграций. В свою очередь они подразделяются на озерно-речных и озерных. Первые встречаются как в текучих, так и в стоячих водах. К ним относятся щука, ерш, гольян, таймень, хариус. При одном только перечислении вареных и жареных лакомств, а также таежной ушицы у него потекли соблазненные слюнки. И каждый раз он ощущал разнообразие изысканных вкусов. Его жена была мастерицей и всегда приготавливала рыбные блюда с выдумкой, с душой, но и он ей нисколько не уступал в этом кулинарном деле, поэтому порой творил просто чудеса! Ах, как же хорош озерный гольян!
Мысленно насладившись и перебрав все варианты, Егорыч все же предпочел реку. Стоя на валуне, он признал: ветра нет и рельеф в этих местах ровный, а вода, словно дышит — слабые волны накатывают на крупные булыжники и мелкие камни. Несмотря на первые ночные морозы, она, благодаря сильному течению, еще не замерзла, поэтому он, вооружившись сачком, с присущим ему азартом приступил к рыбалке. Рыбы здесь очень много, она не пугливая, а от него требовалась только сноровка: это у него не отнять и своей ловкости он прежде всего обязан отменной реакции. Поймав три крупные рыбины — одному на целую неделю хватит, — он вернулся в лесной домик довольный и сразу приступил к разделке. Обед получился изысканно-праздничный: из нескольких блюд, предназначенных только для тонких ценителей. Но гурманов ему пришлось представлять в единственном числе.

Вечером женщины сгрудились у печки, обладавшей невиданной силой притяжения, и ординарно коротали время. Обычно кто-то что-то рассказывал о себе или делился своими мыслями и впечатлениями. На этот раз Шмара поведала о своем неудачном замужестве. Воспользовавшись паузой, она спросила у рядом сидящей азербайджанки.
— Фатима, а кто твой муж? Ты ничего о нем не говоришь. А может, у тебя вообще его нет?
Ее острый встречный взгляд сразу выразил естественную обиду.
— Он талыш! Очень гордый и смелый! Настоящий мужчина!
— Никогда не слышала о таких, — откровенно призналась Шмара и получила исчерпывающее пояснение:
— В Азербайджане много национальностей, и все хорошие. Мирно живем. Но мой муж — самый лучший!
— Если он такой, то почему так кратко?
Она задумалась и про себя отметила: «К чему тратить время? Ты все равно не поймешь, да и у меня не хватит ни слов, ни чувств, чтобы все выразить».
За нее ответила армянка Аида:
— Каждая о своем муже думает, большинство могут сказать много добрых слов, а открыто выразилась только она. Молодец!
Вскинув руки, Ирма с удовольствием потянулась и как-то обреченно зевнула.
— А у меня, как вы теперь знаете, нет мужа. Так что я свободная птица.
С укором взглянув на нее, Морячка усмехнулась.
— Такая свободная, особенно здесь и сейчас, что шагу нельзя свободно шагнуть. Разве что на тот свет.

Перед самым обедом полковник Бергман получил письмо от отца и поспешил вскрыть конверт.
«Дорогой Буркгард. Спешу поделиться своими новостями. На днях встречался с генералом Блюментритом, моим старым боевым товарищем еще в Первую мировую. Он несколько раз был у нас, и ты его должен помнить. Эту войну он встретил на Восточном фронте: начальником штаба 4-й армии, наступавшей в Белоруссии. Генерал откровенно поделился со мной своими впечатлениями: уже сражения июня 1941 года показали нам, что представляет собой новая советская армия. Мы теряли в боях до пятидесяти процентов личного состава. Пограничники и женщины защищали старую крепость в Бресте свыше недели, сражаясь до последнего предела, несмотря на обстрел наших самых тяжелых орудий и бомбежек с воздуха. Наши войска скоро узнали, что значит сражаться против русских... Такими были его откровения. На самом деле русская Брестская крепость держалась без малого месяц — до 20 июля, когда последний из ее защитников нацарапал на стене слова: “Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!” Меня сильно удивил проявленный героизм и слепой фанатизм этих русских. Бедняга Блюментрит также признался мне, что Красная армия стала гораздо более сильным противником, чем царская армия, ибо она самоотверженно сражается за идею. Это усиливает стойкость советских солдат. Дисциплина в Красной армии также соблюдается более четко, чем в царской армии. Они умеют защищаться и стоять насмерть. Попытки их одолеть стоят много крови.
И это не только его мнение. Даже в речах фюрера для узкого круга соратников уже в конце сентября звучали настораживающие нотки: “Мы должны преследовать две цели. Первое — любой ценой удержать наши позиции на Восточном фронте. Второе — удерживать войну максимально вдалеке от наших границ”. Вот о чем задумывались здесь, в Берлине, еще до сражения под Москвой! Красная армия и ее каждый солдат сильны, их придется уважать! Поэтому прошу тебя, будь осторожен и беспощаден. Твой любящий отец».
— Не беспокойся, отец, я до конца исполню свой долг. Как подобает немецкому офицеру. А эти русские свиньи — как они говорят?.. — еще попляшут у меня.

Минуло несколько безликих суток. Лесная картина и настроение вынужденного отшельника претерпели серьезные изменения.
«Куда ни глянь — всюду строгое неподвижное безмолвие зимы, вступившей в свои законные права. А когда ты долго обитаешь в ее царстве, то тишина с каждой минутой давит все сильнее и сильнее, словно пудовые сугробы, когда ты прячешься в них, а они будто леденеют сверху и не собираются тебя выпускать из плена. Они будто из ревности, чтобы не отпустить единственную живую душу, пытаются придавить ее еще сильнее, а она уже истосковалась по цветущему лету и рвется, карабкается наружу. Но со мной у них ничего не выйдет».
Иногда по вечерам его одолевали совсем другие размышления. Человек по-настоящему счастлив только тогда, когда овладевает ранее казавшейся ему непостижимой тайной, а, познав ее, он уже и смерти не страшился. Так что же я познал такого, что в корне поменяло меня и мое мировоззрение? Если народ и каждая составляющая его становятся идейными единомышленниками и ставят перед собой общие задачи — они непобедимы и перед ними нет непреодолимых задач. Да, им всё по плечу. Я и раньше был счастлив, особенно когда вспоминал светлые, самые лучшие мгновения своей жизни. А это, как правило, то, чего нельзя уже повторить и вернуть, как, например, первую любовь, рождение детей... но двери для счастья глухо не закрыты, и его можно бессрочно ждать, а значит, самозабвенно надеяться. Надо только убедить себя: оно обязательно нагрянет в недалеком или отдаленном будущем. Ожидание чего-то желанного и хорошего — очень приятное чувство. Вот человек и живет верой в то, что ничто не исчезает бесследно и рано или поздно возвращается.
После заслуженного отдыха Егорыч снова ринулся в бой: идет война, поэтому не до развлечений и пустых размышлений. Но и от красоты никуда не денешься, когда она ярко бросается в глаза и напоминает о себе, тем более, если умеешь ее замечать. Он обратил внимание, что тысячные стаи птиц уже серьезно поработали: как обычно, они в самом начале зимы, прокатились прожорливой волной и, очистив от всякой ягоды тайгу, улетели южнее в поисках сытых мест для зимовки. Закон природы: ничто не должно пропадать, и благодатные леса должны накормить птиц перед дальней дорогой.
Но лес не пустовал, и в этом Егорыч вскоре убедился. После двухчасового пути по безмолвствующим, преимущественно речным и болотно-озерным, пространствам он углубился в густой лес, где богатство птичьих голосов его удивило и опьянило. Больше дюжины разных синичек порхали среди густых еловых ветвей, свисающих почти до земли. Они словно сопровождали его и каждый раз пытались обратить на себя внимание. Вскоре к ним присоединились черноголовые гаички, похожие на маленькие пуховые комочки, и красивейшие лазоревки в голубых беретиках, а также оставшиеся зимовать в тайге большие синицы. Где-то неподалеку вяло долбил уже отсыревшую кору дятел и монотонно «переговаривались» снегири. Но звонкие голоса московок ни с чем не спутаешь. Эти мелкие птички — большая редкость в сосновых лесах средней полосы.
«Ух ты, какая, белощекая крошка! — залюбовался он смелой птахой, резвившейся всего-то в пяти метрах от него. — Основной их ареал лежит в северных районах, в еловых лесах Европы и Сибири. Да и у нас их сейчас достаточно, где они ведут оседлый образ жизни и не отлетают южнее, подобно чижам, чечеткам и снегирям».
Любуясь еловым и птичьим царствами, он расположился на толстом обрезке бревна и принялся готовить: идти еще далеко — надо основательно подкрепиться. А потом снова в путь, где его на определенном рубеже поджидает неизвестность: приятная или черная? Предпочитал не загадывать.

Вдоль трассы от столба к столбу тянулись слегка провисавшие провода. А поскольку связь и электричество теперь служили немцам, Егорыч не мог с этим мириться. Решил залезть на один из столбов, но из-за инея он оказался очень скользким. Несмотря на три предпринятые попытки, добраться до проводов ему так и не удалось. Однако в любом деле всегда найдется запасной вариант — стоит только включить соображалку. И капитан использовал элементарную смекалку. Вооружившись топором, он свалил наполовину трухлявое дерево, которое точно рухнуло на провода и с легкостью порвало их. Операцию под кодовым названием «Конец связи» можно считать выполненной. С чувством выполненного капитанского долга он отправился в глубь сосняка, чтобы подобрать в этом квадрате еще один схрон. Он не спешил и вскоре, выбрав подходящее место, начал копать и благоустраивать будущее подземное убежище. Сверху плотно легли одинаковые по длине бревна, осталось их засыпать землей, мхом и листвой, чтобы надежно замаскировать... В этом плане еще и свежий снег поможет ему.
Однако с пустынной трассы донесся шум приближающегося автомобиля. Возникла первая мысль: «радушно» встретить и угостить свинцовым огнем. Однако внутренний голос насторожил его. «А вдруг это по его душу? Тогда это как минимум две машины солдат. Справлюсь ли?» — вполне обоснованно засомневался Егорыч. Интуиция и чувство самосохранения не подвели его. Уже вскоре он услышал лай собаки. И снова неприятный вопрос: откуда она? Пришлось срочно уходить, углубляться в спасительные лесные чащи.
Немцы, видимо, находились где-то поблизости, поэтому быстро нашли обрыв, а их натасканная овчарка-ищейка сразу взяла след. И началась изматывающая погоня не на жизнь, а насмерть. Тонкий слой свежего снега, которому Егорыч в обычной ситуации только радовался, на этот раз играл на руку преследователям. Опытный беглец уходил все дальше и дальше, а лай только приближался. Это не могло не злить и не раздражать. Пора от нее избавляться, решил диверсант-одиночка. Да и фашисты, за два часа наверняка растянулись: не могут же они все находиться в одинаковой физической форме. Проскочив открытую неровную местность, Егорыч залег, поджидая самых первых. Заодно решил отдышаться перед следующим броском.
Первый немец показался минут через двадцать: без сомнений, настроены они решительно и шли по следу в приличном темпе, значит, уже должны выдохнуться, полагал он, разглядывая в бинокль одинокую фигуру. Вскоре стали подтягиваться остальные, они в изнеможении падали на землю, чтобы хоть немного отдышаться. Насчитав десять человек, снайпер первый выстрел предназначил овчарке, которая словно чувствовала свою жертву и рвалась вперед, готовая за поводок утащить и своего хозяина. Однако после внезапного хлопка, эхом облетевшего притаившуюся округу, она взвизгнула и, упав на снег, жалобно заскулила. А вторая пуля угодила в грудь костлявого офицера, который постоянно покрикивал и подгонял вымотанных до предела подчиненных. Остальные в испуге залегли, а тот, что был на ногах, рухнул как подкошенный. Когда же фрицы отдышались и пришли в себя, в ответ устроили беспорядочную стрельбу в ту сторону, откуда последовали дерзкие выстрелы, — Егорыч даже не пытался голову приподнять. Он выждал, когда немцы угомонятся, и сместился правее, чтобы оттуда оценить ситуацию. Расположившись метрах в двадцати от прежней точки, он вооружился биноклем: солнце светило сбоку, поэтому смело можно воспользоваться услугой надежного оптического друга. Однако фашисты исчезли из поля его видимости — словно заранее вымерли. Он продолжал ждать и высматривать, чтобы хоть кого-то увидеть. Но тщетно.
«Или уже драпанули, или выжидают? Нет, думаю, что они еще здесь. Должны же они высунуться, хотя бы из любопытства».
Только спустя минуты две он заметил две макушки, а потом и испуганные лица-мишени.
«До них метров сто пятьдесят будет. Гранату не доброшу», — сожалел Егорыч, а сам уже взялся за карабин. Ведь каждая секунда придавала немцам смелости, а вместе с ней утрачивали и чувство реальной опасности.
На их легкомысленной самоуверенности он и сработал, поразив еще одного солдата. Теперь они залягут надолго или сразу поползут назад: хватит, научены горьким опытом. И тогда он решил их обойти, чтобы сразу всех накрыть гранатой или отстреливать по одному. По топоту он сразу определил, что они умчались метров на сто. Пришлось догонять. А спустя минут десять пуля догнала отставшего.
«Последним всегда не везет — закон извечной борьбы и войны: слабый всегда погибает первым», — рассуждал Егорыч, выискивая среди стволов свою жертву. Однако жить хотели все, поэтому устроили соревнование не только друг с другом, а прежде всего со смертью, которая неотступно преследовала их по пятам.
Егорыч знал, что впереди овраг — очень удобное место для атаки, поэтому припустился вдогонку. Последние полтора километра он промчался гораздо быстрее, чем предыдущие. Увидев их спины, он дал длинную автоматную очередь. Мертвые и раненые повалились на землю, а двое продолжали бежать. Тогда снайпер взялся за карабин: его беспощадные пули усмирили и их. И снова тайга оказалась в плену привычной тишины, нарушаемой только частым сердцебиением, а защитник этих мест вынужден был пребывать в состоянии выжидания, сам же просто изнывал от нетерпения действовать. Но он твердо знал: приближаться чрезвычайно опасно. К тому же вдруг на выстрелы примчится другая группа? И тогда он решил уйти... чтобы обязательно вернуться сюда, но позже.
Диверсант быстро нашел своих первых жертв, прихватил их документы, оружие, ранцы и, как груженый извозчик, поплелся восвояси, в свои глухие края. Уже вскоре он на всякий случай резко изменил маршрут, чтобы сегодня больше не встречаться с возможно рыскающими по лесу немцами.
А уходил он на северо-запад, где в пятнадцати километрах отсюда незамерзшая еще река делала изгиб, словно специально тянулась к нему навстречу. В лесу и на берегу валялись бесхозные бревна. Егорыч отобрал небольшие, метра по три и еще засветло связал их. Однако темнело прямо на глазах. Прихватив жердь, он отправился в обратный семидесятикилометровый путь по ночной реке. Кажется, потеплело. Сейчас температура ноль или уже плюс. Глядя на звездное небо, он ощутил блаженное состояние и подумал: «Я давно уже пришел к мысли, что совершенство не имеет излишеств: ни грамма, ни миллиметра, ни капли... Даже человек, который является далеко не совершенным существом, вынужден признать это, однако почему-то не учится. Ну почему там нет никаких войн? А на Земле, крошечной планете, где все должны любить друг друга, только и знают, что уничтожают своих недругов и соперников. Это у них в крови, поэтому и крови столько. Они годами воюют, убивают, калечат, а кому-то кажется, что этого мало, и никак не угомонятся и не усмирят свой воинственный пыл. Почему это происходит? Может, потому, что Вселенная велика и там места всем хватает, а на Земле тесно, вот и враждуют, беспощадно сражаются за место под солнцем. Всяким фараонам, македонским, чингисханам, тамерланам, наполеонам, гитлерам мало своих территорий — им подавай еще и другие страны и целые континенты, чтобы стать властелинами мира. Зачем? Чтобы рано или поздно сложить свои безрассудные головы и принести своим народам страдания, унижения и несчастье? Если вспомнить историю, то все некогда великие империи распались, так стоит ли напрасно жертвовать своими воинами?!И вдруг Егорыч вспомнил, что по стране уже вовсю шагает праздник, даже война не может отменить или омрачить его. Хотя бы в душах. Ему захотелось поздравить себя и женщин, а немцам просто напомнить о нем: пусть знают и привыкают к нашим красным датам календаря. Уже через минуту он причалил свой неторопливый плотик. Затем направился к своему тайнику, где заранее припрятал мешок с символами советской власти. Это случилось в тот день, когда его догнала перепуганная немка Верена, — он представил ее умоляющий взгляд, когда она чуть ли не слезно просила не выдавать их, особенно ее дочерей. До схрона осталось уже метров пятьсот, но он не торопился. Главное сейчас — осторожность. Звезды помогли ему быстро отыскать его. Когда над расплющенной гильзой, заменявшей лампу, с радостью заплясал озорной огонек, он проверил продовольственные припасы и содержимое ящиков. Извлек самое необходимое на сегодняшний день, остальное вернулось на прежние места: до следующих операций.
Теперь его интересовал только штаб, который с приходом оккупантов окрасился в черный траурный цвет.
«А надо бы придать ему красной яркости и праздничности — для этого я и сделал остановку», — с юношеским озорством усмехнулся Егорыч и представил немецкие физиономии, когда они утром будут в злобе метаться около него.
У входа тоскливо маялся один продрогший часовой, напоминавший выгнанного на улицу за какую-то провинность домашнего пса, да еще в непогоду. А он после привычного комфорта и роскоши никак не мог свыкнуться и приспособиться к новым суровым условиям. Зато он без овчарки — это уже хорошо. Почему-то вспомнились слова майора Новикова: «Сторож так любил недостающих ему собак, что по ночам стал за них гавкать». Просидев в ожидании минут двадцать, диверсант прикинул:
«Еще не светает: значит, сейчас около трех ночи. Через сколько они меняются? Через два или три часа?»
Капитан продолжал в засаде размышлять, обдумывая план дальнейших действий. Когда он созрел, лазутчик бросил камень, который ударился в столб и скользнул по колючей проволоке — она слегка зазвенела. Подозрительный шум заинтересовал бдительного часового, и он подошел ближе. Осмотрел под ногами клочок сверкающей серебром земли и, ничего подозрительного не обнаружив, направился обратно: продолжать топтать вполне освоенное безветренное место. Егорыч покинул кусты, в три прыжка подскочил к разделяющей его и солдата проволоке и швырнул нож — тот угодил в спину как раз в области сердца. Фрица качнуло, он почему-то схватился за горло, тихонько крякнул и рухнул лицом вниз. Открыв калитку, проворный Егорыч извлек из фашистского тела своего стального друга и оттащил труп в тень штаба, а сам заспешил на другую сторону, где его дожидалась деревянная лестница — она всегда тут находилась, заглядывая своей верхушкой в распахнутое окно чердака. С большим трудом, но Егорыч все же дотащил ее до крыльца и устремился на самый верх. Далее он действовал быстро и четко: первым делом расправился с фашистским флагом, который с позором плюхнулся в грязь, а на его место водрузил советский, с серпом, молотом и звездой. Затем привязал за тесемочки левую сторону транспаранта — гвозди там уже были, о чем он прекрасно знал, поскольку только весной снимал другой, посвященный Первомаю. Перебросив полотнище на противоположную сторону крыльца, он спустился и перенес лестницу. Оказавшись снова на высоте, он натянул красный транспарант и привязал еще две тесемки. Уже на земле он оценил всю красоту достойно украшенного немецкого штаба и с гордостью прочитал: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!»
«Вот теперь он на высоте своего положения», — не без гордости признал он и с удовлетворением закрутил кверху одну сторону своих усов.
Теперь можно признать, что дело сделано. На радостях он сапогами беспощадно втоптал черный флаг со свастикой в перемешанную со снегом грязь, словно решил таким образом похоронить его на чуждой ему земле. Теперь предстояло вернуть на место длинную и неудобную при переноске лестницу. Пока нес, его беспокоила мысль: что же сделать, чтобы они продержались до общего подъема? Ему хотелось, чтобы все женщины увидели их и поняли, что советская власть жива даже на оккупированной территории. Это придаст им силы, поможет выстоять и бороться за свою жизнь.
Под окном радиста он заметил деревянные ящики, один из них оказался с проводами. Недолго думая, он забросил его наверх и так привязал к лестнице, чтобы даже снизу было видно. Написать слово «мины» было нечем, тогда он пожертвовал одной гранатой, подвязав ее под ящиком. Вот теперь точно догадаются о грозящей опасности — они же трусы. Покинув уже не охраняемую территорию, Егорыч прикрыл калитку и снова притаился в кустах. Минут через 15 он из ночного наблюдательного пункта уже следил за приближающейся одинокой фигурой. Немец. А кто же еще может быть в это время. Значит, смена караула. Его последние полусонные шаги оказались и последними в жизни. Спрятав тело в кустах, диверсант-одиночка удалился, сожалея только об одном — что этим праздничным утром не станет свидетелем необычного зрелища. Одни будут рвать и метать, а другие только радоваться, наблюдая за их злобной беспомощностью.


ГЛАВА 38


Он не ошибся. В 6.30 привыкшая просыпаться без будильника Глаша, подсунув под теплый затылок свои кулачки, сладостно потянулась. «Вставай, — пропел внутренний голос, чтобы взбодрить ее душу: в ответ тут же громко зазвучала всем знакомая мелодия в исполнении духового оркестра, и последовало продолжение: — ...проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов...» Она толкнула лежащую рядом Шурку и стала осторожно спускаться со второго этажа скрипучих нар.
А спустя каких-то пять минут они подняли всех на ноги. У возмущенных и удивленных женщин первым делом родилась мысль: кто посмел? Оказывается, это сделали повариха Глаша, которую прозвали Клашей, и Лыжница. После тяжелой ночи, вызванной истерикой Шмары по поводу гибели немецкого генерала и катастрофой самолета при взлете — надо же, даже спустя несколько дней она вспомнила и так расчувствовалась, — почти все обитатели барака уснули с большой задержкой, потому что она потом долго еще стонала и всхлипывала.
Но работа есть работа. Заспанные труженицы пищеблока нехотя вышли на улицу и направились в столовую. И вдруг мелькнул красный флаг. Сначала в груди у обеих что-то шевельнулось, а когда пригляделись, то приятно вспыхнуло и затрепетало. Сперва они не поверили и списали свои галлюцинации на бессонную ночь. Подбежав к штабу, они уже не сомневались и искренне полюбовались полотнищами. Вместо черного немецкого гордо и ярко развевался алый советский флаг и был благодарен восточному озорному ветерку, видно, специально примчавшемуся на торжество в эту глухомань. А над крыльцом вызывающе горел в лучах озорного яркого солнца транспарант, смело поздравлявший их с великим праздником. Внизу же, с обеих сторон штаба, бесновались фашисты — в этот момент они выглядели жалкими карликами, которые пытаются достать, сорвать символы советской власти и не могут. Даже несмотря на то, что долговязый лопоухий офицер орал и поносил их на своем противном языке.
Невольно Шурка и повариха переглянулись и решили поделиться своей радостью: пусть все женщины полюбуются необычным зрелищем.
— Бабы, там такое! — закричала повариха с порога.
— Бегите к штабу, — вторила ей сияющая Шурка. Судя по ее округленным глазам, все поняли, что он так полыхает, что угрожает всему поселку.
Любопытный и заинтригованный таким вступлением народ не удержался и торопливо высыпал на улицу, чтобы все увидеть своими глазами. А то можно и не успеть. Да, их ожидания оправдались, но только частично, поскольку представить подобное не осмелилась бы даже самая храбрая и рискованная личность, склонная к невероятным фантазиям. Глядя на знакомый флаг и транспарант, каждая теперь реагировала совершенно по-иному. Если раньше, еще год и даже полгода назад, они с ненавистью относились к этим неизменным атрибутам Советского Союза и в порыве всеобщего гнева пытались сорвать их, то теперь, познав все прелести немецкой оккупации, они были счастливы присутствовать при их невероятно зрелищном торжестве. Каждую из присутствующих внутри просто будоражило, и нетерпеливые эмоции требовали немедленного всплеска и выброса наружу своих взволнованных чувств. Они с гордостью — и глаза выдавали их состояние — воспринимали этот смелый поступок, который напоминал, что Советский Союз жив, борется с врагом повсюду, даже здесь. И делает он это всячески, и даже таким образом. Однако так думали, конечно же, не все, хотя их тоже переполняли чувства, но совершенно противоположные.
Пришедший в окружении двух автоматчиков черный полковник быстро оценил обстановку. А когда ему перевели, взбесился не только от наглого текста, но и от красного большевистского цвета. Он выхватил у солдата автомат и открыл истеричный огонь по флагу, а тот, хоть и получил серьезные ранения, но все же выстоял. Он продемонстрировал, что и не думает падать к фашистским ногам. Больше того, он на ветру словно смеялся и издевался над ним, выглядев гордым победителем. Патроны кончились, тогда беснующийся фашист выругался, схватил другой автомат и, оскалившись, со взглядом безумного человека да еще трясущимися от злости руками расстрелял далеко не безобидный транспарант. И сделал это с такой ярой злобой, будто рассчитывал увидеть потоки большевистской крови. Всем своим видом он жаждал добиться немедленных результатов, вплоть до того, что ему станут известны все причастные к этому лица. Но и приветствие Октября стойко выдержало эту безрассудную атаку. Тогда разъяренный полковник затопал ногами, что-то грозно заорал, а они — символы революции и социализма — победоносно взирали на него сверху и всем своим гордым видом продолжали издеваться: нас просто так не сломить, от нас так быстро не избавиться. Тогда обескураженный такой вызывающей наглостью немец застыл и с прищуром долго смотрел на алую как заря мишень. Но и звериным взглядом презрения ему не удалось спалить русский транспарант, и оголтелый эсэсовец, который почти всегда добивался своего, так и не достиг даже крошечной победы над ним. Раненый от многочисленных пуль плакат выстоял и эту психологическую атаку. Фашист резко обернулся и, увидев застывшую толпу женщин — свидетелей его позора и унижения — выплеснул на них весь оставшийся гнев, приказав немедленно разогнать этот сброд.
— Прочь! — рявкнул он и, размахивая руками, снова дал волю своей глотке. — Вон! Загнать всех в барак и не выпускать, пока мы это не снимем.
Расправиться с послушными женщинами оказалось гораздо легче, чем снять какие-то красные тряпки: значит, это вовсе не просто «тряпки», а что-то очень важное и имеющее высокую ценность! Для них, этих непонятных русских. С другой стороны штаба немцев ждал новый сюрприз. А вдруг этот ящик рванет? А внутри находятся важные документы, связь... Нет. Здесь надо действовать осторожно. А специалистов по разминированию нет. Что же делать? Не звонить же в Берлин и тем самым расписаться в собственной беспомощности. Да еще после такого ЧП с самолетом!
И тут майор Дейс предложил вариант: он всегда отличался природным коварством и хитростью. Черный полковник выслушал и согласился — выбирать не приходилось, обстоятельства и время оказались не на их стороне.
— Действуйте, ротмистр. Только наших всех убрать.
В сопровождении автоматчиков Дейс бросился в казарму и потребовал построиться. Женщины снова нехотя подчинились, а он, брезгливо прикрывая нос белоснежным платочком, проходил мимо каждой и пристально всматривался: искал самую темную и забитую во всех отношениях.
Остановился на престарелой Лукерье Старковой, ее голова так тщательно была окутана мрачным черным платком, что открытыми оставались только одни глаза, нос да узкая полоска рта. Она из старообрядцев, и в свое время Егорыч такое сочинил про нее: «Свои понятия у Староверки, свои законы, ложки и тарелки». Она не шибко отличалась разговорчивостью и грамотностью, а это как раз и устраивало майора.
— Хочешь быть ближе к богу? — спросил он на ломаном русском.
Кто же откажется, тем более верующий человек. Она уверенно кивнула, хотя даже не догадывалась, в какую сложную игру и возможно опасный для нее замысел позволила втянуть себя одним движением головы.
— Пошли, — приказал Дейс и торопливо направился к выходу.
Он подвел ее к лестнице и потребовал:
— Лезь. Все лишнее убери. И на чердаке надо прибраться.
Лукерья никогда не чуралась черновой работы, поэтому приподняв спереди длинную юбку, полезла. Майор и автоматчики уже отбежали на почтительное расстояние и наблюдали, как эта бесстрашная старуха смело поднималась все выше и выше, даже не подозревая, что подвергает себя смертельной опасности. Когда на ее пути оказался деревянный ящик, она в первую очередь освободила от пут какую-то болванку с длинной ручкой и швырнула ее вниз. Увидев полет гранаты, немцы машинально бросились на землю, но она не взорвалась и продолжала кувыркаться на мерзлой траве. А Лукерья, даже не обернувшись, уверенно продолжала распутывать провода. Когда она расправилась с ними, ящик также полетел вниз и снова заставил немцев рухнуть лицом в грязь, которой они вдоволь нахлебались со страха. Теперь путь на чердак был свободен, бесстрашная женщина просунула туда голову и признала: пыли и паутины здесь столько, что два дня придется все выгребать и протирать. Но, на ее счастье, последовала команда:
— Хватит. Слезай. Я передумал.
Послушная Лукерья с радостью подчинилась, хотя и не поняла ход мыслей этого странного немца в черном. У него, наверно, траур по умершему родственнику, решила она, но искреннего сочувствия не выказала, когда разглядывала его довольную красную физиономию. Да и подошедший черный полковник не скрывал своего удовлетворения не только от выполненной работы, но и от ощущения превосходства над этой бесстрашной русской.
Пока она возвращалась в казарму, немцы использовали лестницу для срыва красного флага и транспаранта. А потом возникла новая проблема, так как своего запасного флага у них не оказалось. Пришлось заказывать, а на это ушло несколько суток.

Вечером вместо отдыха в казарме женщин ожидала занесенная снегом взлетно-посадочная полоса. Целых три часа они дружно ее чистили лопатами и метлами. Но противный снежок был беспощаден к ним, поэтому утром пришлось продолжить уборку. Самолет прилетел с опозданием, что не доставило особой радости охранникам, которым пришлось лишний час дрогнуть на легком морозце с ветерком.
После удачного приземления переведенный в этот район на новую должность генерал Зондель первым делом спросил:
— Это здесь произошло?
Полковник Бергман понял, о чем речь, и подтвердил, указав на обломки сгоревшего самолета. Генерал близко подходить не стал и сразу же направился в штаб: там безопаснее и теплее. После завтрака он провел совещание в узком кругу специалистов и нацелил на задачи, поставленные фюрером перед командованием вермахта. А на встрече с офицерами он коснулся перспективных планов относительно России.
— Наши войска с каждым днем приближаются к Москве. Мы надеемся на скорую капитуляцию. Ранее Гитлером рассматривался вопрос об учреждении особого имперского комиссариата на Урале, прорабатывался вариант отделения Северной России, а в Центральной России предписывалось вести политику по разделению и раздроблению составляющих ее частей, чтобы они были обособленными.
Русскому из Горьковского генерального комиссариата должно быть привито чувство, что он чем-то отличается от русского из Тульского генерального комиссариата. Такое административное дробление СССР окажется одним из средств борьбы против русских. Однако главной целью остается его физическое уничтожение, и мы будем планомерно осуществлять геноцид, то есть «ослабление в расовом отношении» русского народа, «подрыв его биологической силы». Да и Гиммлер призывал, чтобы «на русской территории население в своем большинстве состояло из людей примитивного полуевропейского типа». Эта масса «расово неполноценных, тупых людей» не должна доставлять много забот германскому руководству, которое должно жестко повелевать и распоряжаться толпами послушных и дешевых рабов. Эта директива, впоследствии окрещенная как приказ «о расстреле комиссаров», имеет более широкий смысл. Речь идет об уничтожении всей элиты русского народа, а вовсе не только о борьбе с большевизмом. Нам бы только разгромить Красную армию и добиться капитуляции России, а там мы приступим к массовому уничтожению мирного населения. Ровно то же самое будет сделано с поляками и другими «небольшевистскими» народами, которые постепенно исчезнут с лица земли, уступив жизненное пространство для господ немецкой нации. Так что, господа, работы нам всем хватит.
Его выступление было встречено с бурным оживлением и нескрываемым немецким воодушевлением.
Довольный полковник Бергман устроил ему теплый прием.
— Гервиг, я очень рад, что мы теперь будем работать вместе.
Генерал в этом нисколько не сомневался; вальяжно развалившись на диване, он закурил сигару.
— Буркгард, я уважаю твою семью. Твой отец — известный генерал, я был в его подчинении и многому научился у него.
— Вчера от него пришло письмо, где он сообщает, что получил персональное приглашение на парад в Москве. Это историческое событие состоится на Красной площади.
— Я рад за него. Он это заслужил. Но я сразу хочу предупредить, что не могу постоянно прикрывать тебя и все ваши неудачи. Так что прими самые жесткие меры.
— Поверь, я делаю все, что могу и постоянно подгоняю ученых. А проблем столько, что порой не знаешь, за что браться. Не хватает людей, реагентов... а главное — времени!
Открыв бутылку с виски, генерал наполнил бокал.
— Не жалуйся, Буркгард, всем его не хватает. Я тоже не против, чтобы в сутках было тридцать часов.
— Опыты на мышах и другие лабораторные испытания требуют немало затрат и времени для получения результатов. А тут еще диверсия за диверсией.
— Это опять ваша вина, — генерал повысил голос и отложил бокал. — Почему вы не можете справиться с кучкой диверсантов?
— Думаю, что совсем скоро мы забудем о них.
— Очень хочется в это верить. Буркгард, я надеюсь на тебя, а о наградах и повышении не сомневайся.
Они выпили, и полковник, не скрывая улыбки, предложил:
— Гервиг, у меня для тебя есть прекрасная женщина — это мой подарок.
— Русская?
— Да, но какая!
— Уволь! У меня есть принципы: со славянками — никаких связей. Другое дело француженки, чешки, венгерки, но эти русские — патологически не переношу.
— А как насчет литовки? Официанткой у нас работает, — полковник специально повысил ее в должности, но даже это не сработало.
— Для меня все они на одно лицо, раз советская — значит, русская грязная свинья. Я брезгую.
— Как знаешь. Я просто хотел, чтобы ты расслабился.
— Мне вполне и этого общества достаточно. Давай лучше поговорим о лаборатории, о ближайших и отдаленных перспективах.

А в полутемном бараке в это время царило привычное уныние. Каждая обитательница напоминала возрастной или перезревший цветок, который без света продолжал с каждым днем увядать и чахнуть. Не хватало ни воды, ни света, ни подкормки. От нечего делать Шмара рылась в своем сундучке, трясла свои вещи, а потом аккуратно укладывала. Чтобы хоть как-то развлечь себя, решила на зависть всем устроить показ своих нарядов.
— Внимание. Я сейчас кое-что буду демонстрировать вашей темной публике, — с немецким акцентом выговорила она.
Женщины оживились и изъявили желание в очередной раз полюбоваться новинками довоенной моды. Ирма не заставила себя долго ждать и важно прошлась взад-вперед по барачному «подиуму» в легком цветастом платье. Дворянка покачала головой.
— Ну-ну, демонстрируй. Вот есть в тебе что-то от демона. Демоническая ты баба.
— Ты на себя взгляни, — огрызнулась Шмара. — Не хочешь — не смотри, но и другим не мешай наслаждаться красотой. Так, бабенки? Завтра ты нас своим барахлом порадуешь, а сегодня я прима и главная героиня.
Вдохновленная собственной идеей Ирма Котова показала еще три наряда и тем самым еще четверть часа была в центре внимания благодарной публики. А дальше снова всеобщая тишина и погружение в собственные безрадостные мысли. Дворянка вспомнила свою семью и слова отца: «Я всегда вас учил: держите нос по ветру, а оказалось, что сам все делал против ветра. За что и пострадал». Она с грустью вздохнула и отметила про себя: «Вот и я не так жила, не то делала, а теперь расхлебываю. Как же мне все надоело, меня всё и все раздражают и вызывают злобу. Так долго продолжаться не может».

Бергман знал, что генерал прилетел не один, и был доволен, что вместе с ним для оказания помощи прибыли опытный следователь, криминалист и двадцать солдат из карательного отряда СС. А с ними оказалось три овчарки, что, конечно же, только прибавило забот Колдунье. Одну ей удалось отравить уже следующей ночью: когда слишком игривый и горластый кобель резвился на охраняемой территории, то случайно обнаружил свежий кусочек хлеба — мясо Матрена Герасимовна и сама бы съела — и решил попробовать на язык, а заодно и на клык. А к утру неожиданно сдох, вызвав в немецких головах серьезную озабоченность.
Пребывая в отдалении, Егорыч об этом не знал, иначе откровенно порадовался бы очередному успеху своей помощницы. Однако он догадывался, что на его поиск брошены дополнительные силы. Но лес большой, а он один, поэтому очень легко раствориться в бескрайних таежных просторах. Сумели же бесследно затеряться в непроходимых топях его безрассудные преследователи. О прибытии самолета он сразу понял по реву двигателей, который оглушил всю округу, а с ним могло прибыть и подкрепление. Если так, то с ним обязательно придется столкнуться, а вот что будет с новым немецким подразделением и с ним, он не загадывал. Решил выждать, тем более что ранняя зима все же нагрянула и отступать не собиралась. А снег имеет свойство сохранять следы.
Генерал не задержался в поселке и как-то быстро и незаметно улетел, а спецы остались и продолжали нарабатывать материалы против русского диверсанта, который около штаба оставил предостаточно всяких следов. Новый следователь и криминалист вместе со старыми специалистами, прибывшими ранее, убедили обоих полковников, что 7 ноября в поселке действовал только один человек, а не целый партизанский отряд, как они поспешили доложить руководству.
Но это не облегчало поиск неуловимого русского.


ГЛАВА 39


А он в это время находился очень далеко. Однако, несмотря на это, его очень часто вспоминали... правда, недобрыми словами, и с нетерпением не только ждали, но и сами упорно искали. И напрасно, так как лесной затворник наслаждался природой, поспешившей прочно и окончательно сменить наряды. Все-таки и она четко следует классической моде, которая стабильно повторяется четыре раза в год. После ужина он перешагнул порог и с удовольствием глубоко вдохнул чистый таежный воздух, словно хотел прочистить не только свои прокуренные легкие, но и все внутренности. Тихий приветливый вечер притаился, тонкий слой снега отливал прозрачной синевой, а до чуткого слуха капитана едва доносился лесной шепот: завораживал своей смиренной ненавязчивостью. Он прислушался и обрадовался тому, что самые свежие лесные новости совершенно не касались войны: видимо, тайга не желала ее вторжения и демонстративно не воспринимала ее, предпочитая жить прежней мирной жизнью.
Зато Егорыч теперь только этим и озабочен — он ни спать, ни думать, ни жить без этих мыслей уже просто не мог. Иногда так хотел забыться, расслабиться, но, к сожалению, у него ничего из этого не получалось.
Еще раз взглянув на помутневшее небо, партизан снова вернулся в освежившийся дом, но сон словно потерялся в глухих закоулках его дремучей памяти, выдававшей самые различные эпизоды так быстро пролетевшей жизни. Он и насладиться ею не успел, а она уже грозила безутешной одинокой старостью: так уж устроен человек — никого она не радует ни своей стремительностью, ни солидным возрастом, ни букетом всяких болячек: излечимых и неизлечимых. Секунды и минуты отмеряли свое неторопливое время, а он никак не мог успокоиться, так как что-то толкало его подвести предварительные жизненные итоги. Он всячески сопротивлялся этой неведомой силе, а она оказалась такой настырной, что Егорыч не знал, как от нее избавиться. То он пытался заглянуть в будущее, то улететь в далекое прошлое, но какая-то неуемная тревога то и дело возвращала его в сегодняшний день и требовала серьезной работы ума. И он все же нашел ответ на мучивший его вопрос.
«Старость — неизлечимая болезнь, которая, к счастью, может затянуться на многие годы. Это меня устраивает: значит, есть еще время для больших и других дел, а также для подвигов. А сейчас вообще надо забыть о возрасте. И все же тяжко без вестей с фронта. Порой так нахлынет, что невольно теряешься, без четких указаний сверху даже не знаешь, что делать дальше. К тому же пугает назойливый вопрос: а что же все-таки будет? — он привстал с лежанки и нервно закурил. Выпустив на свободу второй клубок густого дыма, задал себе очередной прямой вопрос: — А имею ли я право так расточительно тратить время и сидеть здесь без дела, без борьбы? Какие еще нужны мне инструкции и конкретные указания, когда враг на твоей земле? Да, силы неравны, ну и что... А на что тебе даны руки, ноги, голова? Да и тайга тебе самая верная помощница. А как же поселенки? Если продолжу активно действовать, то обязательно подвергну их смертельной опасности: фашисты могут взять их в заложницы и церемониться не будут».
В этот момент он ощущал себя и политиком, и стратегом, и великим полководцем, и рядовым солдатом-исполнителем, и обыкновенным нянькой, ответственным за этих беззащитных женщин. А раз так, то должен все продумать, просчитать до мелочей. Ситуация требует от него народной смекалки и жизненной мудрости, а последующие действия должны руководствоваться единственно правильными решениями, пусть и очень непростыми. Но где их взять? Тут одно бы найти — просто так и так быстро они не даются, поэтому требуется хорошенько покумекать.
От сильного волнения в висках у него стучало, затылочная часть раскалывалась, а он терзал и терзал себя. И только сейчас вдруг понял, что его бессонница вызвана предстоящей резкой сменой погоды. Ноябрьские дни, сплошь затянутые ненастными сумерками, показались совершенно промозглыми, тусклыми, обволакивающими крохотный лесной домик устойчивой сыростью. Но завывающий ветер нарастал, значит, ожидаются серьезные изменения.
И действительно спустя три часа уже нещадно мело и завывало. А когда внезапно стихло, таежный капитан снова высунулся на воздух: теперь он показался совсем другим, более свежим. Зато сколько снегу намело! Рассвет еще не наступил, но кругом уже светло, и веяло от зимней приукрашенной округи прелестной сказкой, безусловно, с хорошей концовкой. Действительно, будто Дед Мороз только что прошелся по этим суровым краям, еле слышно постукивая по деревьям своим волшебным посохом, чтобы все зверьки и птицы просыпались.
Однако насладиться Егорычу не пришлось: снова вмешалась война, точнее, размышления о ней.
«А что если немцы все же доберутся до этих отдаленных мест? — предположил он и тут же отверг эту дерзкую мысль: — Да нет, не должны. Разве что десант высадится. И что мне тогда делать, когда окружат? Конечно же, буду отстреливаться. Но они забросают дом гранатами... — Егорыч задумался и с озабоченностью признал: — Эх, опоздал. Чуть бы пораньше — я бы сделал подкоп вон до того оврага и в случае реальной опасности спокойно ушел бы, пока они на поверхности разгребают обломки непокорной лесной “крепости”. Раньше надо было всё продумать. Как же важно оказаться в нужном месте и вовремя между прошлым и будущим. А впрочем, и сейчас не поздно: земля-то еще не промерзла. Да и свежий снег легкий, не утрамбовался еще. Лопата у меня есть, а свободного времени вагон и маленькая тележка».
Как Егорыч был рад этой идее, позволившей ему на несколько дней занять себя и отвлечься от однообразных мыслей. Да и сама задумка казалась ему великолепной. Он начал с дома: разобрал пол и выкопал погреб, затем представил, как будучи окруженным фашистами, спускается в него, а сверху кладет две половые доски на прежнее место. Все, его теперь нет. Немцы продолжают беспощадный огонь, а он в это время спокойно ползет себе по подземному ходу и тем самым спасает свою жизнь. Поскольку теоретически предполагаемая операция прошла успешно, он приступил к практическим действиям. Весь первый день с энтузиазмом и ударными темпами продолжал земляные работы. Когда траншея, сверху казавшаяся буквой «г», была готова, он еще на полштыка снял землю с обеих сторон и сверху стал аккуратно укладывать короткие бревна. На это был потрачен еще один 12-часовой рабочий день, правда, с перерывом на короткий обед. Получилась бревенчатая дорожка с изгибом под 60 градусов, ведущая от домика до спасительного оврага. Затем он засыпал ее землей и утрамбовал ногами.
«А снег и без меня сделает свое дело, — решил он, выражая повеселевшим взглядом полное удовлетворение своей нелегкой, но творческой работой. — Теперь пришла его пора укрыть плоды моих трудов плотным слоем. А весной, если на этом месте трава не прорастет, я выложу дерном».
Для наружного люка он соорудил прочную решетку из прутьев, прикрыл ею дыру и присыпал землей. Когда снег растает, так все замаскирую, что ни одна зараза не догадается о наличии здесь тайного лаза. Повернувшись в сторону дома, он представил и даже отчетливо увидел десятки автоматчиков, окруживших его. «И правильно я сделал, что не поленился и сделал подземный ход. К войне надо готовиться заранее, даже здесь, где в принципе-то и не ждешь врага». Теперь первые три ночи он спал спокойно, чувствуя себя в полной безопасности. Однако назойливая война снова напомнила о себе: сколько же в ней вредности. Хоть она и далековато отсюда, но не могла оставить его равнодушным, потому что несет людям горе. Он отчетливо понимал, что немец далеко не дурак и предпримет все усилия, чтобы отомстить за генерала. А для этого начнет рыскать по тайге и искать диверсанта. Поэтому предусмотрительный Егорыч решил не задерживаться на одном месте и уходил все дальше и дальше, вглубь непроходимых лесов. Вот и на этот раз он предпочел спрятаться в более надежном месте, чтобы спокойно скоротать зиму. А заодно проверить эти заимки, которые могут пригодиться, если внезапно нагрянут партизаны.
В путь отправился рано утром, чтобы со свежими силами как можно больше отмотать снежных верст.
— Звуки походной трубы слышит только тот, кто всегда готов в дорогу, — настраивал он себя на длительное путешествие.
Однако это его нисколько не пугало, поэтому он пребывал в очень хорошем настроении. Под лыжами поскрипывал свежий снег, с потревоженных ветром задумчивых веток осыпалась сверкающая на солнце пороша, а он активно работал руками и ногами, подбадривая себя мыслью: «Путного человека смерть настигает в дороге, а непутевого — где угодно». Отмеряя километр за километром, он периодически поправлял свой нелегкий скарб за плечами и продолжал идти по намеченному курсу.
Следующую остановку он сделал на кабаньей заимке. Само название говорило за себя: здесь осуществлялась охота на диких свиней, которые в некоторые годы так размножались, что превышали все допустимые нормы. Егорыч вспомнил, как два года назад взял с собой Шурку, а потом они более двух суток тащили разделанные туши по снегу, чтобы к Новому году порадовать женщин свежей свининой.
После ночевки он снова отправился в дорогу, чтобы преодолеть последний отрезок. А вот и новое, засыпанное снаружи пристанище. После долгой разлуки избушка показалась крохотной, но все необходимое в ней имелось: печка в углу, топчан, столик, два чурбака для сидения, сухие поленья. Хотя потолок и стены были покрыты изморозью и плесенью, но эти мелочи не портили общее впечатление и обстановку в целом.
«Ничего. Обогреем, обживем, приведем в надлежащий порядок — и внешнюю угрюмость как рукой снимет», — заверил он только что проснувшийся от спячки неказистый лесной домик.
И началась совсем иная жизнь, напоминавшая довоенную, когда он на неделю уходил на охоту, где полностью забывался и отстранялся от всех черных мыслей и остального мира. Но тогда было совсем другое время: ни ему, ни его стране ничто не угрожало. А сейчас он вынужден здесь не отдыхать, не заниматься любимым увлечением, а временно прятаться. Поэтому полностью абстрагироваться от происходящих где-то совсем недалеко по местным меркам событий ему не удавалось. Минуло двое суток, и его уже тянуло туда, где шли масштабные бои, а также бои местного значения — лишь бы только не сидеть без дела. Это состояние стало его угнетать — он созрел, чтобы вернуться и громить врага: пусть по одному, по два и более, но чтобы наводить на них ужас и вызывать постоянный страх. При встрече голодный крокодил не спрашивает, что ты больше в нем любишь: мясо, кожу или зубы — он сразу атакует. Вот и ему при столкновении с немцами важно успеть первым и не доводить дело до рискованной ситуации: кто кого. Ни в коем случае нельзя упускать инициативу, потому что завтра именно он может оказаться их жертвой. Но и бессмысленно рисковать собой тоже не хотелось: поэтому иногда вынужден выжидать, чтобы усыпить бдительность фрицев, перехитрить и измотать их во время преследования и бессмысленных поисков в тайге. В то же время это временное безделье томило и угнетало его. Однако рассудительность и здравый разум были сильнее неоправданной горячности и сиюминутного желания.

Мария Лапшова вернулась с работы раньше других. Опустив свое продрогшее и уставшее тело на нары, она как-то уныло осмотрелась и пригорюнилась. У нее сегодня день рождения, а о ней почему-то никто даже не вспомнил и не поздравил: ни фашисты, ни полицаи, ни советская власть, которая хоть и находилась в глубоком подполье, но все же могла бы, с горькой обидой высказалась она. Однако ее тайную жалобу никто не услышал и, оскорбившись на всех и на себя, она даже хотела разреветься, но не успела дать волю своим дрогнувшим нервам. Не смогла она при всех, а тут, как назло, народ стал подходить, и казарма быстро наполнилась не только привычным оживлением, но и каким-то странным безрадостным гомоном. Кто-то с облегчением плюхался на скрипучие нары, кто-то спешил прижаться к печке, а пребывавшая в тени Помещица продолжала откровенно грустить. «Раны от несправедливости очень болезненны, во мне они никогда не заживают», — признала она и сомкнула веки, чтобы никого не видеть.
Вскоре вошли Генеральша с Мордовкой и первым делом к ней.
— А у нас сегодня есть новорожденная, — громко объявила Клавдия Борисовна, обращаясь ко всем — барак сразу притих в догадках: кто же это? А когда выяснили, то большинство с холодным безразличием восприняли эту новость, другие же опять зашумели, загалдели, что было воспринято Лапшовой за проявление искренней радости. На самом же деле только некоторые из них и вправду обрадовались и поспешили поздравить Помещицу, а Рузава на их глазах быстро развернула волшебный узелок, а там целых три румяных пирожка — еще теплых, — которые одним своим видом, не говоря уж про запах, вызвали у многих зверский аппетит. На этом короткое и скромное «торжество» в честь рядовой именинницы закончилось, и разбежавшиеся по своим «норам» женщины занялись своими неотложными делами, чтобы только не задорить себя и угомонить мгновенно разыгравшийся аппетит.
А Помещица, глядя на свои съедобные подарки, серьезно задумалась; теперь у нее уже появились совсем другие желания: вот что значит женская душа — натура ее непредсказуема и неугомонна.
— Закуска есть, а выпить нечего. А без спирта и поговорить по душам не с кем. Хочешь не хочешь, а он самый лучший собеседник.
Плакать ей уже не хотелось — внимание все же оказано, — а вот неприятный осадок все равно остался: праздника-то не получилось, а поздравление выглядело каким-то неуклюжим, неискренним и даже издевательским. Так ей показалось в этих условиях, а ее душа хотела совсем другого — как раньше, до революции.

А партизан-одиночка ни на кого не таил обиду и вскоре совершил еще одну дерзкую вылазку в тыл противника. Занесенный вечерней метелью поселок мирно спал, даже не помышляя о каких-то потрясениях. Эта беззаботная успокоенность и безмолвие не устроили требовательного диверсанта: его душа жаждала красочного фейерверка и безумной паники в стане фашистов.
Оказавшись около боксов, он удивился по поводу отсутствия охраны.
«Эта беспечность дорого им обойдется. Такие вещи я не прощаю», — обрадовался Егорыч, потирая озябшие руки.
Немецким прикладом он легко сбил замки и поочередно проник во все боксы: там он на правах ночного хозяина не церемонился с автомобильной техникой, в том числе и со сверкающей даже в темноте легковушкой. Штыком карабина пырнул несколько раз топливные баки, откуда хлынули пахучие струйки бензина. А на улице сиротливо стоял замерзший грузовик-«боровик» и ожидал своей печальной участи быть спаленным или зажаренным. Жалеть его Егорыч не собирался, поэтому вскоре горючее также с ритмичным хлюпом хлестало на таявший от напора снег и уверенно растекалось, охватывая все большую площадь. «Вот что значит немецкий — даже бензин ведет себя как завоеватель».
Вроде бы все готово к предутреннему салюту победы. Придирчивый Егорыч еще раз осмотрелся, достал спички и чиркнул, отправив вспыхнувший клочок ветоши в лужу. Она словно ждала этого и с радостью полыхнула синим пламенем. Капитан в освещении не нуждался, поэтому снова растворился в ночной тьме.

Чем дальше он удалялся, тем со стороны поселка доносилось больше шума. Но это его уже не заботило: пусть другие наслаждаются и огорчаются. Сбежавшийся народ толпился, суетился, но чем и как тушить никто не знал, потому что подступиться к горящим боксам было просто невозможно. Да и взрыв в любое время мог произойти.
Наспех одетые женщины плотной толпой стояли в сторонке и, переминаясь с ноги на ногу, откровенно радовались, как в злобе беснуются немцы. Они напоминали двуногих шакалов, оказавшихся в окружении голодной волчьей стаи.
«Молодец, Егорыч, порадовал нас, — размышляла сияющая Шурка, душа ее торжествовала. — Да у и фашистов этот ночной «подарочек» вызвал невиданный всплеск эмоций. Вон как бойко суетятся, даже на месте устоять не могут. А что к нам не зашел — и правильно сделал: слишком опасные настали времена».
Глядя на охваченных паникой фрицев, Попадья мысленно усмехалась и одновременно крестилась.
«Вон как бесятся, словно черти в раскаленной адовой сковородке. А всё почему? Потому что в них сидит бесовская сила».
Генеральша тоже с нескрываемой улыбкой смотрела на обезумевших немцев и полицаев, напоминавших ей тараканов в одной жестяной банке, дно которой было так раскалено, что выжить там или устоять на месте просто невыносимо — вот они и метались в страшной панике.
Прибежавший вслед за черным полковником Бергман разносил всех подряд и требовал от подчиненных невозможного: немедленно справиться с огнем и одновременно устроить погоню за диверсантами. Разорваться солдаты не могли, поэтому организованности в их последующих действиях не прибавилось.
А поселенки с волнением продолжали наблюдать, однако откровенно выразить свои искренние чувства все же побаивались. Но подобные праздники в их тягучей монотонной жизни стали большой редкостью, поэтому воспринимались с небывалой радостью. Глядя на всеобщую панику и очевидное замешательство немцев, женщины четко осознавали значимость происходящего: оказывается, есть человек, который хоть и один, но не побоялся объявить фашистам самую настоящую войну. Вот бы всем так, пусть понемногу, но каждый день — все равно получилось бы ощутимое сопротивление. Но кто из присутствующих отважится? Кто может организовать их? Некому. Вот поэтому-то как в бараке в целом, так и в душах царят жуткий застой и животный страх за свою жизнь. Одним словом, кругом болото и безнадега.
Зато в кабинете полковника Бергмана жизнь бурлила и не давала покоя ни его взрывному хозяину, точнее, временному постояльцу — так бы выразился Егорыч, — ни его нерадивым подчиненным. Он топал ногами, стучал кулаком по столу и требовал догнать, во что бы то ни стало найти и повесить.

А в женском бараке после яркой вспышки, устроенной всем известным диверсантом, жизнь снова покатилась своим неторопливым чередом. Однако его постояльцы были рады любому событию или хоть какой-то маломальской новости, и они ждали их, особенно приятные. Но в этих невыносимых условиях и непростой ситуации, когда каждая под контролем, надежды связывали только с неугомонным капитаном — он молодец, не дремлет и горазд на выдумку.
Вечером они от нечего делать привычно перемывали косточки бывшим офицерам, заочно возмещая на них всю накопившуюся злобу. Особенно в этом усердствовала злопамятная Гангрена.
— На свете столько развелось дураков и, представляете, все они родом из начальства. Будто у них одна мать, да еще потаскуха. В этом плане им крупно повезло, почему они и похожи друг на друга, имеют много общего, помогают и продвигают своих собратьев.
Оторвавшаяся от книги, Генеральша бросила в нее презрительный взгляд.
— Прикуси язык, — протяжно потребовала она и встала.
— А что ты мне рот затыкаешь? Защитница нашлась. Ты что, в адвокаты к ним нанялась? Теперь я не сомневаюсь, что и ты из их числа — да вы одного поля ягоды. И все ядовитые.
В этот момент подкравшаяся сзади Кулачка крепко треснула ей по затылку — Инка полетела вперед, споткнулась и под всеобщий хохот растянулась у ног Генеральши. Та не удержалась и, не скрывая улыбки, покачала головой.
— Как же ты низко пала. Так уж и быть, сегодня не надо целовать мои сапоги. Вставай, а то простынешь.
А у пострадавшей родились совсем другие мысли: мстительные и зловредные.
«Ну, мордовская морда, сейчас я тебе устрою», — с этими намерениями она вскочила с грязного пола, однако сзади никого не оказалось. Но должна же она выплеснуть взыгравшую злобу, и тогда ее презрительный взгляд пробежался по темным нарам: там она не нашла ни сочувствия, ни подсказки. И все же настырная Гангрена продолжала глазами искать свою трусливую обидчицу: куда же она спряталась? Вдруг дверь распахнулась, и в барак с шумом влетели Глаша-Клаша, чувашка Шернесса и мордовка Рузава...
«Как? — вытаращила на нее глазища удивленная Инка. — Выходит, не она... Тогда кто посмел? Сволочи, гадины, кругом одни враги. Совсем от них житья не стало. Но вы еще узнаете меня и горько пожалеете».
Посмеявшись над ней, все продолжили заниматься своими делами. Генеральша уже открыла книгу на заложенной странице, однако вдруг припомнила слова Дюма-сына: «Произведение, которое читают, имеет настоящее; произведение, которое перечитывают, — имеет будущее». Верно замечено, признала она. Этот «Капитал» Маркса не только имеет настоящее, но и будет иметь вечное будущее!


ГЛАВА 40


Тусклые дни как-то неохотно, но все же складывались в недели, а тягучие недели — в целый месяц ожидания. За это время капитан невольно мысленно возвращался в свой родной поселок, и каждый раз поочередно вспоминал наиболее яркие фигуры. На этот раз из его цепкой памяти почему-то вынырнула Дворянка: Мария Алексеевна Столбова, 62–63 года, родом с Воронежа, второй муж — известный в городе ювелир, дважды судим, но он, видимо, решил не ограничиваться этим. В первый раз у него изъяли шесть стаканов золотых украшений, а во второй — 430 граммов драгоценностей, а также немало в ломе и песке. Однако, несмотря на его клятвенные заверения, следователи и суд обоснованно полагали, что нашли у него далеко не все. Или надежно спрятал, или предусмотрительно успел вывезти за границу: его дочь удачно вышла замуж и к тому времени уже проживала в Бельгии, а старший сын еще раньше обосновался в недоступной для нашего правосудия Англии. Вот любимая Машенька и пострадала заодно с муженьком. Переписка у них была бурная и содержала столько странных условностей, что без опытного ювелира-переводчика не обойтись. Так что у стреляного опера не было никаких сомнений, что они опять что-то затевают. Как говорится, хороший урок и даже срок — им не впрок.
Однажды Егорыч спросил у нее:
— Как дети? Не скучают по родине?
Сначала она растерялась, а потом согласилась, что от него ничего не скроешь, поэтому призналась:
— В первое время трудно им было. Пока устраивались, привыкали... А когда все более-менее наладилось, ностальгия замучила. А сейчас просто не знаю. В свое время папа — мудрейший человек — мне писал: «Жить красиво сейчас нужно хотя бы для того, чтобы доставить удовольствие будущей ностальгии». Он скончался в мучительном одиночестве, зато в Париже. А вот второй муж меня подставил. Как же я в нем жестоко ошиблась, потому и жестоко поплатилась — все в жизни взаимосвязано.
Выдержав вразумительную паузу, Егорыч выразил сердечное сочувствие:
— Может, еще вернутся. Не зря Тургенев писал: «Россия без каждого из нас обойтись сможет, но никто из нас без нее не может обойтись». А он на себе все это испытал.
— Дай-то бог. Лишь бы живы были. Да и здесь еще неизвестно, как их встретят. Может, сразу под белы рученьки и в места не столь отдаленные...
— Смотря с какой целью приедут.
Затем он переключился на более приятный персонаж. Да, Артистка с ее внешней и душевной красотой — совсем другое дело. Это о таких, как она, Чехов отмечал: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».
Он представил ее и, чуть приподняв козырек фуражки, мысленно приветливо поздоровался с Ксенией Александровной Куприяновой, драматической актрисой из Смоленска, заслуженной артисткой РСФСР. Гастроли, интересные роли, о которых можно было только мечтать, признание прессы и публики, цветы, оглушительный успех... И все вроде бы было замечательно, но однажды все пошло прахом. Как она потом жалела об этом: что принимала участие в том сомнительном спектакле, который и поставлен-то был бездарно. А вскоре его признали не только чуждым советской идеологии, но и враждебным. Директора театра и режиссера осудили, а некоторых артистов — в их числе и ее — отправили в ссылку. Но она и здесь не пропала, нашла свое место и хоть какую-то отраду для творческой души: в ней так и кипит энергия и желание приносить людям пользу. Егорыч ценил ее за это и охарактеризовал следующим образом: «Актриса — музыкальная натура, а тонкая душа ее — клавиатура».
— А сколько таких по всей стране! Время-то переломное, вот и ломает оно судьбы людские, в том числе и женские.
После мысленных кадровых отступлений Егорыч вернулся в лесную бытность. Он достал одну из тетрадок — накануне оккупации он заблаговременно эвакуировал сюда весь свой архив, семейный альбом и наиболее ценные вещи. Когда он в последний раз был в отпуске, то брат снабдил его служебными тайнами: фактами и цифрами. Ведь ему, лесному затворнику, все интересно. И вовсе не случайно его называли ходячей энциклопедией. Некоторые добавляли: всеобщей и объективной энциклопедией.
Открыв нужную страницу, он оказался во власти не очень приятных цифр. По состоянию на 1 марта 1940 года, ГУЛАГ представлял собой обширную структуру: 53 лагеря включали в себя занятые железнодорожным строительством, с множеством лагерных отделений, 425 исправительно-трудовых колоний, в том числе 170 промышленных, 83 сельскохозяйственных и 172 «контрагентских», то есть работавших на стройках и в хозяйствах других ведомств, объединяемых областными, краевыми, республиканскими отделами исправительно-трудовых колоний, а также 50 колоний для несовершеннолетних. С середины 1935-го по начало 1940 года через колонии для несовершеннолетних прошли 155 506 подростков в возрасте от 12 до 18 лет, из них 68 927 судимых и 86 579 несудимых. К этому времени в системе ГУЛАГа действовали 90 «домов младенца», в них находилось 4595 детей, матери которых являлись заключенными.
Капитан на секунду отвлекся и тут же представил клуб, в котором он обычно выступал. Он вспомнил тот день, когда из зала последовал вопрос — это Баронесса проявила живой интерес на ночь глядя.
— А сколько всего людей за колючей проволокой?
А он-то подготовлен, поэтому честно ответил:
— По характеру преступлений заключенные ГУЛАГа на 1 марта 1940 года распределялись следующим образом: за контрреволюционную деятельность — 28,7%, за особо опасные преступления против порядка управления — 5,4%, за хулиганство, спекуляцию и прочие преступления против управления — 12,4%, кражи — 9,7%, должностные и хозяйственные преступления — 8,9%, преступления против личности — 5,9%, расхищение социалистической собственности — 1,5%, прочие преступления — 27,5%. Общий контингент заключенных, содержавшихся в ИТЛ и ИТК ГУЛАГа, определялся, по данным централизованного учета на тот период, в 1 668 200 человек.
— Неправда, — возразила Монархистка. — Таких десятки миллионов! Только политических несколько миллионов!
— На этот счет приведу слова рейхсминистра народного просвещения и пропаганды нацистской Германии Геббельса: «Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной». Вы тоже этому следуете? А если вы не согласны с официальными данными, то огласите, пожалуйста, персональный список, — уверенным тоном парировал Егорыч.
Она растерялась, ее нижняя губа затряслась от злости. Монархистка так и не нашлась, что ответить и присела. Но ее поддержали другие.
— Не гони туфту, начальник.
— Да врет он. Не верьте. Вся страна опутана колючей проволокой. Половина населения сидит, а вторая половина охраняет.
Благоразумный Егорыч даже не старался перекричать их, но в зал все же бросил:
— А кто же тогда кормит их? Тех и этих? — Оценив реакцию растерявшихся поселенок, он продолжил: — Милые женщины, я люблю конкретику, не стоит лгать и преувеличивать. Настоящее должно уважительно, честно и объективно относиться к своей истории, иначе ее ждет аналогичная участь, и неблагодарное будущее отомстит ей за сознательно очерненное прошлое. А насчет колючей проволоки, то приведите точную цифру, сколько же потрачено ее, и тогда многое прояснится. Никто не знает? Так и нечего болтать.
«Вот в каких условиях приходилось работать с ними. Надеюсь, мои труды не прошли даром».
На следующий день после охоты и сытного обеда затворник снова взял в руки свою тетрадку. Перед глазами снова замелькали общие цифры, за которыми скрывались скромные человеческие жизни — в таком обилие процентов их разглядеть просто невозможно.
В марте 1940 года в ГУЛАГе первое место по удельному весу занимали осужденные на сроки от 5 до 10 лет (38,4%), второе — от 3 до 5 лет (35,5%), третье — до трех лет (25,2%), свыше 10 лет — 0,9%. Возрастной состав заключенных ГУЛАГа: моложе 18 лет — 1,2%, от 18 до 21 года — 9,3%, от 22 до 40 лет — 63,6%, от 41 до 50 лет — 16,2%, старше 50 лет — 9,7%. В ИТЛ находилось 4627 заключенных в возрасте старше 70 лет. По состоянию на 1 января 1939 года, в составе лагерных заключенных ГУЛАГа было 63,05% русских, 13,81% украинцев, 3,40% белорусов, 1,89% татар, 1,86% узбеков, 1,50% евреев, 1,41% немцев, 1,30% казахов, 1,28% поляков, 0,89% грузин, 0,84% армян, 0,71% туркмен и 8,06% других национальностей.
— К сожалению, целый «букет» национальностей! — отметил он. Одно радовало, что почти все, кроме инвалидов, были заняты делом и работали на благо страны и каждого ее жителя. В этом плане все продумано до мелочей: искупление вины и исправление осуществлялось через труд. А как же иначе.
Мысленно капитан снова вернулся в довоенный поселок. В светлое время суток — вечером глаза быстро уставали — он каждый день штудировал имевшийся у него материал, а потом доводил его до пестрого во всех отношения контингента: ему от них скрывать нечего, так как эти цифры свидетельствовали о плюсах и минусах, показывая жизнь во всем ее многообразии и в разных красках. Его не могло не утешать, что почти все преступники находятся за решеткой, одно огорчало — уж больно их много. Ну почему им не живется, как большинству других честных граждан Советского Союза? К сожалению, за них он ответить не мог — ни за всех, ни за каждого, так как у каждого своя судьба, разная и грязная.
А спустя двое суток произошел небывалый снегопад — даже повидавший всякого Егорыч удивился, когда с большим трудом выбрался на улицу. От излишков надо срочно избавляться, решил он. Но как? И тогда он вздумал построить крепость, тем более что снег липкий. К этой задумке таежный архитектор подошел творчески и с азартом. Вскоре первый солидный ком занял свое место в пяти метрах напротив двери. Рядом с ним потом замер второй, третий... десятый. Им не было конца: до тех пор, пока кольцо вокруг крошечной избушки не сомкнулось. Затем стали старательно возводиться второй этаж, третий, после чего снежных дел мастер аккуратно заделал все щели. Позже пошла в ход лопата, с помощью которой внутренний периметр дома был очищен почти до земли. Теперь хлюпкое убежище и его единственный обитатель были надежно защищены со всех сторон от метелей и ветров. Выбравшись через специальный подснежный проход наружу, Егорыч со стороны леса так замаскировал свое сооружение, что ни за что не подумаешь, что внутри этого занесенного бугорка на полянке находится жилой домишко. Жаль только, что эта крепость временная и не бронированная. Да и дым из трубы может выдать. Но капитан и этим остался доволен: хоть чем-то занял себя и одновременно вспомнил детство.
Так что промчавшееся в тайге время не прошло даром. Полмесяца для полноценного отдыха на природе, на взгляд лесного отшельника, оказалось вполне достаточно, чтобы в местах не столь отдаленных вновь напомнить о себе. И он снова отправился на рискованную тропу войны, предпочтя неминуемую опасность размеренной мирной жизни. Однако до поселка так и не дошел: километрах в десяти от него случайно нарвался на засаду.
Плотный огонь немцы открыли без предупреждения, ствол сосны принял две пули на себя и спас ему жизнь. Не мешкая Егорыч развернулся и помчался со всех ног, вдохновленные фрицы за ним. Он слышал их бодрые крики, подгонявшие друг друга. У них было бесспорное преимущество: они цепко шли по его следам, которые оставались на свежем снегу. Теперь перед ним стояла задача растянуть группу, чтобы поодиночке отстрелять преследователей. Только спустя два часа изматывающего бега представилась первая возможность: проскочив овраг и взобравшись на горку, он залег. А вот и они: двое лидеров оказались как на ладошке. Два выстрела — две жертвы, которые скатились вниз. А где же остальные? И сколько их? Он терпеливо ждал и дождался... шквального огня в свою сторону. Однако стрельба была не прицельной. Один из второго эшелона решил продемонстрировать свою храбрость и опрометчиво помчался вниз, полагая, что ему уже ничто не угрожает, но капитанская пуля сразила его раньше, чем он доехал до предыдущих трупов. Рискнет ли кто-нибудь еще ринуться напрямую? Отчаянных смельчаков больше не нашлось: вот так их и надо учить. Тишина настораживала. Наверное, решили обойти с обеих сторон, определил Егорыч и сам удалился влево: надо встретить их раньше, чем они тебя. Через двадцать минут он в бинокль разглядел двоих в маскхалатах, которые осторожно пробирались между деревьями. Выбрав подходящую позицию, он преодолел двести метров и залег. Когда немцы приблизились на расстояние прицельного выстрела, он выждал еще немного, чтобы сразить живые мишени наверняка.
Первый получил пулю в голову, а следующая угодила удирающему немцу в спину. Ждать остальных он не счел нужным и снова устремился в чащу: только так можно выяснить, идет кто-то за тобой следом или нет. Минут через десять лес оглушили автоматные очереди. Эхо известило округу об их безумстве.
«Это мне вдогонку: на всякий случай или от отчаяния и смертельной обиды, что я опять ушел, оставив после себя «яркие следы» в виде окровавленных трупов».
Беспорядочная стрельба продолжалась, но толстенные вековые стволы смиренно приняли на себя и эти вражеские пули. Спустя полчаса Егорыч остановился и прислушался: на этот раз отозвалась утешающая тишина.
«Значит, струсили... или посчитали, что сразили меня наповал. Так не будем их разочаровывать: пусть так считают, может, медаль получат, если не заплутаются и доберутся до своих. Хотя шансов у них очень мало: я ведь несколько раз петлял, чтобы запутать их».

Вечером Гречихина по старой привычке подводила итоги за день. День-то необычный, так почему же все, как всегда, траурно и серо? Другие заранее начинают трезвонить о приближении своего дня рождения, а она позволить себе этого не может. Прозванная Гречихой сорокасемилетняя Феоктиста Петровна, бывший фельдшер на крупном конезаводе, всегда отличалась скромностью, но обиду сегодня все же испытала. Она словно весь день копилась в ней и набухала. Почему забыли про нее? А может, еще не поздно? Но Мордовка уже давно пришла — и почему-то без румяных подарков. Да и Генеральша здесь, тогда что же она? Забыла или совсем не знает?
Пережив еще несколько обидных минут, она поделилась своей скорбью с Мышью, такой же тихой и забитой, как она. Из-за отсутствия других возможностей та поздравила ее только словесно, далее они разговорились. Невольно вспомнили прошлое. Гречиха впервые призналась, что ее осудили за вредительство, так как по ее вине погибли несколько племенных скакунов. А сделала она это специально, так как в то время у нее была депрессия и она ненавидела всех и вся. Даже соседей по коммуналке. Она представила красавца зоотехника, который всегда был правильный и ходил только прямо и светлой дорогой, как призывала партия. А однажды он оступился и свернул налево, к ее хорошей знакомой. Та на радостях поделилась. Узнав об этом, она вовремя шепнула кому следует и разом отыгралась за свои ночные слезы.
Мышь мгновенно все просчитала, откровенно возмутилась и осудила свою соседку:
— Да кому нужна такая правда, если жена осталась без мужа, а дети без отца! Да и у него все кувырком.
— А ты не левачь, а ты не блуди, — попыталась оправдать себя Гречиха. — А то на меня даже не смотрел, а на стороне — так всегда пожалуйста. Только подвернулась — и он готов, кобель проклятый. Думаешь, мне не обидно? Вот и получи.
— Ну зачем? Тебе-то какая выгода?
— Буду с тобой откровенна. Да просто от обыкновенной зависти к чужому соседскому счастью. А еще от такой жгучей и нетерпимой страсти, что уже не устоять. Сколько же я натерпелась! Вот почему у них есть, а у меня нет? А чем я хуже?
— Значит, хуже, если оказалась здесь.
— Но почему к нам так? И там и тут, и те и эти? Нас же за людей не считают. Я все ждала немцев... А они пришли — я разочаровалась, еще хуже стало. Совсем невыносимо, даже жить не хочется.
Ее шепот дрогнул, и рука потянулась к глазам, где проступили безутешные слезинки.
— Мы все здесь лагерная пыль. Нас сделали такими. Когда мы вместе, то еще зримы. А по отдельности мы жалкие пылинки, в темноте даже разглядеть невозможно. Может, поэтому нас и содержат в этом темном каземате? Поскольку мы, как и они, не имеем веса и совершенно незаметны, хотя некоторые из нас пытаются пыжиться — и всё напрасно, — то получается, что мы никто.


ГЛАВА 41


А Егорыч в целях своей личной безопасности решил снова на несколько дней затаиться, на этот раз в одной из глухих и не очень благоустроенных «берлог», зато на самой дальней. Пусть в лесу все утрясется, успокоится: он не любит никчемной суеты и шума, особенно, когда в этом нет необходимости. Не только тайга, но и сам он не сторонник суматохи, паники, природного буйства и всяких бедствий, однако немцы нагло вторглись сюда и сразу почувствовали себя хозяевами. Это их ошибка. Раз пришли к нам с войной и привнесли агрессию — вот пусть теперь и расплачиваются кровью и своими жизнями. Отдохнув несколько дней в «санатории» под открытым небом, он рано утром — больше усидеть без реального дела не мог — настроился отправиться на разведку. «Время куда-то торопится, спешит, а человек минутой каждой дорожит, поэтому некогда ждать и выжидать: надо действовать».
Изморозь серебристыми узорами блестела на стекле: значит, похолодало. Однако это его не испугало, и он отправился в южном направлении. В полдень следующего дня он нашел запорошенные немецкие трупы: снял с них маскхалаты — на войне все пригодится, — а поскольку документов не оказалось, забрал жетоны и автоматы. Лыжи воткнул в снег, чтобы потом легче было найти.
«Если получится, то на обратном пути прихвачу вместе с теплыми ботинками — партизанам или женщинам потом пригодятся».
Затем он пустился искать остальных, но вскоре погода внезапно изменилась. Только он поднялся на горку — резкий холодный ветер ударил в грудь и в лицо, обдав колючими снежинками. Предчувствие подсказывало: надо срочно возвращаться. «Бросай не бросай на ветер деньги, он все равно не утихнет», — изрек он про себя чужую мысль, так как своих больших денег у него никогда не было. И тут он услышал приближающийся лай, который сразу вызвал законный вопрос: откуда? «Значит, поступила очередная собачья подмога. Посчитали, что одним двуногим зверям не справиться со мной». Опять придется с ними в прятки и в догонялки играть. Но на возвышенности очень удобное место для «теплой» встречи фашистов. Если б еще знать, сколько их. Замаскировавшись, он достал бинокль. Однако немцев не увидел — лишь эхо доносило злобный лай. От собаки в любом случае надо избавляться, решительно настроился он. А от преследователей на лыжах как-нибудь оторвусь, если их окажется много. А вот и они, обрадовался Егорыч, не любивший долго ждать. Пока на горизонте только две фигуры, скоро должны появиться и приотставшие. Ветер уже доносил обрывки фраз и человеческие голоса — фрицы стоя что-то обсуждали, — после чего двое отчаянных смельчаков спустились в низину. Затем они ринулись на горку, даже не подозревая, что идут прямо на снайпера. И только сейчас до него дошло: вероятно, они увидели его след и решили, не дожидаясь остальных, преследовать. Но сначала Егорыч взял на мушку овчарку и первым же выстрелом уложил ее. Вторым — ее перепуганного хозяина с красным обмороженным лицом. Другой фашист залег и благодаря маскхалату, смешался со снегом. Спустя несколько секунд капитан отыскал его только с помощью зоркого бинокля. Как бы он ни старался спрятаться, все равно стал жертвой опытного снайпера. На горизонте появился основной костяк группы — Егорыч насчитал восемь человек, — однако они не рискнули идти напрямую и стать живыми мишенями на открытой местности, поэтому разделились поровну.
«Ага, опять задумали обойти с обеих сторон, эта тактика мне уже знакома, — догадался Егорыч и отступил, чтобы внезапно встретить тех, которые устремились вправо. — Потом и с остальными разберемся, если они так настаивают».
Он все рассчитал и метров с тридцати открыл внезапный огонь сразу из двух автоматов, не оставив им ни малейшего шанса выжить. На выручку им поспешила другая группа из четырех человек. Приближаясь, они вели громогласную стрельбу: то ли от страха, то ли, чтобы отпугнуть русского диверсанта. Но это их не спасло: чуть позже они тоже попали в огненную засаду. Сначала в непосредственной близости от них взорвалась граната, а остальных добили прицельные выстрелы. Теперь у Егорыча набралось столько немецкого оружия, что он решил не жадничать и лишнее не брать в плен, ограничившись магазинами и гранатами. Но и бросать автоматы жалко: на снегу могут заржаветь. Прикинув свое месторасположение, он отправился к ближайшему схрону, чтобы там надежно спрятать трофейные смертоносные средства.
После короткого марш-броска пустой желудок уговорил его там задержаться и перекусить. Картошка, сваренная в цинковом ящике из-под патронов, показалась очень вкусной. Подкрепившись, набравшись богатырских сил, он с отличным настроением под залихватское пение бодрых стаек отправился в обратный путь.
Спустя два дня по поселку поползли упорные слухи: в лесу идет настоящая война. Уже две немецкие группы бесследно пропали. Видимо, там с воздуха высадился большой отряд русских, который беспощадно расправляется с немцами, либо это проклятое место, где исчезает все чужое: живое и неживое. А исходило все из штаба и столовой, где уборщицами работали женщины и имели возможность получить отрывочные сведения.
Несмотря на удачный ход таежных операций, Егорыч в поселок пока не совался: понимал, что теперь немцы будут только увеличивать свой контингент и обязательно усилят охрану. В этом он не сомневался, обдумывая свои планы на будущее.
«Хотя вести со мной войну, да еще зимой и в незнакомом лесу, им не с руки, поэтому, скорее всего, они будут ждать весны, чтобы рассчитаться сполна. Но до нее еще дожить надо».
А пока над тайгой пятый день злобно кружила метель. Лютый, словно озверевший от вторжения немцев, ветер метался по продрогшим оврагам и завывал по-волчьи, пугая не только всю округу, но и еще один фашистский отряд, ставший заложником разыгравшейся вьюги. А она и не думала скромничать и наглядно демонстрировала свою беспощадность. Однако по приказу взбешенного полковника Гросса еще одна группа срочно вышла на помощь пропавшим два дня назад. Но и она вскоре сама заблудилась, и отставшие от бессилия солдаты быстро потерялись и разбрелись в разные стороны. Теперь разобщенные фрицы по отдельности бесцельно плутали в убийственных лабиринтах жестокой тайги. А пребывавший в тепле черный полковник с нетерпением ждал приятных известий из леса. Радиостанция у группы хоть и была, но она молчала, словно онемела в эту проклятую непогоду. Дни шли, а на связь отряд не выходил, и назад никто до сих пор не вернулся. Об этом знал хоть и узкий круг, но информация все равно просочилась и быстро распространилась среди немецкого контингента и полицаев.
Однако Егорыч об этом не ведал — мог только догадываться, поскольку ему тоже крепко досталось во время охоты.
«Ну ладно немцам, а мне-то за что?» — мысленно возмущался он, растирая варежкой прихваченные морозом щеки.
Минуло еще три студеных часа. Забрасывая то и дело сползавшие с плеч автоматы и винтовку, он упорно шел навстречу ветру, который насквозь продувал его тело, на минуту-другую останавливался, чтобы перевести дух и отдохнуть. Даже отвернувшись, он вынужден был прикрывать рукой свое забронзовевшее лицо. Отдышавшись в очередной раз, он снова приказывал себе только не садиться и идти строго на северо-запад. Чтобы взбодрить себя, он запел любимую песню:

Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы поднимем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу...

И снова километр за километром, овраг за оврагом, высотку за высоткой лесной воин мужественно одолевал, оставляя за собой на короткий срок глубокие следы. Но в такую погоду он не боялся оставлять их.
Уже смеркалось, а он продолжал двигаться в нужном направлении, потому что останавливаться надолго нельзя: сразу расслабишься и уснешь — а это верная смерть. Пряча съежившуюся голову в приподнятый воротник, он в кромешной темноте добрел до приунывшего от одиночества домика и, переступив порог, рухнул в полном изнеможении. Отходил он постепенно, а за дверью пурга неистово выла и, словно скрепя зубами, стонала и рыдала по безвинным жертвам... беспощадного фашизма. Продолжая лежать на полу, он сбросил с себя смертоносные средства, затем набитый доверху вещмешок, после чего приподнялся и расстегнул полушубок: и сразу ощутил такую легкость, будто только что заново родился. Затем растопил печку и осмотрелся, словно не был здесь сто лет. На стене на гвоздях притаились небольшие мешочки с продуктовыми припасами, которые показались грушевидными тенями. Сразу разыгрался зверский аппетит. А озорной огонь разгорался с небывалой радостью, прежде густая тьма постепенно отступила в углы и, будто испугавшись нарастающего света и тепла, притаилась там, ожидая дальнейших событий. А повелитель лесного «замка» не торопился открывать сразу все свои козыри и замыслы. Для начала вскипятил воду и заварил крепкого чайку. Отогревшись изнутри, решил поужинать: готовить Егорыч умел, поэтому уже вскоре он блаженствовал под треск березовых поленьев и соблазнительный аромат.
«Вот так прошел еще один день: а поскольку я выжил, значит, можно считать его удачным. А самое главное — он полезен как с обычной бытовой, так и с военной точки зрения, ибо каждый день работает на нашу победу. Пока я жив, буду и дальше драться, так как именно здесь моя война, и через эти бескрайние просторы и невидимые, порой непроходимые тропы проложена моя линия жизни и фронта. И вовсе не случайно, что они пересеклись в этом краю, значит, здесь моя передовая».
И пусть она для него и немцев неясная и не отмечена на карте, но она всегда будет очерчиваться там, где им придется столкнуться и схлестнуться. А этих столкновений, конечно же, боевых и беспощадных, он не только не будет избегать, но и специально постарается устраивать их. И тем самым будет защищать свою тайгу, свой поселок и каждую женщину... Даже один, покуда не подойдет подмога.
«А пока она поступает только немцам, — тяжело вздохнул он, но тут же успокоил себя: — и иногда находит свою смерть. Ничего, будет и на нашей улице праздник, и мы перейдем в наступление по всем фронтам!»
Вскоре в состоянии приятной полудремоты он мысленно оказался в своей счастливой юности. Припомнилось родное село с густыми дымками печей, сытыми запахами, мычанием коров, лаем собак, богатыми садами и огородами... Перед глазами вдруг застыла Алевтина, когда он снова увидел ее в сельском клубе. Как же она повзрослела за последний год! И похорошела! — это он сразу отметил про себя. Встретившись взглядами, они приветливо улыбнулись друг другу, что послужило сигналом: на этот раз тут же познакомились, чтобы больше не разлучаться. Но бурная и зигзагообразная жизнь вносила свои коррективы, словно хотела испытать их горячую любовь на прочность. Они все выдержали и сохранили ее в своих сердцах даже на расстоянии. И в очередной свой приезд из города он со сватами заявился к ней в дом. Родители не возражали, только глупый пес с обрубленным хвостом испуганно заскулил и бросил виноватый взгляд на решительно настроенного гостя. А осенью и свадьбу сыграли. Он вспомнил, как бережно вынес Алевтинушку свою из родительского дома, посадил на теплую рогожу, и резвый конь, запряженный в телегу под расписной дугой, умчал их в церковь, где они торжественно венчались. Потом два дня гуляли и пили за счастье молодых. С тех пор, как только зародилась, так сразу закружилась их семейная жизнь, а теперь она ему казалась в сплошном упоительном танце; их так захватило, что ни разу ни на миг их блаженные души не замолкали от восторга, а мысли, руки и ноги не останавливались от благих забот... И все это продолжалось в рваном ритме, поскольку мелодии у каждого времени были свои и порой такие разные. А как жену схоронил — совсем другая полилась музыка, а иногда он и ее не слышал, будто и она внезапно скончалась. Вот когда все резко изменилось: тогда ему даже показалось, что не он, а сама жизнь застыла, замерла и для него навечно умерла. Со временем постепенно стал отходить, а потом нашел стимул и свое место в новой жизни. А опору видел в заботливой дочери — хорошо, что она оказалась рядом, — сыне, хоть он и проживал очень далеко, и внуках. И снова невидимый маховик стал раскручивать его осиротевшую жизнь, насыщая интересными деталями и яркими красками, которые потерявший уже всякий интерес к жизни вдовец стал примечать с удивлением и небывалой радостью. Его душа ожила и стала более чувствительной к происходящим вокруг изменениям.
— С тех пор так и кручусь один, ощущая себя белкой в колесе современной истории.
Он припомнил, как однажды дотошные женщины спросили:
— Как тебе удавалось быть хорошим мужем?
Ответ последовал простой:
— Решая большинство проблем жены, я был уверен, что одновременно решаю и свои.
— А чем отличается хорошая жена от плохой? — поинтересовалась Шурка.
— Самая лучшая жена — это женщина с принципами, взглядами и убеждениями мужа.
После паузы он добавил про себя: «Пока они с нами, мы порой их не ценим, незаслуженно обижаем, и только, когда теряем, начинаем понимать, что они для нас значат. А когда от нас навсегда уходят любимые жены, то это просто катастрофа: не семейная, а даже всемирная, поскольку весь мир тебе уже не мил. Ведь хорошая жена — вторая половинка мужчины, поэтому они и держатся за них. Кому же хочется быть ущемленным, обделенным, уродливым?.. Как ни крути, а без них нельзя».
— А что же мужики изменяют им, разводятся? — последовал чей-то низкий голос.
«В основном этим грешат молодые и глупые. Но с годами и они умнеют, — заметил он про себя. — Даже смерть имеет свои сроки давности, а ошибки молодости — и подавно».
Вслух он откровенно признал:
— Бывают и ошибки. Порой молоденькие, прелестные и безобидные невесты такими женами становятся, что выход один: в петлю.
Тогда включился внутренний голос, а у него всегда нелады с протестующим языком. Но Егорыч был объективен.
«Жизнь многообразна. К сожалению, и такое случается. Вот мы и страдаем: одни от плохих жен, а другие от их отсутствия. Точно также и они страдают от нашего непутевого брата или от горького одиночества».
Подведя итог того затянувшегося вечера вопросов и ответов, он так сильно сомкнул увесистые веки — аж до вспышек в глазах, — что четкий образ жены воспламенился. Беспощадные языки пламени словно специально скрывали ее лицо, чтобы она временно канула в неизвестность. Постепенно ее образ становился туманным, расплывчатым, а вскоре не только она, но и ее скромная ухоженная могилка скрылись из вида. Приложив ладонь к глазам и, найдя их влажными, он удивился и пробурчал:
— Надо же, как пробрало. Не до сантиментов сейчас... когда идет народная война.

ГЛАВА 42


Измаявшийся от затянувшегося безделья Егорыч просто не знал, чем себя занять. Душа готова была скулить, руки и ноги рвались в бой, а он все выжидал. Иногда ощущал себя словно на необитаемом острове и приходил к выводу: мир так оскудел — словом умным перемолвиться не с кем! Чтобы убить время, он снова взялся за тетрадку-всезнайку. Листая ее, наткнулся на подчеркнутый текст: «15 июля 1939 года вышел приказ НКВД СССР № 0168, согласно которому заключенные, уличенные в дезорганизации лагерной жизни и производства, предавались суду. До 20 апреля 1940 года оперативно-чекистскими отделами лагерей на основании этого приказа было привлечено к ответственности и предано суду 4033 человека, из них 201 человек был приговорен к высшей мере наказания». Правда, некоторым из них потом смертная казнь была заменена заключением на сроки от 10 до 15 лет».
— Подсчитаем теперь количество заключенных на душу населения. На 1 января 1941 года общее число заключенных составило 2 400 422 человека. А вот точная численность населения СССР на этот момент неизвестна: 190–195 миллионов. Вот и считай.
И он считал, полагая, что эти цифры ему обязательно пригодятся. А когда становилось совсем невмоготу, он отправлялся на разведку или на задание, которое сам себе и давал. Однако каждый раз натыкался на засаду: оказывается, немцы обложили весь поселок. К счастью, засекал он ее издалека — по чужим голосам и подозрительному шуму, которые уловить не представляло большого труда для опытного охотника, — поэтому в бой не вступал, пытался обойти, но из этого ничего не получалось. А напрасно рисковать собой он не мог: кто же тогда будет спасать страну в этой конкретной точке?
«Глупо воевать с тенью своих врагов. Мне нужны сами враги, и лучше всего их видеть мертвыми».
Хоть он и соскучился по людям, которых, несмотря ни на что, считал своими, но все же не отважился рисковать и решил выждать благоприятный момент, когда фрицы утратят бдительность и расслабятся. Вот тогда... ведь главное его оружие — внезапность, и выстрелить он должен там, где его совсем не ждут. А пока придется проявить терпение. Никуда не денешься: его и здесь ждут, и там да еще готовы встретить не горячим хлебом с солью, а свинцом! И зачем ему неравный бой с самыми непредсказуемыми последствиями? А быком он себя не считал, чтобы идти напролом.
Но однажды, несмотря на все меры предосторожности, он все же нарвался на немцев. И началась очередная погоня. Фашисты то отставали, то приближались, то снова отдалялись, то опять догоняли — следы лыж выдавали его. На этот раз даже его охотничьи уловки не помогали: видно, преследователи подобрались опытные. До кедровой заимки, как он ее называл, еще далеко, все трясины замерзли, поэтому на сей раз не выручат его, а силы на исходе... Что делать? Стужа крепчала, потрескивал лед на болотах, а под лыжами ритмично шуршал снег, заботливо укрывший тонким слоем землю. Она едва слышно стонала, пытаясь показать, что ей тоже сегодня не сладко, но не жаловалась, хотя ее так сильно пробирал всюду проникающий мороз, который от накопившейся злости стремился изнутри разодрать ее на куски, образовав трещины и разломы.
Время спешило, уже смеркалось, а шарахаться по ночному чуткому лесу опасно. И тогда измотанный Егорыч решил заночевать прямо в тайге: для него это стало уже привычным делом. Но как это аккуратно сделать, когда немец на хвосте? Остановившись на окраине оврага, он по старому следу вернулся назад, метров на пятнадцать. Снял лыжи и пошел вправо, засыпая за собой каждый след. Хорошо еще, что продолжало немного мести. Его путь по колено в снегу занял минут десять, после чего он зарыл лыжи и, набросив на голову белый маскировочный халат, ловко нырнул под густую лохматую елку: нижние лапы с радостью прикрыли его — своих не выдают. Уже под снегом он пнул два раза по стволу и сверху обрушился дополнительный слой заботливых снежинок: они окончательно замаскировали его.
Привычно свернувшись калачиком, он, даже не дожидаясь немцев, отключился. А они, освещая овраг фонарями, ломали голову, куда же он мог деваться? Наверху оврага четкий след кончился, а внизу не видно. Не улетел же он? Старший группы негодовал, заставляя одних подчиненных спускаться, а других объезжать с обеих сторон, однако, все безуспешно: беглец таинственно исчез, не оставив после себя ни следов, ни ответа на возникшие вопросы. И только сейчас, когда загадочно испарилась конкретная цель, а с ней и профессиональный азарт, фашисты оказались в жуткой растерянности, им даже стало страшно. Сразу густая темень опустилась с небес, наполнив притихший лес не только таинственными мистическими видениями, но и пугая жуткими предчувствиями. Теперь им в каждой тени, в каждом дереве и кустарнике виделся притаившийся русский, который шаг за шагом незаметно подкрадывался все ближе и в любой момент мог вонзить в сердце нож или открыть огонь. Погибать здесь и так глупо им — обученным головорезам — не хотелось. Но и выхода из этой таежной западни они не видели. А злющий мороз и ветер усиливались. Куда-то идти в этой сплошной тьме — тоже опасно, и тогда старший распорядился сделать остановку прямо здесь. Если беглец спрятался где-то рядом, то утром он все равно проявит себя. А если ушел, то они при свете и по свежему следу продолжат преследование. Но одно дело приказать, а совсем другое — остаться на ночь в чужом лесу и не замерзнуть. Они пытались бегать, прыгать на месте, разжечь огонь и погреться у костра, но сон и беспощадная стужа валили их с ног, словно хотели усыпить холодом сразу и навсегда.

Но Егорычу некогда было сочувствовать им; когда он проснулся, сначала не понял, где находится: забылся полностью — пришлось отходить от глубокого сна. От долгой неподвижности мышцы затекли, он даже не мог повернуться на другой бок или спину. А теперь еще и застоявшаяся стужа неприятно отдавала снизу. Он слегка тряхнул головой, чтобы сбросить с себя остатки тягучей сонливости; когда ему это удалось, даже откровенно обрадовался и пошутил: живой еще, бродяга! Значит, по-прежнему в строю! И в бою! Но для начала прислушался: стояла напряженно-убийственная тишина, которая могла свести с ума, если ею злоупотребить. Понемногу стал выбираться из укрытия, чтобы осмотреться. От непривычки яркое солнце и ослепительно белый снег больно резанули — аж до внезапной слепоты и слез. Тогда он решил проморгаться и выждать, чтобы глаза привыкли и зрение восстановилось. Постепенно вспомнил, где спрятал лыжи, и про овраг, который наверняка поставил в тупик его преследователей. И только, когда он освоился на ярком свету, осторожно пополз, держа наготове гранату и автомат. Сначала приметил одного замерзшего немца, который сидел на корточках, прислонившись спиной к дереву. Но бдительность тут же подвергла его догадку сомнению.
«А вдруг он просто спит? Да нет, выжить в такой страшный мороз просто невозможно».
Вскоре в поле его зрения попали еще два фрица: один лежал, а другой напоминал сосульку. Приблизившись, Егорыч толкнул последнего — тот обреченно упал и даже не шевельнулся. Всего он насчитал восемь немецких трупов. Остальные, видимо, ушли, решил он, и в этот миг раздался оглушительный выстрел. Егорыч встрепенулся и застыл: где-то недалеко. Он не торопился туда, откуда донеслось эхо. Вернувшись к своему лежбищу, он достал свой мешок, служивший ему ночью подушкой, и встал на свои охотничьи лыжи, после чего заскользил в том направлении, где его поджидали полная неизвестность и, возможно, реальная опасность. Метров через сто обнаружил еще два трупа: один был занесен порошей, а второй — еще теплый — с пистолетом в руке. Вот кто застрелился. Увидев два следа: на юг и на восток, лесной сыщик пришел к выводу: наверно, от безысходности приговорил себя. Сделав один приличный круг, второй... фриц каждый раз натыкался на своего, и это «изваяние» мороза служило ему ориентиром и одновременно указателем на тот свет. Потеряв остатки сил, он понял, что выхода их этих порочных кругов и таежного ада просто нет.
Прихватив с собой два автомата — остальные он повесил на один крепкий сучок, чтобы потом легче было найти, — Егорыч отправился на свою секретную дачу. Он понимал, что немец сейчас будет лютовать, и больше всего боялся за беззащитных женщин: как бы они не стали заложницами сложившейся ситуации, как бы фашисты не выместили свою злобу на них.
И в своих предположениях он оказался прав. Полковники действительно решали их судьбу. Майор Бокк давно уже настаивал на расстреле первых десяти, черный полковник его поддерживал. Находясь в кабинете Бергмана, он заявил:
— Генрих прав: надо устроить показательный расстрел. И тогда партизаны или этот неуловимый одиночка сразу прекратят свои вылазки. Эти русские такие гуманные, у них такая добрая душа к своим соотечественникам, что они вынуждены будут подчиниться нашим жестким условиям.
Но полковник Бергман на этот счет имел свою непримиримую точку зрения:
— Опять ты за свое. Я же тебе уже объяснял: откуда он или они узнают о нашей карательной акции-возмездии? Во-вторых, эти комиссары самые настоящие фанатики — их ничто не остановит: ни риск, ни опасность, ни даже смерть своих товарищей по партии. А в-третьих, у меня на счету каждый человек. Мы скоро должны приступить к индивидуальным испытаниям. Где я найду замену? Так что и не упрашивайте. А обеспечить безопасную работу нашей лаборатории и уничтожить врагов фюрера — это ваша забота.
— Ты же превосходно знаешь, что мы только не делали. И устраивали засады, и прочесали лесные массивы, и заминировали наиболее вероятные участки, где могут они появиться или прячется диверсант-одиночка. Но все тщетно: у него нюх как у матерого волка. А наши специальные группы — вроде бы опытные и изучившие особенности этих мест — уходят на задание и не возвращаются.
— Ой, Гельмут, не смеши меня: интересно, когда это они успели набраться опыта? Чтобы его обрести в здешних условиях, и жизни не хватит, так как знания передаются по наследству.
— Так уверяло нас их руководство. А получилось, что мы послали их на верную смерть.
Полковник Бергман подошел к стене и раздвинул шторки из черной материи.
— Дорогой Гельмут, взгляни на эту карту. Какие необъятные просторы! По этим лесам годами можно впустую гоняться. Да как можно найти иголку в стоге сена? Кажется, так говорят русские. Нет. Тут надо что-то другое. Используйте самолеты, агентуру, хоть черта, предлагайте большие деньги, но найдите мне этого бандита с большой дороги. Поймите, мы не можем рисковать, у нас просто нет времени на раскачку.
— Разрешите идти? — Ответного небрежного кивка ему оказалось достаточно, чтобы выкрикнуть: — Хайль Гитлер!
— Зиг хайль.
И начался очередной виток затяжного противостояния и тайной войны по обезвреживанию ненавистного врага, затаившегося в бескрайних лесах. Майор Бокк предлагал самые различные варианты, но штандартенфюрер каждый раз отвергал их, требуя от подчиненного необычного подхода при проведении внезапной операции.
— Думайте, как его выманить из леса. Надо такое придумать, чтобы он обязательно клюнул, вот тут мы его и встретим.
— Но как он узнает? Как сообщить этому хитрому «рыбаку», точнее, «охотнику» о приманке?
— Он должен клюнуть на нашу наживку. У него наверняка есть связник... Скорее связница или связная — не знаю, как правильно по-русски. Надо арестовать несколько этих русских и объявить, что завтра или послезавтра их повесят, об этом сразу все узнают, а связная поспешит сообщить ему б этом.
— А как же полковник Бергман? Он же против?
— Буркгард, конечно, возмутится, но мы ему объясним, что на самом деле не собираемся никого казнить, а сделано это только для дезинформации русского «медведя», чтобы выманить его из тайной берлоги, в которую он залег. Полковник поворчит, поворчит и быстро успокоится. А если нам удастся его поймать или уничтожить, то это будет большой удачей. Он первым поспешит доложить генералу.
Эсэсовцы решили не откладывать и вечером устроили в бараке обыск. Перерыли все, придирались даже к мелочам, но больше всего не повезло Инке Гангревской: у нее под подушкой нашли газету «Красная звезда» за 3 июля с портретом Сталина и текстом его выступления по радио. Перепуганная Гангрена так испугалась, что рухнула на колени, ее губы задрожали, но вскоре она чуть овладела собой и заверещала:
— Это не мое. Мне подсунули. Сволочи! Они специально... чтобы отомстить.
Она действительно не знала о ее существовании, так как Генеральша час назад незаметно подсунула ей, чтобы она прочитала и передала другой. Однако ее причитания и отговорки на немцев не произвели никакого воздействия. Инку и еще пять женщин увели. В казарме воцарилась такая гулкая тишина, будто заблаговременно наступила минута молчания или всеобщего траура. Каждая думала о том, что на их месте и она могла оказаться. Сжавшись в комки, они сидели и боялись поднять головы, чтобы только не встретиться с кем-нибудь печальными взглядами. А мысли были одинаковые:
«Вот жизнь настала: приходят, ни за что забирают, а что будет завтра, никто не знает».
Но еще больше ломали головы эсэсовцы Гросс и Бокк, которые проявляли нетерпеливость. Они полагали, что оказавшийся в плотном кольце поселок наконец-то выдаст связную, но их планам не суждено было сбыться и трое суток прошли впустую: никто так и не попал к ним в лапы. Пришлось отпустить задержанных, хотя Инке досталось больше всех: немцы ее каждый день допрашивали, пытаясь выяснить, откуда у нее большевистская газета, выпущенная в Москве.
Она даже не знала, что ответить, поэтому стала перечислять всех подряд, кто ненавидит ее и нарочно подставил. Предусмотрительный майор Бокк предложил ей представить свои оправдания в письменном виде, а писать ей не привыкать — правда, в последнее время она делала это для более высокого чина, но ему, какому-то майору, об этом не положено знать. Она никого не пощадила, тем более что времени у нее было предостаточно: уж лучше находиться в штабе, чем в холодном темном погребе.
Ее в какой-то мере спас муж, обер-лейтенант Генрих Гангревский, который вовремя прислал письмо на имя Бергмана. В нем он кратко уведомил, что после долгих поисков наконец-то разыскал свою жену и собирался приехать, чтобы забрать ее, однако неотложные дела пока не позволяют прилететь. Одновременно он заручился письменной поддержкой своего командования, что придало его личности определенный вес.
Покачиваясь в кресле-качалке, полковник внимательно ознакомился с почтой и сразу перенесся в недалекое прошлое, ему вспомнились первые дни пребывания здесь. Тогда он с легкостью завербовал эту Гангревскую, которая теперь неплохо работает под псевдонимом Магдалена.
С тех пор как по ее доносу Изольду Львову повесили для устрашения других, надежный агент регулярно строчила доносы на неугодных поселенок, при этом она не скупилась и в изложении своих сволочных мыслей и карательных предложений, которые могли принести пользу немцам. Ей хотелось показать и делом доказать, что предательство — это ее стихия. В этих вопросах приходилось даже ее сдерживать.
Полковник доволен был тайной работой хитрой и инициативной осведомительницы. «Эта на любую подлость пойдет, лишь бы спасти собственную шкуру», — отметил он, пряча в сейф конверт с посланием ее мужа. Звонком вызвав дежурного, он потребовал доставить к нему Гангревскую.
Она всегда шла на встречу с полковником как на праздник, хотя каждый раз испытывала непонятное волнение, перемешанное с необъяснимой тревогой. А вдруг найдут ее личное дело, тогда немцы церемониться не будут. Да и вычислить могут. Но еще больше она боялась Егорыча, своего самого заклятого врага, который в ее глазах олицетворял советскую власть и всех большевиков, больших и маленьких по званиям и должностям. Он, какой-то неудачник-капитанишка, представлял Советский Союз, огромную по размерам страну, а значит, всех и все то, что связано с ее прошлым. А оно ненавистно ей и ее бунтующей натуре. И этим она радикально отличалась от других, смирившихся и старавшихся забыть свою довоенную жизнь и все, что связано с ней. Но ведь она тоже родилась и выросла в России, а осуждена была в советскую пору — и за это СССР чужд, поэтому она, Инна Гангревская, и боролась с этой ненавистной властью. А теперь она делает это с немцами заодно. Но кого теперь представляет она? Уж точно не Советский Союз. И даже не дореволюционную Россию: ее изнасиловали и убили, она умерла от ран и политических распрей или покончила жизнь самоубийством — причина смерти любая подойдет, — поскольку как следует не сопротивлялась внутреннему и внешнему насилию. Но пока и не Германию, в которой ни разу не была и которая напала на ее родину. А есть ли она у нее, сохранилась ли хотя бы ее частичка или капелька в холодной от злобы душе? Скорее всего, уже нет.
«Да я и без родины проживу, а она без меня — тем более. Моей душевной красоте душно в существующих рамках, но кто же даст ей свободу? А вот сотрудничество с немцами мне обязательно зачтется. Я верю в это. Ведь даже тузы мечтают стать козырными. А что говорить про нас смертных».
Именно так она настроила себя в первую ночь после знакомства с всесильным в этих краях полковником. Со временем ее уверенность в этом только укреплялась. Она не сомневалась в этом и сейчас. Уже взявшись за ручку двери, Магдалена изобразила на лице улыбку и громко постучала. Оказавшись в теплом и комфортном после ремонта кабинете, она доложила о своем прибытии и притихла в ожидании нового приказа или решения относительно своей судьбы.
Оторвавшись от чтения какого-то документа, полковник бросил на нее усталый взгляд и указал на стул. Она подчинилась и ждала очередного указания или наказания, однако он ни слова не сказал про обнаруженную у нее провокационную газету и сразу приступил к делу.
— У нас для тебя очень важное задание. Ты должна его выполнить... или погибнуть. Выбирай.
Ее напыщенная бодрость и решительность сразу потускнели. Когда он пристально уставился на нее, в его душе вдруг мелькнула жалость, родившая мысль обнадежить и обрадовать ее относительно полученного письма, но пока он не счел нужным это сделать: преждевременно, она должна отработать и заслужить радость. А подарить ее может только он. И вообще он не любил, когда жизнь или кто-то ставят встречные условия или высказывают просьбы личного характера.
«Я требую — и все! Остальные должны беспрекословно подчиняться».

ГЛАВА 43


Аничего не подозревавший Егорыч тем временем строил свои планы противодействия фашистам. Устремив свой взгляд в изученный вдоль и поперек щелистый потолок, он чувствовал горькую досаду и тревогу оттого, что условия осложнялись наличием снежного покрова. Но и в этих условиях можно бороться, успокаивал он себя. А унывать тоже не собирался: ранним утром он привычно выскочил на улицу с голым торсом, чтобы растереть свое тело свежим бодрящим снегом. Вскинув руки, он вдохнул полной грудью и почувствовал всем своим существом, что затянувшаяся зима на исходе. И он не ошибся: теперь с каждым днем все выше поднималось солнце, все приветливее и теплее становились его яркие лучи. Радуясь еще намекам скорого прихода весны, теперь без умолку уже высвистывали свои звучные напевы большие синицы, заполняя лес приятным перезвоном. Просиживая сутками в своей, как он называл, спичечной из-за размеров избушке, отшельник истосковался по нему. А вскоре в качестве аккомпанемента уже доносилось меланхоличное ворчание токующих снегирей. Он продолжал наслаждаться, выискивая новых исполнителей: теперь его душу будоражил нескончаемый весенний гомон воробьиных стай, звучащий с рассвета и до наступления сумерек. Все чаще ему приходилось видеть на вершинах сосен синеспинные поползни, которые разносили по всей округе забытый за зиму так называемый «свист ямщика». Все — весна уже на пороге. А это значит, что вот-вот потянутся к местам гнездования караваны птичьих стай.
Минуло еще несколько веселых и насыщенных оптимизмом дней, и уже начали свой перелет по известным только им воздушным маршрутам пуночки, чижи, чечетки. Егорыч радовался встрече с ними, а сам рассуждал, что чуть южнее скоро появятся удивительные птицы, размером чуть меньше скворца. Свиристели сразу выделяются своим нежным розовато-бурым пером и с забавными хохолками на головах...
«Это птицы северной тайги, ее краса и гордость!»
Несмотря на нехорошее предчувствие, он все же решил проверить свою ловушку в Чертовом месте. В это время года он мог позволить себе проскочить напрямую, так как замерзшее болото было схвачено надежным ледовым панцирем.
Искать пришлось недолго — гораздо больше времени потратил на дорогу. Зато результатами остался доволен. Еще бы! Целых два грузовика осенью погрязли в этих непроходимых топях: все-таки они поверили его лжеуказателям, а теперь на поверхности красовались только жалкие кабины и верхушки кузовов. Один автомобиль, покрытый брезентом, скорее всего, предназначался для перевозки солдат. Егорыч обследовал его, однако ни в кабине, ни в кузове людей не оказалось. Либо они все покоятся на дне болота, либо кому-то все же удалось выкарабкаться на берег, что вовсе не означает, что эти «счастливчики» добрались до своих, когда свирепствовали трескучие морозы. А они никого не щадили. Вторая машина с металлическим фургоном была предназначена для каких-то технических нужд. С помощью топора он разрубил лед и приоткрыл заднюю дверку. Заглянув внутрь, удивился: там оказалось столько всякой аппаратуры неизвестного предназначения, что заставило Егорыча задуматься.
«Надо признать, улов неплохой! — оценил он предварительно. — Но для чего эта фашистская техника? Жалко, что она совсем не утонула. Видно, болоту она ни к чему, а может, оно просто побрезговало поглотить ее. Но и немцам ее оставлять нельзя — весной они обязательно придут за ней: что-то заберут и будут использовать. А этого допустить нельзя».
А чтобы ничего ценного не досталось им, он швырнул внутрь гранату и присел: спустя 3–4 секунды там так рвануло, что дверь приоткрылась.
Ну вот, совсем другое дело! По дороге к трассе он заметил на поверхности фрагменты двух немецких тел, которые высовывались из-под снега. Разглядывать их он не стал, даже документы не захотел брать: наверно, и они разложились.
А за поворотом он увидел легковую машину и накренившийся набок грузовик. Эти, видно, засели зимой. Назад они выехать не могли, поэтому выбраться по непроходимым снегам не имели ни малейшего шанса. А что такое тайга, да еще лютой зимой, Егорычу объяснять не надо, он прекрасно знал это, и не завидовал тем, кто с пренебрежением отнесся к суровым законам и правилам игры, не учел особенности ее переменчивого характера. Но почему они, если собрались здесь воевать и выживать, не изучили здешние условия и так легкомысленно сунулись сюда. Очевидно, торопились и действовали по безрассудному приказу. Вот вам и результат, усмехнулся Егорыч. Не берегут полковники и генералы своих ретивых подчиненных, а это нам только на руку.
Опасливо приоткрыв дверку, он заглянул в легковушку — ни документов, ни людей, в грузовике тоже пусто. «Черт, даже в плен взять некого!» — оскорбился безраздельный хозяин тайги.
Судя по всему, и другие фашисты здесь побывали, поскольку все его указатели посбивали. Да и дорогу они расчистили, оставив по обе стороны в кюветах разбитые и сгоревшие машины, которые теперь будут служить памятником их безвозвратных потерь и одновременно призывать водителей проявлять осторожность и бдительность.
«Да по нашему бездорожью и так не больно-то разгонишься, тут не до лихачества. Эх, мне бы противотанковые мины или гранаты — я бы сейчас их заложил, глядишь, вскоре трасса снова оказалась бы перекрытой. Но где их взять? Не заказывать же у фашистов — вряд ли они откликнутся на мою скромную просьбу».
Его мысли перебил донесшийся с ветром гул приближающейся машины. Пришлось срочно уходить в лес и скрываться в его снежных чащобах, а то вдруг это очередная облава. Уже на расстоянии он на слух определил, что проехали три грузовика. «Нет. Один я с ними не справился бы... Так что-то же они постоянно привозят, отвозят? И делают все это в глубочайшей тайне! Чем же они тут занимаются в этой глуши? К сожалению, в поселок сейчас не сунешься, не спросишь и не допросишь».
Возвращаясь назад, он продолжал размышлять. А вскоре на него обрушился встречный северный ветерок, который с каждой минутой только усиливался. Дышать становилось все труднее, но и останавливаться нельзя: еще неизвестно, какой сюрприз готовит природа в ближайший час, день... Неужто зима напоследок решила полютовать? Надо спешить, чтобы успеть к утру. Он поторапливал себя, но сегодня все было настроено против него и отчаянно сопротивлялось его продвижению вперед. Разыгравшаяся злая метель уже который час не унималась, а он все шел и шел, проклиная изменчивую непогоду.
«На юге весна уже вовсю с открытой душой заявила о себе, а у нас зимушка еще раз решила напомнить о своем сердитом нраве. Так против кого она: меня или фашистов, которые, возможно, снова сунулись в лес и мерзнут в засаде? А русская зима никак не хочет сдаваться. Да и в плен я ее не собираюсь брать».
Чтобы хоть чуток подкрепиться, по дороге он несколько раз принимался хрустеть сухарями, однако остановок сознательно не делал, даже коротких.
Сумерки сменила кромешная тьма и с какой-то безумной радостью окутала всю округу, словно хотела сбить с пути Егорыча или кого-то еще: мало ли кто сейчас по лесу шастает. Однако опытному охотнику даже сплошная мгла не страшна: он четко знал свое направление, но все же прибегнул к помощи фонарика. С большим трудом, но все же он добрел. Первым делом достал спички, и пузатая лампа обдала продрогшего хозяина ласковым светом. В горле давно уже пересохло, он схватил чайник, но тот оказался пустым. Недовольный Егорыч затопил печку и выскочил на улицу без шапки. Колючие снежинки забивали глаза, ноздри, уши, при внезапных порывах ветра они остервенело хлестали его по небритым щекам, а он торопливо наполнял чугунок и старинный медный чайник свежим снегом.
Теперь оставалось только ждать, а поскольку он торопился, то показалось довольно долго. За это время вымотанный Егорыч успел даже вздремнуть. А когда очнулся, вспомнил лекцию приезжавшего из района пожилого врача, который всю жизнь лечил больных местными травами. Говорил он негромко, зато просто и доходчиво, наверно, поэтому его слова и запомнились, а позже практические советы не раз выручали.
С древних времен люди пользовались травами, цветами, кореньями для обретения пошатнувшегося здоровья, восстановления бодрости и силы. Опыт накапливался тысячелетиями и бережно хранился у знахарей и прочих народных целителей. Сейчас, на смену древним рецептам, пришла мощная фармакология, но нет-нет да и услышишь от именитого врача о том, что язва желудка легче и быстрее лечится соком капусты, раны быстрее заживают, если приложить к ним лист подорожника, нарыв и ожоги — соком алоэ, воспаление десен — хвойным отваром. Следует также отметить, что любой лекарственный препарат оказывает и побочный эффект — в первую очередь на желудок и печень. А отвары, настойки и чай, приготовленные из цветов какой-либо травы, не обладают подобными вредными для здоровья действиями... Перечислять достоинства народной медицины можно до бесконечности. Но надо также помнить, что любое средство, каким бы хорошим оно ни было, всегда имеет и оборотную сторону — при неправильном, несвоевременном приеме, неточных дозировках, несоответствии заболеванию или индивидуальным особенностям человека оно может превратиться из лекарства в яд.
Кое-что Егорыч и здесь нашел для своего лечения и утоления жажды. Да и сам ужин получился достойный с учетом времени года и сложившихся условий. Горячая картошка обжигала пальцы, а он нетерпеливо снимал кожуру и аккуратно складывал в кучку. Полностью оголив рассыпчатый плод, он ткнул его в соль и с жадностью отправил в рот, чтобы угомонить разыгравшийся дикий аппетит, хотя и рисковал обжечь язык. При приеме следующих порций он уже не проявлял прожорливую торопливость, а наслаждался. Когда отпил из кружки крутой навар чаги со смородиновым листом, кроме аромата ощутил по всему телу блаженную приятность. Разморило его быстро, но часов в пять он проснулся от жара. А в груди словно полыхал пожар, да еще одолел хриплый сухой кашель.
«Кажется, простыл и не слегка, а довольно серьезно. Значит, и лечиться придется основательно. Недаром припомнился мне народный целитель. А болезни существуют ради человечества, распространяются и гибнут тоже во имя него. Теперь с такой температурой на улицу и носа не высунешь, придется отлежаться: а время покажет — семь дней или неделю, если без осложнений».
Постепенно раскаленная как чугунок голова после прикладывания ко лбу мокрой тряпки остывала, что позволяло осмысленно рассуждать. В сложившейся ситуации для него самым обидным было осознавать, что, отправляясь в тыл врага, он делает это не на его территории, а на своей родной земле! Надо же, она вдруг стала... — произнести слово «чужой» у него язык не повернулся: нет, она по-прежнему оставалась для него своей, только временно оккупированной и таящей на каждом шагу опасность. И тем не менее она от этого казалась ему такой беззащитной и даже сиротливой, а потому еще более родной, более близкой и значимой. Ее надо как можно скорее очистить от фашистских захватчиков. И чем больше он размышлял, тем быстрее ему хотелось вскочить и немедленно отправиться в бой. Ведь теперь вся эта тихая и глухая тайга стала вдруг передовой. Но одного желания мало, всему свое время — пришлось лечиться и ждать.
Весь день Егорыч провалялся на жестком топчане. К вечеру жар снова усилился, температура поднялась, и он в полудремоте периодически куда-то проваливался и оказывался в незнакомом отвратительном мире. В первые минуты пребывания там ему показалось, что он сходит с ума. А в раскаленной голове все нарастало и нарастало, одно событие наслаивалось на другое, все кипело, дымилось и превращалось в жуткую информационную кашу. Зачем ему это? Для устрашения? Вдруг из памяти всплыли картины с плавающими на болоте трупами: он даже ощутил их противные запахи, после чего с нервозным беспокойством обнаружил в этом какой-то зловещий намек и таинственный даже для самого себя смысл. И здесь кроется какая-то загадка. Однако тогда он выжил, хотя и нахлебался и еле выбрался из трясины. Когда сушил одежду, задумался: «Занимаясь мокрыми делами, можно выйти сухим их воды. Но мне это не удалось: впредь буду умнее».
От жуткого отчаяния стало как-то не по себе, страшный холод овладел им, тело затряслось, но это происходило и от лихорадки, которая уже давно одолевала его во сне. Однако теперь ударил такой озноб, что обе челюсти начали соревноваться в скоростной зубодробительности. Его малярийно трясло, а секунды продолжали отстукивать свое неудержимое время. Но даже в таком неосознанном состоянии он переживал за женщин, неугасающая тревога за них то вспыхивала в его груди палящим пламенем, то временно затухала от обильного холодного пота, давая восприимчивой душе немного успокоиться и передохнуть. И в эти минуты резких колебаний и перепадов его мозг начинал работать более интенсивно.
«Война лишила нас многих ярких красок, но это вовсе не означает, что она отучила, напрочь отбила охоту созидать и рисовать. Это и спасает от безутешного уныния и опасного пессимизма миллионы поникших душ. Желание хоть мысленно что-то творить и дальше будет нам помогать. Мне бы только подняться... и тогда я такое сотворю!..»
Во время оглушительного кашля ему казалось, что весь дом сотрясается, а вместе с каждым устрашающим хрипом стены тоже тяжело и синхронно дышат: то болезненное пространство и сама заимка с глубоким вдохом сужаются до собачьей конуры, то с выдохом расширяются до небывалых размеров. Вот что с человеком делает хворь — он способен творить чудеса! Засыпал долго и мучительно, а произошло это так внезапно, что даже сам не ощутил. Под утро он снова с радостью пришел в себя и почему-то опять вспомнил далекое детство. Родная деревня в голодном Поволжье никогда не забывалась им. Это потом она стала селом, а тогда... даже тяжко вспоминать. На этот раз он отчетливо увидел себя совсем еще мальчонкой. В утреннем поле он идет с холщовой сумкой, перекинутой через плечо, а она бьет ему по черным от цыпок коленям. Однако он упорно плетется за сгорбленной матерью, подбирая оставшиеся после покоса колоски. Колкое жнивье больно ранит ступни, и он старается ставить их точно между рядками. Вскоре привыкшим ногам становится горячо от раскаленной земли, но его наполняет приятное чувство, которое придает ему хорошее настроение: он ощущает запах свежего хлеба и солнца, а где-то в вышине звенит одинокий жаворонок.
В те далекие дореволюционные времена сбор колосков разрешали только вдовам и тем семьям, чьи мужья находились на службе. Отец его был в армии, поэтому они удостоились такой чести. Большую часть собранного сдавали управляющему поместья, а остальное доставалось им. Они и этому были рады, так как даже эти жалкие остатки считали неплохим подспорьем. Перед глазами сразу мелькнул пышный праздничный каравай, который мать испекла к его дню рождения. Егорыч зажмурился и сразу ощутил аппетитный запах свежей выпечки. Проглотив слюну, он признал: «Умела маманя порадовать детвору. Ее за это любили все соседские мальчишки и девчонки». С нескрываемой радостью мысленно пробежавшись по некоторым дорожкам своего босоногого детства, капитан вернулся в настоящее и вынужден был огорчиться.
Пока Егорыч болел, он пребывал не только во власти утомительной хвори, но и в плену набегавших из прошлого сбивчивых воспоминаний. И далеко не всегда они выглядели приятными, поэтому даже сейчас больно ранили его чувствительное сердце. Еще бы, одних безвозвратных потерь только сколько: родных, односельчан, товарищей и коллег по службе. Они тщательно извлекались из его памяти и представали в черном цвете поименно. Раньше за ним такого не водилось: может, потому, что он и не простывал так сильно. А после смерти жены с ним что-то произошло, будто надломило, и все минувшее всплывало в его сознании без особых усилий, причем живо: то слишком мрачно, то празднично ярко, во всей своей цветочной неотразимости и молодом, захватывающем азарте. Но он даже не догадывался, что это были плоды нелегкой работы ума и памяти, которая в этой серой таежной глуши заботливо спасала его и помогала временно забыться, уйти в себя и полностью отключиться.
Когда он ощутил в себе восстановление сил, сразу попытался встать, полагая, что нельзя залеживаться. Покачиваясь, дошел до кадки с водой и на дне увидел свое отражение: кроме густой бороды бросились в глаза болезненная худоба и изможденная усталость, которая уверенно поселилась в глубоких морщинках под впалыми глазами.
«Значит, выздоровление далось непросто. А раз я вернулся к жизни и встал на ноги, тогда будем и дальше бороться со своими болячками», — обогрел он свою душу боевым настроем и воскресшим оптимизмом.
А поправиться он спешил: ведь на носу Новый год, который он должен встретить здоровым и во всеоружии. Это позволит ему успешно громить врага. А саму новогоднюю ночь он провел в одиночестве и довольно скромно, но не скучно. Была у него и наряженная крохотная елочка и праздничный стол... только вот шампанского не хватало для полного таежного счастья. Но это не самое главное — спирт послужил заменой. Сделав два глотка, он поздравил себя, своих родных и весь советский народ. Но закусывать не спешил, так как пустился в размышления. Тогда неожиданно возникший в памяти Конфуций напомнил ему: «Пусть есть превосходные яства, но, не вкусив их, не познаешь их вкуса».
Когда приложился к праздничной кружке еще разок, задымил. Окутанный густым дымом, он серьезно задумался о мироздании. Поняв, что переделать его не может, переключился на другое. Всякие есть законы: хорошие и плохие. Так вот всемирный Закон «горя и радости», который не имеет национальности и не знает границ, гласит: «...горестные, отрицательные чувства замедляют время, а радостные, утверждающие — убыстряют его». Вместо того чтобы медленно и с наслаждением выпивать секунды радости — как целительный сок, — мы опрокидываем и глотаем их залпом. Куда торопимся? От жадности, словно боимся, что отнимут. Все познается в сравнении. Так, отрава горя сочится неторопливо и заполняет наши внутренности, поражая каждый орган и каждую клеточку. В минуты радости в человеке царят процессы сильного возбуждения, они ускоряют все ритмы, и время от этого с озорной веселостью бежит гораздо быстрее. В моменты буйства безутешного горя возбуждение погашено или почти утрачено, преобладают тормозные процессы, ритмы организма замедляются, и время ползет чрезвычайно медленно — подобно траурной процессии. В такие минуты происходит «отравление» организма и нарастает душевная боль, испытываемая подавленным человеком, что способствует выбросу в кровь большого количества адреналина, который дает гнетущую физическую тяжесть и усиливает сердечные муки.
Надо стремиться совсем к другому. Мир любви неисчерпаем потому, что каждый человек любит по-своему, и каждая любовь неповторима. Говорят, что раны у победителей заживают быстрее, чем у побежденных... А еще, что солдаты и влюбленные совсем не болеют. Вероятно, происходит это потому, что организмы отважных людей и влюбленных функционирует с невиданной силой и энергия их куда сильнее, чем у обычных людей, пребывающих во власти страха, стрессов и всяких липучих вирусов. Складывается впечатление, что чистая, светлая и подлинная любовь целебна, она действует как весеннее вдохновение, пробуждает и мобилизует дремлющие силы человека, резво вводит их в действие, чтобы творить великие подвиги и прекрасные дела.
В этот момент появляется необычное видение, усиливается острота ощущений, повышается наблюдательность и внимание. «Как раз это и происходит со мной. Включившиеся во мне качества подсказывают, что нам грозит не только военная опасность».
Открыв двери закрытого для вседозволенности государства, мы возьмем у прогнившего запада все самое плохое — что и обидно. Безнравственность, откровенный и чуждый нам разврат, яростный захват и удержание власти, овладение любой ценой материальным богатством — все это будет подброшено нам и станет сомнительным эталоном так разрекламированного капиталистического общества, давно разложившегося в нравственном плане, пораженного тлей и разъедающей ржавчиной, а также всякими болезненными вирусами. Да, да, все эти порождения дикой и бездушной цивилизации будут навязаны нам и вместо идеологического, духовного и морально-этического превосходства станут не только опасной наживкой, но и будут вовлекать и затягивать в чуждое нам болото. На этот счет у них цель одна, а задач множество. И я не сомневаюсь, что снижение уровня жизни и рождаемости населения, враждебное воздействие извне и любые упущения и ошибки в воспитательном процессе — а этого допустить никак нельзя — будут культивироваться и активизироваться. Чтобы бороться с этими проявлениями, нужна жесткая рука, ведь враг рядом, а коль так — значит, мы доступны его тлетворному воздействию. Здесь вопрос стоит очень остро: кто кого.

Вечером генерал Зондель позвонил полковнику Бергману и энергично затараторил:
— Буркгард, катастрофа. Случилось ужасное! Мы проиграли...
— Что произошло, господин генерал? — даже не пытаясь скрыть своего волнения, спросил обескураженный полковник, которому сразу передалась не только обеспокоенность, но и панический настрой в прозвучавших фразах.
— Я думал, дни русских сочтены и они вот-вот будут покорены... А они чудом выстояли и разгромили нас. Никто этого не ожидал. Какой ужас! Позор перед всем миром!
Даже не успев еще до конца переварить услышанное, застывший полковник пребывал в самом настоящем шоке. Ему казалось, что на том конце провода огромный озверевший удав, а он — жалкий кролик, который не в силах не только сопротивляться, но даже слово или писк выдавить из себя. Невольно трясущаяся трубка отстранилась от уха, но даже на расстоянии из нее исходила опасность. В горле сразу пересохло, и он другой рукой потянулся к графину с водой. А генерал истерично продолжил добивать и деморализовывать свою жертву:
— Гитлер рассматривал взятие Москвы как одну из главных военных и политических целей при осуществлении операции «Тайфун». Ты знаешь, что первоначальный план блицкрига, операции «Барбаросса», предполагал взятие Москвы в течение первых трех-четырех месяцев. Однако, несмотря на летние успехи вермахта, усилившееся сопротивление советских войск помешало его выполнению.
— Почему? Откуда у них взялись силы? — с некоторым опозданием откровенно удивился Буркгард, испытывая профессиональную озабоченность и беспокойство.
— Причин много. Во-первых, битва за Смоленск задержала немецкое наступление на Москву на целых два месяца! А еще сражения за Ленинград и Киев также отсрочили время и стянули на себя значительную часть сил вермахта, предназначенных для наступления на Москву. Таким образом, наше наступление на их столицу началось только 30 сентября. А еще 6 сентября 1941 года фюрер в своей директиве № 35 приказал разгромить советские войска на московском направлении до наступления зимы. Замысел операции предусматривал мощными ударами крупных группировок окружить основные силы Красной армии, прикрывавших столицу, и уничтожить их. Однако, как видишь, не удалось, не случилось. К тому же помешали дожди, бездорожье, морозы... Да что же это за страна такая, где все работает против нас?! Каждый день, каждый час?
Всего на Московском направлении полосу около 800 километров обороняла огромная армия: около одного миллиона 250 тысяч солдат! У них оказалось более 10 с половиной тысяч орудий и минометов, из них около 1200 противотанковых, 1044 танка. А силы ВВС Красной армии практически не уступали нам и насчитывали 1368 самолетов. Но это нисколько не оправдывает наших бездарных генералов, которые не все просчитали и просто упустили валявшуюся в ногах победу.
— Насколько мне известно, наша армия превосходила их во всем. Нам так внушали.
— Для наступления на Москву вермахт развернул 51 дивизию, в том числе 13 танковых и 7 моторизованных. По замыслу немецкого командования, группа армий «Центр» должна была разбить фланговые части обороны советских войск и окружить Москву. Но русские все предвидели, поэтому усилили опасные участки фронта резервами и свежим пополнением.
— А как же тогда наша разведка? Почему она вовремя не...
Но эмоциональный генерал не дал ему договорить.
— Не знаю, но что-то не учли, проигнорировали, понадеялись... Большое политическое значение имел парад советских войск на Красной площади 7 ноября 1941 года. Тем самым правительство СССР и лично Сталин продемонстрировали решимость сражаться до конца.
— Откуда у них такая уверенность? И в чем же мы просчитались?
— Они же варвары и навязали нам дикую войну на истощение. Но если в ходе битвы все резервы немецкого командования оказались исчерпаны, то русские сумели сохранить основные силы. Ощутив перелом в ходе сражения, их руководство отдало приказ на немедленное контрнаступление, не дав нам возможности даже отдышаться. К этому времени советские войска насчитывали более миллиона солдат и офицеров.
— А что же ставка фюрера? Ей удалось остановить их?
— 8 декабря главнокомандующий вермахтом Гитлер подписал директиву № 39 о переходе к обороне на всем советско-германском фронте.
В ходе боев со 2 по 7 января 1942 года войска фронта на правом крыле вышли на рубеж реки Волги, в центре прорвали новую линию обороны, организованную нами по правому берегу и окружили Ржев с запада и юго-запада. Вот, что мне удалось узнать на сегодняшнюю минуту.
— Кто бы мог подумать! Чтобы какие-то ничтожные славяне, по сути недочеловеки, могли переиграть нас тактически. Неужели они так грамотно все просчитали, что у нас не было шансов овладеть Москвой? Ведь ничто не предвещало таких страшных последствий.
— Такие же вопросы и я задаю самому себе. И все же я верю, что наши скоро подтянут резервы, сгруппируются и разгромят большевиков. Нам как воздух нужен реванш, убедительный и беспощадный, чтобы переломить ход военных событий и показать, что неудача под Москвой была нелепой случайностью. Мы должны срочно изменить политическое сознание и сложившееся во всем мире мнение в свою пользу.
— Я тоже на это надеюсь, — произнес полковник, не отрывая раскаленную трубку от горящего уха. — Для этого нам нужны блестящие победы. Например, взятие Ленинграда. А что там?
— В директиве Гитлера № 1601 от 22 сентября 1941 года «Будущее города Петербурга» во втором пункте со всей определенностью говорится: «Фюрер принял решение стереть город Ленинград с лица земли. После поражения советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса...»
А в четвертом пункте указано следующее: «Предполагается окружить город тесным кольцом и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сравнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения».
На сегодня голод стал наиболее важным фактором, определяющим судьбу населения Ленинграда. Блокада сознательно нацелена на вымирание ленинградцев.
— Я думаю, что они долго не выдержат, и совсем скоро мы будет праздновать победу. Это будет наш достойный реванш.
— Не забывай, они фанатичны. И пока стоят насмерть.
Бергман ничего не сказал в ответ и как-то сухо попрощался с притихшим вдруг, видимо, утратившим весь свой запал, генералом. Его настрой словно передался, вот и сам полковник замер в глубокой задумчивости, трубка вместе с окаменевшей рукой медленно сползла к щеке, и только сейчас он ощутил, что она тоже горит. Такими же продолжали оставаться и его красные уши: ведь им столько негативного пришлось сегодня услышать! В груди что-то неприятно свербело, настроение паршивое, но в кабинете, как назло, никого, поэтому выплеснуть всю свою полыхающую злость просто не на кого. И тогда он решил молчать, чтобы кроме него в поселке никто не знал о временных неудачах германской армии.


ГЛАВА 44


А в бараке по-прежнему царило унылое однообразие: вечером все также тесно, глухо и темно. Но выбирать время и место обитания подневольным женщинам не приходилось, поэтому вынуждены были мириться с навязанными войной тяжелейшими условиями. А они казались незавидными даже по их понятиям — уж кто-кто, а поселенки имели возможность сравнить прошлую жизнь с нынешней. Из-за плохого питания и тяжелой физической работы организмы истощены, нервы расшатаны, поэтому любое неосторожное слово, неласковый взгляд, сомнительный жест — уж не говоря про опрометчивый поступок — вызывали не только горькую и злобную обиду, но и немедленную агрессию. Взрывоопасными стали почти все, и что самое удивительное: с этим они уже свыклись, ощущая себя обитателями унизительного социального дна — при этом не раз вспоминали пьесу Максима Горького «На дне». Большинство постепенно, уже сами того не замечая, деградировали, поэтому каждый раз откровенно радовались любому, даже самому маленькому конфликту, дикому всплеску эмоций, череде оскорблений и потасовок, воспринимая их как развлечение: хоть какое-то, а все ж разнообразие. Это происходило потому, что каждая существовала своею обособленной жизнью и в непрекращающихся потоках всеобщей и индивидуальной неприязни думала только о себе и готова была постоять только за себя. О какой-то сплоченности, солидарности и взаимопомощи не было и речи. Лишь некоторые группки являлись исключением.
Вот и в этот субботний вечер после бани Гангрена прицепилась к Аиде Саркисян.
— Ты посмотри на себя: куда тебя так разнесло?
— Завидуешь? И напрасно. Зависть к чужому добру — тяжкий грех. А впрочем, ты уже к этому привыкла и смирилась, поскольку другого в тебе ничего не осталось. Ни доброго, ни яркого, ни светлого — все выветрилось.
— Сама ты темнота беспросветная.
— Отстань. Не доводи до греха.
— А чего тебя вести, когда вся твоя армянская душа погрязла в грехах. Поэтому и толстеешь, как на дрожжах.
— Гангрена, прошу тебя, не играй на нервах — твою музыку все равно не поймут и не оценят.
— Теперь я знаю, почему вы такие недалекие. Потому что совсем недалеко ушли от обезьян. Да и фамилии у вас схожие с ними.
Аида еще как-то могла простить личное оскорбление, но унижение всей нации — никогда. И она врезала Инке оглушительную пощечину, та не успела вскочить, как получила еще одну: по другой щеке. После такой оскорбительной прелюдии Гангревская, не скрывая своего гнева, уставилась на уверенную в себе армянку — невольно пришлось призадуматься: вступать в драку она так и не решилась, только завопила:
— Все видели? Все слышали? Будете свидетелями.
Вот так в списке ее кровных врагов появилась еще одна особа, а вот какая по счету — об этом было известно только самой Инке. Она подошла к зеркалу и даже в полутьме усмотрела полыхающие от полученных оплеух щеки. Несмотря на бушующую в ней злость, призадумалась: «При внимательном взгляде на себя можно увидеть и свое прошлое, и будущее». Последнее рисовалось ей радужным: счастливым и торжествующим. Как она ждала этого дня, чтобы всем и вся продемонстрировать свое превосходство. А еще она жаждала неограниченной власти... и в первую очередь над этими жалкими ничтожествами, с которыми вынуждена страдать и нестерпимо маяться, но ни в коем случае не мириться в этом чертовом бараке, где не только жить, даже существовать становится просто невыносимо. Затем она мысленно снова вознеслась и тем самым возвысила себя в собственных глазах. Насладившись своим воображаемым положением, она с райских небес неохотно опустилась на землю грешную, где сразу остепенилась, признав, что порою боль словесная обиднее и опаснее, чем боль телесная.
А спустя несколько минут возник новый конфликт. Боярыня Морозова не нашла в своем чемодане иголку с нитками. Она сразу обвинила монархистку Романову, и только потому, что она два дня назад просила у нее.
Та среагировала вызывающе хладнокровно.
— А ты мне давала?
— Нет. Но ты же...
Не дожидаясь пояснений, Монархистка перебила ее.
— Ты относишься к таким людям, которые любят много и громко говорить, чтобы только других не слушать. Мало ли что я спрашивала. Ты же сказала, что у тебя нет. Так как же можно потерять то, чего у тебя не было?
— Нет, были.
— Вот и вспоминай, куда припрятала. Жадность — плохая подруга.
— Врешь ты все. Ты специально украла и замылила.
— Что, поскандалить захотелось? Язык чешется или уже руки зачесались? Так давай, начинай: я тебя сейчас так отоварю, что сразу охота отпадет.
В глазах престарелой Боярыни, напоминавшей кривую жердь, сверкнул огонь лютой ненависти, но принять наглый вызов внешне превосходящей ее Монархистки она не рискнула.
— Ищи, ищи у себя, а найдешь — верни на место. Не крысятничай.
— Да пошла ты, склеротичка несчастная. К тому же еще и шизофреничка неизлечимая.
Та хотела возразить своей обидчице еще более хлестко, но вовремя опомнилась. В результате вспыхнувший из ничего конфликт так и не разгорелся до ожидаемого логического конца, чем в определенной мере только огорчил инертных свидетельниц.
Пассивно наблюдая за происходящим, Шура Белова не собиралась ни с кем скандалить, предпочитая гордое одиночество, которое мог нарушить только один человек. Она вспомнила слова Егорыча: «Вор всегда возьмет свое, но постарайтесь, чтобы оно не оказалось вашим». Вскоре она мысленно унеслась с ним на осеннюю охоту. Какие это были радостные дни, часы и даже минуты. Память обнажила многие детали, которые даже сейчас приятно волновали ее. Припомнился и такой случай: с рассветом она встрепенулась и проснулась. Однако от ярких лучей вынуждена была сощуриться.
— Какое солнце!
Сияющий Егорыч взглянул на нее.
— Что, мешает? Так я сейчас выключу.
— Да нет. — Она широко улыбнулась, побаиваясь приоткрыть свои шторки-веки. — Какое оно яркое, сочное! Даже слепит.
— Так я сейчас яркость убавлю. Ты только скажи.
— Нет уж, пусть светит на радость всем, — с выражением воскликнула она, поражаясь его остроумию и доброжелательности.
А потом он много и увлекательно рассказывал о зверях и их повадках. Обнаружив следы европейского благородного оленя, он сразу перешел к его описанию:
— Высота его в холке до 125 сантиметров, вес около 250 кило. Самец имеет красивые рога, которые зимой сбрасывает. К периоду гона — обычно начало сентября — они вновь отрастают. Во время гона, а он длится месяц с небольшим, вокруг самца собирается гарем, до 10 самок. Спустя восемь с половиной месяца самка приносит теленка. Неделю он питается только молоком, затем постепенно переходит на подножный корм. Зимой олени держатся небольшими стадами, которые летом распадаются.
Она так увлеклась его рассказом, что отчетливо представила лесного красавца и даже нежно погладила его шерсть. Его гордый взгляд и роскошные рога завораживали. Но что-то вдруг обожгло в груди, и она вернулась в реальность. Сразу родились нерадостные мысли. Уж если люди погрязли в страшной ненависти друг к другу, постоянно грызутся, воюют, то каково им, беззащитным зверям? Каждый день, каждый миг приходится думать о том, как бы выжить и спасти свое потомство. Законы в лесу жесткие: кто кого. А может, человек научился жестокости и дикости у них? Фашисты — точно, зверства им не занимать. Мало им власти в своей стране, так им еще и мировое господство подавай.
Она снова переключилась на Егорыча и с радостью мысленно унеслась в тот день, когда отчетливо представляла описанного оленя. Однако ее тогдашние видения и размышления перебил лесной наставник и экскурсовод:
— Как, Шур, впечатляет?
— Еще как! — не растерялась она. — Да ты у нас лесная энциклопедия! Или охотничья?
— Хотела бы поохотиться? — Ее эмоциональная реакция означала только одно: еще как! — Здесь водятся косули. Может, нам повезет.
Получив хоть и бессловесное, но уверенное согласие кивком, он переключился на этот вид копытных животных.
— Высота до 95 сантиметров, вес от 20 до 60 кило. Рога только у самца. В просторечии косулю часто называют козой. Существуют две разновидности косули: европейская — мелкая, с тонкими рогами и сибирская — более крупная, с массивными рогами. Гон в августе–сентябре. Самцы призывают самок коротким, грубым своеобразным лаем. В основном в мае после девятимесячной беременности самки приносят приплод: 2–3 косулят. Они быстро встают на ноги и начинают подкармливаться травой и другой растительностью. Но в этом году они, судя по всему, ушли в другие места. Так что нам ничего не остается, как пойти на другого зверя.
— Какого? — мгновенно оживилась Шурка, проявив нетерпеливость. — Медведя? Я знаю одного: и вовсе он не страшен.
— Узнаешь. Всему свое время.

Когда болезнь немного отступила, радикально настроенный Егорыч ринулся в бой: он устал отлеживаться в глухом отдалении от серьезных событий, порожденных войной. Поскольку нарваться на возможную засаду он не хотел, поэтому принял решение действовать неординарно и внезапно: там, где немцы его уж точно не ждут. После коротких сборов он направился к реке. Перебравшись по льду на противоположный берег, который представлял собой возвышенность высотой от 20 до 40 метров, он устремился в направлении поселка. На вторые сутки он без особых приключений достиг цели и сверху осмотрел стратегически важный район, временно занятый врагом. На пологом берегу выделялись два лесовоза: один из них уже под погрузкой бревен, а второй стоял как-то очень неудачно и даже неуважительно — задом к нему. Всюду сновали люди, и каждый человечек словно растворялся в общей массе, как речная песчинка. Определив первоочередную цель, снайпер сначала выстрелил во вместительный бак. Перепуганные охранники засуетились, стали что-то кричать и показывать в его сторону. Егорыч не любил, когда на него показывают пальцем, поэтому сразил одного, а затем и другого немца: за компанию. Остальные панически спрятались за машины и в деревянной будке. Местность сразу вымерла, словно замерзла на лютом морозе и больше не хотела оттаивать.
«Вот и сидите там, в собачьей будке. Можете тявкать, только не высовывайтесь», — мысленно предупредил диверсант, наблюдая в бинокль, как горючее вытекает из бака.
Эта раненая техника уж точно не доставит сегодня наш лес на железнодорожную станцию для дальнейшей отправки. Куда? Скорее всего, в Германию. Но как же вывести из строя второй грузовик? Тогда он ушел метров на 50 влево и выстрелил, однако не был уверен, так как пуля рикошетом могла и не поразить топливный бак. И вдруг он увидел, что группа фашистов несется к берегу со стороны поселка.
«А вот и солидное подкрепление. Да еще с собакой. Это даже хорошо: они у меня как на ладошке. Сейчас начнем отстреливать своих жертв».
Поразив овчарку и двоих ретивых смельчаков, безрассудно презревших опасность, Егорыч вынужден был ограничиться этим, так как остальные вместе с охранниками тоже залегли и засели в укрытиях: кому же захочется получить пулю в лоб и пополнить список погибших, пусть даже и смертью храбрых. Из леса выбежали несколько женщин и застыли на самом краю невысокого откоса. Мысленно передав им персональные приветы — они наверняка его услышали, так как очень хотели этого, — Егорыч посчитал, что не стоит задерживаться: просто нет смысла сидеть и ждать, когда кто-то из фашистов высунется. Так и будут трусливые вояки сидеть до темноты.
Встав на лыжи, он уверенно отправился в обратный путь, деловито попросив погоду не скупиться на осадки. Уже вскоре он взмок, расстегнул ворот полушубка и продолжил размеренный бег. В азарте даже не заметил, как холод подобрался не только к его горлу, но и гораздо ниже. Сначала он ощущал свежесть и приятность, а когда опомнился, то пришлось снова застегиваться: болеть некогда — война!
Несмотря на его просьбы, снег-союзник выпал только утром следующего дня.
«И на том спасибо, — поблагодарил Егорыч, добравшись до своего таежного укрытия. Однако радоваться не пришлось, так как снова его охватил озноб. — Выходит, я рановато покинул свой лесной лазарет. Недолечился — и сразу на мороз. Да еще позволил себе самоуверенное пижонство. Негоже в моем возрасте».
И снова пришлось бороться с воспалением легких и его осложнением. Конечно же, сожалел и крепко ругал себя, но ничего не оставалось, как принять эту болезнь — вернее, ее продолжение, — как данность и интенсивно лечиться народными средствами. Времени на это ушло непростительно много. Слишком много! Он даже сам почувствовал, что закисает и откровенно признал: в нем словно все притушено, будто заботливо дремало в лечебных целях. «Нет, с этим надо что-то делать и заканчивать это легкомысленное безделье». Но разум все же победил и заставил его задержаться.

Минули затяжные, как ему показалось, три недели. Он вышел из домика, а весна уже наступала по всем фронтам и спешила порадовать его своими очевидными приметами: звенела в веселой капели, неслась с южными ветрами, блестела липкими набухшими почками и наполняла округу радостным ароматом и запахами жизни. А уже через два дня он с ружьишком решил прогуляться по лесу. Апрельской ночью оказался в древней вековой дубраве. Выдалась тихая волшебная ночь, которая не давала ему покоя. Столетние дубы играли с лунным светом своими раскидистыми ветвями, бросая на остатки снега и посеревший ковер из прошлогодних листьев замысловатые таинственные узоры. Словно живые тени, они колыхались и скользили по ровной земле и моховым подушкам. И вдруг все вокруг замерло, будто уснуло по чьей-то всевышней команде. Недавно пробудившийся от долгого зимнего сна лес, утомленный за день весенней суетой, ночью внезапно стал безмолвным и неподвижным. Еще до первых звезд убаюкав его своим чарующим голосом, смолк певчий дрозд. Остальные весенние солисты затихли еще раньше, когда над лесом только догорала вечерняя заря. Даже легкий ветерок, с вечера резвящийся и рыскающий среди деревьев-великанов, подчинившись какой-то неведомой тайной ночной силе, куда-то исчез, погрузив округу в полное, непоколебимое спокойствие.
«Значит, и мне пора на покой. А что касается размышлений, то от них, как и от себя самого можно уйти только глубоко в себя, и то ненадолго, иначе может проявиться угроза психической опасности».
Казалось, ничто уже не развеет ночной тишины до утра, но вдруг среди глухого безмолвия раздался чей-то тоненький голосок. Кто же это так бесцеремонно нарушил умиротворенный сон тайги? Голос невидимой птицы звучал тихо, словно она, случайно проснувшись среди ночи — испуганная шорохом мыши или криком совы, — в раздумье никак не решалась запеть в полную силу. Но она и умолкать не собиралась, ее приглушенный напев доносился из глубины посеребренной луной чащи. Однако в царящей вокруг тишине даже этот сбивчивый голосок разносился на сотни метров, и его невозможно было не узнать — эту самую раннюю, еще полуночную песенку, исполнителем которой, конечно же, являлась зарянка, или малиновка, как чаще величают в народе эту большеглазую пичугу.
И чем ближе приближался восход солнца, чем светлее становилось розовеющее на горизонте небо, тем звучнее, насыщеннее звенела ночная песня.
«Как же она старается, как виртуозно подбирает коленце к коленцу, сплетая, казалось бы, несовместимые звуки в единое соло».
Проведенная ночь в лесу окончательно вылечила и укрепила давно будоражившую Егорыча душу, а она родила и тут же самостоятельно утвердила мысль, что пора заканчивать свой вынужденный отпуск. Возвращаясь, он размышлял: «Как же здорово оказаться в цепких объятиях бурной весны, которая сразу пленила и словно хотела своими пьянящими ароматами, многоцветьем и щебетом сразить его наповал. Пусть, мол, в блаженном забытье набирается новых сил и бодрости духа. И он готов был подчиниться, а если уж погибать, то лучше от нее, чем от фашистов», — широко улыбнулся Егорыч, желая хоть как-то отблагодарить весну за такой приятно дурманящий подарок.
Уже на следующий день он снова стал собираться в путь. «Не задерживайся в сегодняшнем дне, чтобы завтра не оказаться на дне», — убеждал он себя, прикидывая обязательный перечень самого необходимого.
Однако он даже не подозревал, что, пока болел, на него объявили охоту не только немцы, но и свои. Хотя можно ли назвать «своей» предательницу Инку Гангревскую. По заданию полковников она после суточного перерыва опять — это длилось уже полмесяца — отправилась бродить по лесу. Ходила и жалобно кричала: «Егорыч, помоги!», «Ау-у! Е-го-рыч...» Но он, как назло, не откликался. У нее сложилось мнение: не потому, что глухой или находится далеко отсюда, а потому, что просто не верит ей. Сопровождавшие ее немцы периодически изменяли маршруты, отрабатывали другие квадраты и углублялись все дальше и дальше. Но все их усилия были тщетны. Как же она его проклинала, а он, на свое счастье, изволил болеть, поэтому о коварных замыслах — ни сном ни духом. По тщательно разработанному фашистами плану предусматривалось следующее: если русский Медведь откликнется, а еще лучше объявится, то об этом сразу же узнают каратели, так как они следовали за Инкой-приманкой на расстоянии слышимости, поэтому ее восторженные возгласы послужили бы сигналом, и тогда началось бы окружение или погоня с целью пленения или уничтожения. Но операция под кодовым названием «Западня» и на этот раз не сработала.
Тогда был задействован второй вариант, более изощренный и рискованный: по отработанной легенде она якобы сбежала от немцев, которые заподозрили в ней еврейскую кровь. Вот и решила она отсидеться в лесу до конца войны. Так как одной ей не выжить, решила искать Егорыча. А чтобы уничтожить ненавистного врага в его же логове, ее снабдили ядами, которыми она должна была угостить и тем самым отблагодарить своего «спасителя», незаметно вылив в жидкость. За его гибель они чего только не обещали ей, хотя у нее просто не было иного выхода, как согласиться на такое опасное задание. А еще сработали обещанные гарантии ее личной безопасности и наметившиеся великолепные перспективы. А о будущем она всегда задумывалась. Поэтому ей во что бы то ни стало нужен был его труп, который обеспечил бы ее избавление от этой унизительной зависимости и гарантировал бы полную свободу, которую она получит в качестве вознаграждения. Как же она ошибалась относительно фашистских обещаний и гарантий, но все равно упорно продолжала поиск.
Безрезультатность ее действий в какой-то мере оправдывалась тем, что в последнее время нападения на немецких солдат прекратились. Значит, как полагали немецкие офицеры, диверсант или опять залег в свою берлогу, чтобы продолжить слишком затянувшуюся спячку — медведь, он и есть медведь, — или с наступлением весны вообще покинул эти места, что тоже не могло не радовать их. Главное, чтобы он не мешал.
Однако боевой капитан всегда руководствовался принципом: если уж погибать, то с оружием в руках. И пусть не всегда с музыкой, но непременно в бою. Да и покойный отец часто напоминал ему: покой нам только снится. Вот он и готовился к новым сражениям, даже будучи больным и беспомощным. Хотя за это время ему во сне не раз приходилось воевать и, конечно же, побеждать. А уж после выздоровления он и не думал радовать фашистов своим бездействием и промедлением. К сожалению, он не знал их грандиозных и коварных замыслов относительно своей скромной персоны. Да и о ходе военных действий на фронтах также не ведал, но был уверен, что свою войну пора продолжить. Ощущение было такое, что он как бы вернулся после легкого ранения в свой полк, который на этот раз дислоцировался в хорошо знакомой ему тайге. Это не могло не радовать, так как он готов без особой разведки и подготовки ступить на опасную тропу непримиримой войны.


ГЛАВА 45


А тропой этой оказалась оживившаяся трасса, где фрицы как у себя дома стали безбоязненно разъезжать. Почувствовали безнаказанность — вот и обнаглели.
«Давненько я не брал в руки оружия, — признал он, устроившись в засаде. — Лучше быть на крутом вираже, чем на опасном повороте».
А сам с некоторой озабоченностью все посматривал на небо и рассуждал:
«Если тучи, значит, где-нибудь обязательно скоро грянет дождь. Если — солнце, то все равно когда-нибудь жди осадки. Закон природы». Но ему, опытному бойцу-охотнику, бояться нечего: необходимое снаряжение всегда при нем. А то, что оно немецкое, его это не смущало. И этому есть простое объяснение: хотя бы потому, что он воюет с немцами, поэтому и пользуется их оружием и амуницией.
Еще раз осмотревшись, он пришел к выводу, что место это и вправду очень удобное для атаки: как раз здесь дорога делает крутой поворот, и ему остается только слегка поспособствовать, чтобы немецкие машины улетали в кювет. Пусть не лихачат на нашем ухабном бездорожье — это вам не скоростная Германия. А вскоре послышался долгожданный шум двигателя — его не спутаешь. Утро выдалось хоть и туманное, но не настолько, чтобы не разглядеть грузовик, который угрожающе надвигался на опытного диверсанта. Но его трудно испугать — он и не такое видел.
«Нашел для себя дело — действуй смело и умело!» — настраивал он себя, приготовившись к бою.
Выстрел в правое колесо пришелся как раз в тот момент, когда машина пыталась вырулить из поворота: ее резко бросило вправо, и она на всем ходу оказалась в кювете, всего в десятке метров от засады. Егорыч выскочил из кустарника-укрытия, подбежал к заднему борту: оттуда доносились стоны, крики и ругань. Не раздумывая, он выдернул запальный шнур и бросил ручную гранату М-24 внутрь. После оглушительного взрыва он приготовился добить оставшихся в живых, но никто из кузова не выпрыгнул и не вывалился. Не хотите — как хотите. Тогда он подбежал к кабине и на всякий случай дал короткую очередь, после чего осторожно открыл дверку — оттуда выпал офицер. Водитель тоже был мертв. Прихватив планшетку, оружие и личные документы, он прислушался — тишина убедила его, что второго налета в ближайшее время не предвидится. А душа ликовала.
«Вот и продолжился список моих боевых побед, — не без гордости признал он. — День сегодня удачный. Придется еще кого-нибудь подкараулить. А то они обрели уверенность, пока я позволил себе уйти в отпуск или сделать вынужденный перерыв. Нет, господа фрицы, все на свете временно, даже ваше численное превосходство, благополучие и безнаказанность. И я уверяю вас, что за все придется ответить и заплатить своей смертью».
Вдохновив себя такими заверениями, он упорно ждал. Только под вечер потери немцев пополнились двумя мотоциклистами, спешившими в обратном направлении. Зато на следующий день Егорыч уничтожил еще один грузовик с живой силой противника, как бы написали в газетах — вот так он компенсировал все свои мучения от проклятых комаров и прочие трудности, которые пришлось пережить холодной и бессонной ночью на боевом посту — а они действительно еще оставались такими. Врезавшись в пострадавшую накануне машину, немецкая трехосная жертва замерла очень удачно, полностью перегородив дорогу. Это признал даже придирчивый ко всему диверсант, который в целом высоко оценил проведенную многоходовую операцию.
«Вот, совсем другое дело: теперь вместе будете дневать и ночевать, и другим собратьям мешать».
Из кабины и кузова Егорыч выгреб все нужное, на его взгляд, что может ему пригодиться, и сделал это с превеликим удовольствием — ничем полезным не побрезговал. А к ним он отнес оружие, боеприпасы, продовольствие, документы... Пришлось ему три раза бегать до ближайшего схрона и обратно. А чтобы окончательно вывести из строя фашистскую технику, далее он действовал по отработанному сценарию: прострелил колеса и бак, а затем поджег вытекший бензин. Полыхали грузовики не просто хорошо, а красиво, с его точки зрения, к тому же со всей черной злобой и враждебной щедростью: чтобы только русским не достаться. А потом еще что-то рвануло и раздались беспорядочные очереди — пусть все услышат и узнают об их внезапной гибели, но далеко не героической, так как должного сопротивления совсем не оказали. Однако посочувствовать им никто не мог, поскольку до своих, ничего не ведающих немцев, было слишком далеко.
Виновник этого «салюта» не только не мешкал, но и поторапливал себя. В приподнятом настроении он отмеривал уверенные шаги вдоль дороги, так как отчетливо понимал, что засиживаться на одном месте просто опасно. Отсюда надо срочно уходить. А вот куда? Выбор у вольного боевика большой, а мысли настолько дерзкие, что он набрался наглости и решил навестить поселок: уж больно соскучился по нему и его обитателям. А как же иначе — он же не дикий зверь, который только и знает, чтобы рыскать по лесам и болотам в поисках добычи. Ему общение нужно, хотя бы изредка. Да и искать его там фрицы вряд ли будут. Уже совсем скоро они узнают о произошедшем ЧП, и тогда все силы бросят туда, откуда он заблаговременно уносит ноги.
«А мы пока у них под самым носом погостим, а может, что-то натворим. — Он оглянулся и снова порадовался за себя: — Думаю, что в дальнейшем они будут побаиваться гонять по трассе. А если и рискнут, то только в сопровождении бронетехники и других крупных сил. Но где же их столько напасешься?»
Пеший бросок по пересеченной местности отнял у него немало сил и времени. Тем приятнее оказалась внезапная встреча. Он уже затаился на складе у Шурки, когда весь поселок пришел в оживление. Озабоченные немцы забегали, затопали, наводя на весь поселок ужас. А вскоре, когда они умчались на нескольких машинах, все стихло. Наступившая тишина немного расслабила, хотя он понимал, что она временная и с облегчением затаилась, так как имеет слишком короткий жизненный срок: скоро немцы вернутся злыми и начнут лютовать, придираться к каждому пустяку. Снова воцарится гнетущая обстановка.
Однако этого времени лесному бродяге оказалось вполне достаточно, чтобы в относительно спокойных условиях узнать последние новости. Самая преданная помощница очень обрадовалась его появлению — на ее сияющем лице все откровенно было написано — и призналась, что сильно беспокоилась за него.
— Я даже не знала, что и подумать: болен, ранен или еще что. В одном была уверена — не в плену. Иначе они так бы раструбили! Решила: еще немного выждать; если не объявишься, то хотела отправиться искать.
— И напрасно. Зачем подвергать себя опасности, тем более что лес нашпигован немцами. Кругом засады, мины.
— Я думаю, что минное поле придумали не военные, а завистники, чтобы избавиться от своих конкурентов.
— Да что ты говоришь... — с удивлением усмехнулся Егорыч. — Все равно опасно. Ты схему моих схронов и заимок надежно спрятала?
— Надежнее не бывает, — теперь настала ее очередь озорно улыбнуться, и она артистично постучала пальцем по виску. — Все вот здесь. Зазубрила. А записку разорвала на кусочки и спрятала в разных местах. Даже если кто-то и найдет один, два, ни за что не догадается.
— Молодец! Сама догадалась или?..
— В таких делах советчики не нужны.
— Это верно. Что у вас нового? Шур, я вот все ломаю голову, зачем же немцы нагрянули сюда? Ведь не просто так они забрались в такую глушь?
— Конечно, не от безделья и не ради отдыха вдали от передовой... Все самое интересное происходит в клубе, наших туда вообще не пускают — даже убираться. И охрана там более строгая: туда сложнее попасть, чем даже в штаб.
— Надо узнать — и чем раньше, тем лучше. Но сама ни у кого не спрашивай, а то вызовешь подозрение. Немцы не дураки: наверняка поработали с женщинами и подобрали осведомительниц.
— Зато идиоты — сама убедилась: грубо и примитивно работают. А еще жестоко.
— А как «наши»? — он произнес последнее слово с оговоркой, потому что в этой ситуации не мог поручиться за всех, — запросто могут выдать: публика-то вон какая разношерстная. — А вот если случайно зайдет разговор об этом, то прислушайся, потом расскажешь или тайником воспользуйся. Как бы нам не упустить.
— Относительно некоторых есть подозрения. Но я постараюсь. А что касается наших, кажется, даже самые отпетые и ранее казавшиеся безнадежными вражинами и тупицами начинают умнеть: поодиночке и скопом. Тебя и твои пророческие слова относительно фашистов и их замыслов часто вспоминают.
— Это хорошо. Спасибо тебе, Шур, за все. Береги себя. А мне пора — война не ждет, война торопит.
— Так быстро? — испугалась она, в ее взгляде вспыхнула мольба: мол, куда ты? Я столько хотела тебе сказать. Тебя уже всюду ищут, а тут самое безопасное место.
Мысленно он согласился с ней, что самое надежное место это под боком у фашистов, когда они даже предположить не могут, что их противник решился на такую безрассудную наглость.
— Оставайся. Отоспись, отдохни... — трогательно настаивала она. — Я тебя сейчас накормлю, а то смотри, как исхудал — одни скулы да глазищи остались. Признайся, пришлось голодать?
И Егорыч согласился с ее доводами: куда он сейчас? Собака что ли бездомная бегать по лесу, когда вокруг волчары, целые стаи, готовые растерзать тебя. Она обрадовалась и убежала в столовую что-нибудь прихватить вкусненького. А он умылся из рукомойника, висевшего над лоханью около входа, и присел на чурбан. Прижавшись спиной и затылком к бревенчатой стене, расслабился, сомкнул тяжелые веки и вытянул гудевшие ноги. Мгновенно ощутив невесомое блаженство, он задремал. Однако вдоволь насладиться не успел: прибежала расторопная Шурка и стала деловито выкладывать припасы на кругляк-пенек, служивший миниатюрным столом.
— И для кого ты так старалась? — протирая глаза, с лукавой усмешкой просил он. — Неужели для себя, тогда почему так мало? Шучу. Этого на пятерых хватит, — явно преувеличил он и отблагодарил ее открытой улыбкой.
— Ты же сам говорил: «Отказывая себе даже в малом, слишком немного можешь позволить себе и в большом». Вот я и перенимаю опыт.
Затем с серьезным видом пояснила, что прекрасно понимает причину его вполне оправданной обеспокоенности и откровенно пояснила:
— Я на кухне шепнула, что Графиня попросила: приболела она что-то. Вот они и постарались.
Судя по удовлетворенному взгляду Егорыча, она догадалась, что он остался доволен ее сметливостью.
— И все же будь осторожна. Они могут проверить: барак-то у вас один на всех, так что далеко ходить не надо.
— Да нет, у нас на кухне все свои — лишних вопросов не задают. И на улице тихо и так пустынно, будто все вокруг вымерло. Похоже, немцев почти совсем не осталось: кажись, все уехали ловить тебя. Вот какие тебе почести! Ну, пускай рыскают по лесу, а ты перекуси и ложись отдыхать. А завтра будет видно.
Он тоже достал кое-что из мешка, и они начали угощать друг друга своей снедью. У Шурки потекли слюни, но она деликатно отказывалась, уверяя, что сыта. Чтобы показать пример, он принялся жадно уплетать, а она вдруг расслабилась и невольно с головой окунулась в омут дурманящего прошлого, которое виделось ей ярким и солнечным. В этот миг она с трепетным наслаждением в который уже раз вспоминала дни, когда он впервые взял ее на осеннюю охоту, чтобы запастись на зиму мясом и дичью. Шурка очень гордилась этим: ведь среди всех он предпочел именно ее. «Она самая выносливая и шустрая!» — именно так заявил он всем завистницам. Трое суток, проведенных в раздольном лесу, показались ей лучшими днями в ее жизни. Хотя осень в тот год нагрянула рано, с занудными холодными дождями и пасмурными рассветами, но им повезло: надоевшее ненастье, видимо, устав от себя, проявило благородство и как бы специально взяло перерыв, подарив им превосходные деньки. Благожелательная погода, словно специально выдернула их из промелькнувшего уже бабьего лета и как по заказу продлила теплую золотую пору.
Правда, позже природа вместе с Егорычем дарили ей и другие незабываемые денечки, но эти были первыми и потому особо запомнившиеся. А еще по дороге он делился с ней своими богатыми наблюдениями и таежными секретами, рассказывал про лесных обитателей, на которых ему приходилось охотиться.
— Пожалуй, начнем с самых крупных. Лось обитает в смешанных лесах с зарослями молодых осинника, ольховника, сосняка, ивняка. Поедает примерно 350 видов растений, в основном древесных пород. Держится в одиночку или небольшими стадами от 3 до 6 голов. Гон в сентябре. Самка в мае–июне после восьмимесячной беременности приносит двух телят, иногда одного. На ноги они встают уже через два дня. В месячном возрасте переходят на подножный корм. В 3–4 месяца перестают питаться молоком, но ходят с матерью. На втором году жизни участвуют в размножении. В среднем длина взрослого лося около двух с половиной метра, но иногда встречаются особи длиной более трех метров и весом до 600 килограммов. Живут они в пределах двадцати лет.
Глядя под ноги, Шурка слушала и только удивлялась: и длине, и весу, и продолжительности жизни лосей, а главное — познаниям Егорыча.
Уже на следующий день после блаженной ночи в лесном домике, где спится просто сказочно, они отправились на кабана. Но для начала потребовался инструктаж. Этим и занялся Егорыч во время дороги вдоль небольшой речки.
— В последние годы в наших краях кабанов развелось! Столько не нужно, даже для наших богатых лесов. Кабан — один из самых популярных объектов любительской охоты. Питается он древесными и кустарниковыми плодами, корнями растений, мелкой живностью, яйцами, птенцами тех птиц, которые гнездятся на земле, нанося определенный урон боровой дичи, зайцам. Кормится преимущественно ночью. В декабре во время гона секачи яростно дерутся, живут отдельно от стада, где вожаком всегда является старая свинья. Потомство достигает до 10 поросят, появляются они в апреле–мае. Вес крупного кабана, как правило, до 150 килограммов, но бывают и 200! Так что будь внимательна и слушай меня, а то...
Судя по его строгому лицу, он не шутил. Испугавшись, Шурка невольно приблизилась к надежному инструктору и в дальнейшем вообще не отходила от него. Прилежная ученица оказалась безупречной, что позволило им провести очень удачную охоту. Еще издалека увидев лохматое семейство, она сразу заразилась небывалым азартом. А сколько в ее душе было радости и ярких впечатлений — на всю жизнь хватит!
Прикончив свой ужин, благодарный Егорыч взглянул на задумчивую Шурку: ее застывшие глаза светились, отражая золотистый свет огарка.
— Что с тобой? — полушепотом спросил он, боясь резко обрубить ее приятные размышления.
— Вспомнила, как мы с тобой на кабанов ходили и как потом тащили эти чертовы туши назад. Такие тяжелые оказались! Все руки оборвала.
— Ты лучше вспомни, какой праздник мы потом закатили! Как все были тебе благодарны!
Но она это смутно помнила; а вот сейчас тяжело вздохнула, отклонилась, и ее потемневшее лицо словно окутала вуаль печали.
— Как же хорошо было до войны! Свободно и вольготно, мы могли позволить себе праздники. А теперь... слова доброго ни от кого не дождешься. Только и знаем, что собачимся.
— Ничего. Вот увидишь, мирное время обязательно вернется. Но для этого все должны включиться в борьбу с общим врагом. Ты меня понимаешь? Веселье и праздники надо заслужить!
— Даже если оно и вернется, но мы станем уже совсем другими. Да, мы будем уже не те, и воспринимать происходящее совершенно не так, как раньше. Потому что мы переживем войну: как общую, так и между собой. Ты только научи нас. — Егорыч был поражен: как же она повзрослела, какой же стала мудрой, будто все это уже пережила, прочувствовала, что позволило ей сделать такие выводы. А она вдруг потускнела еще больше. — Мне почему-то страшно, словно я заранее предчувствую потери. А может, я сама не доживу?
От этих слов в душе Егорыча защемило, он смотрел на нее и не знал, как же успокоить эту близкую ему женщину. Положив руку на ее хрупкую коленку, скрываемую подолом рабочего халата, он выдал:
— Об этом не надо думать. Ты иди, отдохни. А я вот здесь расположусь.

Для полковника Бергмана ночь оказалась бессонной, а потому и томительно-бесконечной. Он еще днем доложил генералу, что грузовики в поселок не прибыли. А теперь ждал возвращения отряда, который выехал проверить трассу. Каждый раз Бергман надеялся, что именно сегодня с диверсантом будет покончено. И тогда он спокойно вздохнет. Вот и на этот раз он ждал долгожданную радостную весть, но они, как правило, имеют свойство задерживаться или вообще теряться в этих проклятых русских лесах.
Непредсказуемая местная погода взбесилась, небо выкрасилось в другие тона и отличалось тучной непроглядностью, что не могло не сказаться на тоскливом настроении. Во втором часу ночи в очередной раз озлобленного на всех и вся полковника потревожил звонок въедливого генерала Зонделя.
— Буркгард, не спишь еще? Я тоже уснуть не могу после того, что случилось. — Бергман затаился, у него закралось подозрение, что сейчас он услышит ужасающую новость. И он оказался прав, так как генерал коснулся более значимых вопросов. После издевательской паузы он продолжил убийственным голосом: — Мы опять проиграли. Я в трауре, и не только я — каждый немец должен испытывать подобное. Ты знаешь, что битва за Москву началась еще 30 сентября. Эта операция делится на два периода: по 4 декабря 1941 года оборонительный, когда русские защищались, и наступательный — с 5 декабря по 8 января 1942-го, когда они перешли в атаку и отбросили наши войска. А он тоже состоит из двух этапов: первого контрнаступления и общего наступления советских войск. И сегодня, 20 апреля, представляешь, в день рождения фюрера — какое роковое совпадение, — завершился трагично для нас. Вот тебе и подарок!
В битве под Москвой мы потеряли в общей сложности более полумиллиона человек, 1300 танков, 2500 орудий, более 15 тысяч машин и много другой техники. Наши доблестные войска, считавшиеся до этого непобедимыми, были отброшены от их столицы на 150–300 километров. Я в ужасе и ничего не понимаю, как это могло произойти? Выходит, мы так и не смогли оправиться от первого поражения на подступах к Москве, не учли свои ошибки и элементарные просчеты, своевременно не обеспечили переброску резерва, чтобы контратаковать и взять убедительный реванш?
— Господин генерал, вы меня просто убили этой новостью. Я так надеялся, что скоро все изменится, и мы возьмем столицу коммунизма, чтобы утопить ее в крови.
— Дорогой Буркгард, если б ты знал, что сейчас творится со мной. — «Догадываюсь, я тоже сейчас в шоке». — Уж на что я, кадровый военный, казалось бы, ко всему должен быть готов — и то надломлен. Я не нахожу себе места... даже виски не спасает. Я считал, что наша армия действительно непобедима, после наших блистательных и коротких побед в Европе никто даже не осмелится сопротивляться... А тут, какие-то русские, дикари, хотя и фанатичные, не только остановили нас, но и разгромили! Представляешь, что сейчас происходит в умах наших солдат, наших союзников... А какой резонанс в мире!
— Представляю, сколько теперь врагов рейха от души порадуются нашей неудаче, осечке... ах, да что там, окончательному провалу плана «Тайфун».
— Да, к глубочайшему сожалению, мы сами подарили им такую возможность.
После разговора с генералом полковник подошел к шкафу и тоже налил себе виски. Залпом выпив почти целый бокал, он смачно выдохнул и, обхватив голову руками, задумался, сравнивая масштабы поражений: «Наши, местные, просто несопоставимы с теми, что произошли под Москвой. И тем не менее я должен исполнить свой офицерский долг, найти и уничтожить своего заклятого врага». Вспомнив его звание, он ощутил свое явное превосходство, не говоря уж о национальности и расе: да как обыкновенный провинциальный славянин может сравниться с представителем арийской расы?!
От одной только мысли, что он посмел оказать сопротивление, честолюбивого Бергмана охватила неуемная взрывоопасная злость, которая уже полностью овладела его безрассудным сознанием. Его душа была насквозь пропитана ядовитой ненавистью и обжигающей яростью, которая вызвала неугомонную истеричную дрожь в непослушных руках. Чтобы хоть как-то унять ее, он еще выпил, но легче не стало, поскольку война с его незримым главным врагом продолжалась и в любой момент могла вылиться в новые акции, она даже грозила вспыхнуть перед его окнами. И он готов принять ее и разрядить свой пистолет в злейшего личного врага.
Но он где-то временно затаился, поэтому ничего другого не оставалось, как приложиться к виски. Однако тоска не унималась, и тогда полковник пришел к мысли: «Если пьешь, пьешь, а здоровья не прибавляется, значит, где-то утечка. А когда начинаешь разговаривать с пустой бутылкой, то чаще всего представляешь хорошенькую женщину». Как же он хотел оказаться в Берлине.


ГЛАВА 46


Ночь оказалась беспокойно-нервной и для Егорыча, какая-то странная тревога не покидала его: может, потому, что он находился рядом со штабом, откуда исходили не только общие угрозы, но и реальная опасность для него и всего окружения. А тут еще мышеловка сработала, которая в идеальной тишине словно выстрелила. Он насторожился и только потом сообразил, что это могло быть. Сомкнув веки, он вдруг представил себя в своем кабинете в 20-х годах. Почему-то вспомнил, как допрашивал одного вернувшегося в Советский Союз эмигранта, который в ранней юности служил в Белой армии, затем в Красной, а потом бежал за границу. Так вот после возвращения он, с тревогой ожидая своей участи, признался, что много рассуждал, особенно там, когда оказался в плену гнусных мыслей, полного уныния и безысходности. Именно тогда он и пришел к неутешительному выводу: если бы борющиеся партии в 1917 году сели за один стол переговоров и набрались терпения выслушать друг друга, то как бы они преуспели! Не по отдельности и каждая за себя, а все вместе! Ведь у них было одно общее стремление: сделать Россию богатой, счастливой, процветающей. Но тогда возымели властные партийные амбиции и уверенность, что только их взгляды верны и неопровержимы. Однако они не умели и не хотели слушать других, не замечали их и не видели в качестве возможных соратников. Вот что их погубило. Они не использовали предоставленную им величайшую с исторической точки зрения возможность.
Выслушав его размышления, Егорыч решительно возразил:
— Да разве капиталисты и прочие буржуи могли сесть за общий стол переговоров и решать дальнейшую судьбу Российской империи с малограмотными мужланами и какими-то революционерами! Это было ниже их достоинства. А что касается истинного стремления, то оно у правящих партий действительно было: это личная выгода, желание еще больше разбогатеть, а интересы России у них были на втором плане, если не на десятом месте. Что касается большевиков, то они хотели только одного и своевременно выдвинули свою программу, чтобы простые люди действительно стали богатыми, счастливыми и процветающими. Доведенный до отчаяния народ услышал их и поддержал. — После тягучей паузы добавил: — История необратима. Но ее горький опыт ничему не учит и не отрезвляет, пока в мире существует лакомая приманка власти и наживы.
— Меня-то он научил, и я жалею о потерянных годах в эмиграции. И зачем я поддался уговорам...
— Ничего не бывает просто так. Еще ничего не поздно, и есть время наверстать упущенное — лишь бы было желание.
«Интересно, как сложилась его дальнейшая жизнь? Где он сейчас? На чьей стороне?»
И все же усталость и дремота сморили его, однако так и не наградили радужными сновидениями. Проснулся капитан рано и первым делом попытался на свежую голову оценить обстановку, проанализировать все, что ему довелось увидеть и услышать в тревожном полузабытье.
Повальных облав не последовало, значит, все обошлось. Это не могло не радовать удачливого подпольщика и переключиться на более приятные размышления. А когда успокоился, невольно стал более чутким: даже здесь, под землей, он наслаждался предрассветным гомоном весны, которая с великой радостью извещала о своих масштабных завоеваниях. Он искренне порадовался за нее и вместе с ней. Под эти голоса расслабленный капитан снова погрузился в безмятежный сон, и его легкая душа словно растворилась в утреннем тумане. Невольно он унесся лет на 15 назад и представил свой дом в светлом первомайском убранстве. Над крышей празднично резвился красный флаг, под окнами благоухал стойкими запахами нарядный палисадник, а в нем до опьянения буйствовали, перебивая друг друга, ароматы черемухи, сирени, рябины, акации, шиповника. Вся семья в белоснежных нарядах садилась за большой стол с чистейшей накрахмаленной скатертью. В честь почитаемого в доме всенародного праздника завтракали богато и с завидным аппетитом: вареная картошка с укропом, солеными огурцами и рыбой, молоко, паренки из брюквы — пахучие, сладкие, полночи томившиеся в печи...
Вдруг тишину нарушила торопливая поступь: в голове сразу растуманилось, он приготовился к бою, однако напрасно. Это прибежала взволнованная Шурка и с порога выпалила, что вчера слышала, как шептались Ирма и Полька — они рядом внизу лежат. Из их разговора она поняла, что скоро сюда прибудет какой-то катер. Должны что-то ценное доставить.
— А кто еще из наших работает в штабе?
— Да эти, сестрички-невелички. Но редко.
— Тихонько так поинтересуйся. Может, тоже что-то разнюхали.
Далее он уточнил относительно мышеловок. Она подтвердила их наличие, а затем выдала складскую тайну:
— У меня их целых три! Только об этом никому. Мышеловка отличается от кошки хладнокровием и краткостью, да и кормить не надо.
— Так вот смею тебя обрадовать: одна из них ночью сработала.
— Это хорошо: одним вредителем стало меньше. Я их называю продовольственные фашисты.
В тот же день разведчица Шурка кое-что выяснила и доложила в «центр», представителем которого являлся оказавшийся поблизости Егорыч. Сестры поведали, что иногда их действительно заставляют убираться в штабе. Вчера они тоже слышали разговор о прибытии какого-то катера, который доставит очень важное оборудование и другие ценные грузы. Немцы готовятся встречать и срочно ищут подводы для доставки с реки.
— А что же там?
— Я спрашивала: обе с сожалением качнули головами и пожали плечами. А в глазах застыла такая жалость, что я им поверила.
— Будь осторожна. Ты и без меня знаешь, кого надо опасаться, а тех, кого даже не подозреваешь, тоже побаивайся. Может быть, даже в первую очередь. Почаще включай мозги и женскую интуицию.
— Так, выходит, я всех должна опасаться? А что касается интуиции, так у меня только одна: мужской не наделена.
— И одной хватит. Пока не разоблачим всех предателей — придется остерегаться и подозревать. — Мысленно он вдруг переключился и с благодарностью взглянул на Шуру. — Спасибо за приют, пришла пора тебя покинуть.
Эта фраза испугала ее, а искаженное лицо выдало ее обеспокоенность.
— Уже? Дождись хоть темноты: легче будет выбраться отсюда. Уверяю: деревья и кусты все те же — они надежно укроют тебя, если произойдет что-то непредвиденное.

Теперь осведомленный Егорыч знал, чем ему заняться, причем срочно: он должен идти на юг и встретить этот катер с неизвестным грузом на борту. Дождавшись ночи, человек-невидимка ушел, чтобы вступить в новый незримый бой там, где его не ждут. Нельзя им давать передышки: ни днем, ни ночью, ни на земле, ни в воздухе, ни на воде... Это была его военная и гражданская позиция, и он готов следовать ей до конца.
Сначала он осторожно и долго выбирался из поселка: немцы могли устроить засады. В одном месте он чуть было не напоролся на них. Услышав впереди приглушенные голоса, он вынужден был вернуться. Оказавшись около штаба, лазутчик обратил внимание на свет, который не могли скрыть даже плотные шторы. Там, видимо, бодрствует бдительный полковник. А в комнате, где обычно находилась радиостанция, сидел сосредоточенный немец в наушниках и дымил сигаретой. Окно распахнуто — оно-то и соблазнило азартного Егорыча. Он не удержался, достал гранату и прикинул: до квадратной цели метров двадцать. В горячих висках бешено стучало, а он не спешил, еще раз осмотрелся и навострил уши: они уловили учащенное биение сердца.
«Только бы попасть», — настраивал он себя, затем резко выдохнул, уверенно выдернул запальный шнур, и «колотушка» полетела. Он видел все: и сам взрыв, и языки пламени, и черный дым, с радостью вырывавшийся наружу, чтобы возвестить всю округу: «Тревога! Тревога! Штаб в опасности, на него посягнули!»
Диверсант этому только обрадовался.
«Завопили, застонали!.. Вот теперь самое время уходить. Сейчас все бросятся сюда, а я отсюда. Только бы не столкнуться: к чему мне выяснять, чей лоб крепче? К тому же у них каски».
Задуманный план удался и позволил вовремя ускользнуть. Уже за поселком Егорыч продолжил начатое дело: мстить — так мстить по-крупному! Он влез на столб и, соблюдая технику безопасности, обрезал все провода: теперь фашисты остались не только без связи, но и без света. А наши женщины им все равно не пользовались, так как лишены этой привилегии и элементарных удобств, свойственных только «белым» людям, к которым причисляли себя напыщенные арийцы. Поэтому-то и вынуждены пользоваться свечками — и то по праздникам — и привычным печным освещением. Егорыч был мужиком хозяйственным и прагматичным, поэтому не поленился залезть и на соседний столб, чтобы повторить несложную операцию. Это позволило ему завладеть теперь уже бесхозными проводами. По пути он спрятал их в укромном месте и пообещал, что скоро за ними придет и обязательно пустит в дело.
Теперь все его мысли были заняты тем, где же лучше всего «торжественно» встретить этот катер. Сюда подпускать нельзя: надо как можно дальше отсюда, чтобы этот важный для немцев груз они не могли доставить до поселка. А лучше всего его уничтожить или утопить и тем самым сорвать их таинственные планы: хоть пока и неизвестные для него, но наверняка грандиозные. Шел он долго, иногда останавливался и оценивал, выбирая наиболее подходящее место для атаки с берега. И каждый раз нервозно посматривал вперед: не видно ли дымка, не пора ли готовиться к встрече.
Решил остановиться на горе: и обзор хороший, и позиция удобная для внезапного обстрела. Здесь и остановился. Уже густо смеркалось, с востока накатывал торопливый вечер, а он привычно ждал. Серая невзрачная на первый взгляд тишина притаилась и смиренно лежала под его ногами. Вокруг на десятки, а в некоторые стороны и на сотни километров ни одной живой души. Ему стало как-то неловко и страшно — будто впервые оказался в такой ситуации — от этого угнетающего затишья и обманчивой безмятежности: словно весь мир уже вымер, оставив на свете одного его. Конечно же, его практичный мозг и романтическая душа в это не верили, но от нахлынувшего безрадостного чувства одиночества он вдруг почувствовал подавленность, гнетущую обеспокоенность и даже удручающую обреченность: неужели и вправду? Все смешалось в его сумбурном сознании, как в одном пробном флаконе великого алхимика-экспериментатора, и еще неизвестно что из этого получится: убийственная гремучая смесь или нежнейший аромат новых духов. В этот взволнованный миг ему показалось, что все затихло от парализующего испуга — будто перед страшной грозой. А тут еще нахлынули размышления о войне: зачем она обрушилась на нас? Ну зачем мирной России новые потрясения и испытания? Ей и так столько пришлось хлебнуть за свою историю, а теперь новые мучения, ужасы, потери. Люди родились на этот свет, чтобы жить в мире, радоваться и наслаждаться этой жизнью. А вынуждены бежать, выживать, убивать. Пусть и обороняясь, но все равно кого-то лишать жизни. Это, конечно, оправдывает их как с военной, так и с моральной точки зрения — если не ты врага, то он тебя, другого на войне не дано, — а по сути... А с точки зрения религии? Лично ему, человеку военному, в этом плане гораздо легче.
В раздумьях Егорыч даже не заметил, как задремал прямо на жестких камнях: вот как сильно устал от длительного перехода и тяжелых мыслей. Видимо, в награду за благородное стремление яркое утро подарило ему светлую надежду, что придало свежести, вдохновения и терпения.

Лыжница недаром накануне припомнила охоту и рассказ Егорыча про лося. Ближе к обеду на окраине поселка появилась лосиха. Она стояла и чего-то в тревоге ждала: то ли голодная и пришла на запах, то ли раненая и просила медицинской помощи — никто толком не знал, а близко к себе она не подпускала. Лосиху видели многие, удивлялись и любовались ее вальяжной красотой, но откликнулись только единицы. Работники более богатой немецкой столовой вообще не среагировали, а вот подневольные поселянки быстро сообразили насчет пищи, и Шура отнесла ей почти целую кастрюлю: хоть и сами ощущали нехватку продуктов, но к лесному животному проявили человеческое сочувствие. Не из любопытства же она пришла сюда. Разборчивая гостья попробовала на язык предложенное угощение, но дальше не стала. Однако она так и не ушла, чем вызвала своим странным поведением только удивление. А на следующий день произошло ужасное событие: два полицая в состоянии крепкого подпития на глазах у женщин расстреляли ее из автоматов. Видимо, несколько пуль попали прямо в сердце, и она, смертельно раненая, поспешила в лес, но вскоре медленно завалилась на бок. Надо же, только в страшных муках она инстинктивно поняла, что ей среди людей нет места, поэтому и помчалась в сторону спасительной тайги, но не успела. Эти неуверенные шаги оказались последними для нее.
Возмущенные женщины дружно взвыли и громко заголосили, причем так слаженно, чем напомнили церковный хор. А могучие лапы лосихи из последних сил дергались в конвульсиях и словно просили скорой спасительной смерти, чтобы избавиться от тяжких мучений. Прибежали и другие полицаи и стали топорами и большими ножами разделывать тушу. Рога прибили при входе в свою казарму. Позже запах пережареного мяса разнесся по всему испоганенному таким варварством поселку, однако у голодных, но брезгливых женщин он вызывал только отвращение.

И все же упорный Егорыч дождался своего. Приближение катера он скорее не увидел, а почувствовал своим напряженным чутьем и только потом услышал неторопливый гулкий ход — река и удачный рельеф местности выдали приближающегося врага с потрохами. А когда за невысокой горой появился черный дымок, теперь опытный разведчик уже не сомневался: скоро встретится с катером лицом к лицу. Однако, разглядев его в бинокль, предпочел напрасно не рисковать собой — силы слишком не равны, чтобы вот так вот лоб в лоб, — поэтому решил проявить смекалку и действовать скрытно, из своего надежного каменного укрытия. Тем более что он во всех отношениях был на высоте положения. В сияющей от чистоты рубке с нагло красующейся свастикой находились двое: один из них, судя по сверкающему белизной кителю и фуражке, капитан.
Первый выстрел оказался точным: рулевой рухнул и выпустил из рук внушительный штурвал — он сразу загулял. Неуправляемый катер сильно качнуло и понесло по быстрому в этом месте течению. Перепуганный капитан вцепился в обезумевший от предоставленной свободы штурвал, пытаясь усмирить его. Затем начал отдавать какие-то команды, чтобы взять под контроль потерявший управление катер и вовремя предотвратить надвигавшуюся катастрофу. Но Егорыч не медлил, и второй меткий выстрел сразил самого капитана. Теперь немецкая посудина оказалась предоставлена сама себе, но течение предпочло посадить ее на мель у самого берега. Солдаты и члены команды, которых прилично качнуло, а кого-то и повалило, в панике высыпали на палубу. Егорыч успел произвести три прицельных выстрела, ответ оказался достаточно грозным — сначала автоматчики учинили хаотичную стрельбу, а затем застучал грубым басом станковый пулемет. Горный снайпер отлеживался за камнем и выжидал: когда-то должны же кончиться у них патроны или терпение. Однако и того и другого у них оказалось в достатке. Спустя минуту он рискнул и осторожно выглянул из своего безупречного укрытия: только бы они не высадили десант. Но они и не думали, предпочитая вести бешеный угрожающий огонь по берегу из своей плавучей крепости, которая так неудачно села на мель.
«Такая беспорядочная стрельба — свидетельство страха», — признал Егорыч и снова затаился в своем безопасном тайнике.
Вскоре злобные автоматические выстрелы сменились на одиночные, а потом и вовсе прекратились.
«Что, псы фашистские, охрипли, надорвали свои смертоносные глотки? Значит, придется воспользоваться предоставленной паузой и немного поработать».
Первым делом он выбрал жертву за пулеметом: рыжий солдат в одной майке и без пилотки в это время вставлял ленту. Пуля угодила ему в узкий лоб. Одной оказалось достаточно, чтобы навсегда усмирить его. Да и шума будет меньше. Егорыч перезарядил винтовку и снова прицелился, пока не последовал ответный огонь. Однако не успел — автоматные очереди засвистели на мгновение раньше, но он, хоть и рисковал, все же нажал на спусковой крючок. А в точности «ворошиловский стрелок» — о чем свидетельствует красовавшийся на его груди значок — не сомневался. Пришлось снова отлеживаться и выжидать благоприятный момент для прицельных выстрелов. Минуты через две он опять осторожно выглянул и увидел, как двое спрыгнули в воду и под усиленным прикрытием огня бросились к берегу.
«Неужели по мою душу? — размышлял Егорыч, лежа на согретых солнцем камнях. — Тогда почему только вдвоем? На что рассчитывают? — И тут же нашелся оскорбительный ответ: — Полагают, что этого достаточно, чтобы легко справиться со мной».
Когда он выглянул с другой стороны камня, то ситуация сразу прояснилась: пригнувшись, они семенили вдоль берега в сторону леса.
«Оказывается, они и не думали открыто идти на меня. Их задача — добраться до своих, сообщить о ЧП и вызвать подкрепление, — читал он их мысли, а сам уже озаботился, как этого избежать. — Других средств связи у них нет, поэтому пошли на такой отчаянный шаг. Нет, они не должны дойти. Но теперь они вне досягаемости: лишь изредка их силуэты мелькают между камнями. А тут еще автоматчики никак не угомонятся».
Он понимал, что высовываться сейчас очень опасно, но и медлить нельзя: связники-то уходят. Если они скроются в лесу, потом трудно будет их отыскать и уничтожить. Нет, далеко упускать их нельзя. Улучив момент, когда огненная атака немного улеглась, он перебежал за другой камень, от него к следующему и вскоре оказался за хребтом, где ему уже ничто не угрожало: даже шальная пуля. А теперь предстояло поспешать, дорог? каждая минута, зато в лесу будет не до спешки: там каждый неосторожный шаг слышен и засада грозит за любым кустом, деревом, кочкой.
И началась погоня, только теперь роли поменялись и в качестве догоняющего стал он. А проворные немцы легко растворились в смешанном лесу. Но капитан в одном был уверен: если они не дураки, то обязательно пойдут вдоль реки, иначе заблудятся. Сейчас они напуганы и напряжены, поэтому изберут самый простой и надежный путь. Будучи новичками здешних мест, они наверняка сейчас проявляют обеспокоенность и подозрительность к каждому шороху. Преследователя это не устраивало. Надо их расслабить, пусть обретут уверенность, что никто за ними не гонится. И он своей бесшумной ходьбой и выдержкой предоставил им такую возможность. А спустя три часа он уже слышал их топот, а это означало, что они обречены. Предварительно подсуетившись, он залег в нужном месте, а вокруг что-то клокочет, кипит, шебаршит, но его глаза и внимание устремлены только на приближающегося врага, которого он чуял каждым своим острым нервом, каждой напряженной клеточкой.
Первого он застрелил во время привала, когда тот приложился к фляжке. А второго пуля настигла на открытой местности, когда он как заяц петлял, устремляясь к спасительным зарослям. У офицера оказался планшет с картой и запечатанным пакетом. Но еще больше Егорыча обрадовали две гранаты: они уж точно будут использованы по прямому назначению.


ГЛАВА 47


С чувством облегчения он вернулся к катеру, чтобы уничтожить его. Звездная ночь и разыгравшаяся луна — она и не думала дремать — мешали ему приблизиться незаметно, поэтому пришлось ползти очень медленно и бесшумно. Вот он уже слышит гортанную немецкую речь: значит, и они не спят, ждут подкрепление, а пока вынуждены сами себя охранять. Когда он подкрался совсем близко, то по отдельным репликам убедился, что они занимаются ремонтом: что-то у них по мелочи сломалось, полетело, а что-то основательно вышло из строя. Это его радовало. А еще больше то, что люки были открыты, что делает этот катер уязвимым в диверсионном отношении. Беспрепятственный доступ внутрь надо использовать, решил Егорыч. Теперь перед ним, человеком сухопутным, встал профессиональный вопрос: куда швырнуть гранаты, чтобы катер загорелся.
Воспользовавшись беспечностью фрицев, он подобрался почти вплотную. Притаившись за естественным каменным укрытием — у самой реки, — он бросил одну гранату, затем другую и юркнул назад, где предпочел отсидеться. Вторая граната попала точно: в трюме после взрыва что-то вспыхнуло — скорее всего, горючее, — и вскоре корма катера была охвачена безжалостным огнем. Немцы в панике прыгали в воду и пытались выбраться на берег, но здесь их уже поджидал беспощадный автоматный огонь. Когда у Егорыча кончился последний патрон, он вспомнил свою юность и так же четко доложил, на этот раз самому себе:
— Капитан Коромыслов стрельбу закончил.
А если завершил — пора уходить. Операция хоть и прошла блестяще, но у него почему-то возникло ощущение, что он обязательно наведается сюда еще раз. «Конечно, вернусь, куда я денусь», — заверил он, а сам со всех ног мчался на северо-восток, где планировал в далеко неблизком лесном укрытии благополучно выждать период кровавой мести, когда немцы от злости будут просто свирепствовать. Вот чтобы не стать свидетелем наивысшего гнева фашистов он и решил спокойно отсидеться и отлежаться. А заодно продумать и подготовиться к новым внезапным атакам. «А впрочем, возможны ли теперь такие, когда я приучил немцев, и они всегда и всюду ждут их?» На вторые сутки он уже не бежал, а уверенно шел, под конец в измождении еле брел, стараясь как можно дальше уйти от того знаменательного места, где осталась бушевать огненная горюче-смазочная смерть.
А вечером следующего дня Егорыч находился уже совсем в другом мире: голосистом и безопасном. Он наслаждался им и старался никому не мешать своим скромным и миролюбивым присутствием. В полуночном воздухе затаилось и приятно щекотало восприимчивые нервы что-то весеннее, до боли знакомое и притягательное. Углубившись еще дальше в смешанный лес, он на корточках коротал длинную ночь у небольшого костра, подставляя свои мозолистые ладони золотисто-красным языкам пламени. А с ранним рассветом снова в путь. Последний пятичасовой марш-бросок, и добровольный лесной затворник точно вышел на вечнозеленую кромку пихтового лога.
«Земля и здесь полна жизни: она дышит всей своей просторной грудью, я ощущаю ее ритмичный пульс и сам заряжаюсь этим бодрым ритмом. И вот такие девственно-невинные уголки природы невольно я вынужден вовлекать в войну: чтобы не только там, но и здесь — если вдруг придется — громить врага. Чтобы больше не совались сюда. А пока эти края будут надежно оберегать и скрывать меня».
Представив растянувшуюся цепочку немецких головорезов, прочесывающих очередной участок тайги, он признал: «Да, вынужден вовлекать, потому что фашисты могут объявиться всюду, и это оправдывает мои действия. Ведь я теперь борюсь с ненавистными захватчиками в тесном союзе с природой. И она здорово помогает мне, а подчас просто выручает».
С каждым шагом он приближался к своей конспиративной берлоге, душа его радовалась всему, что видели любознательные глаза, что слышали чуткие уши, что ощущало его отзывчивое открытое сердце. Перешагнув звонкий ключ, только что пробившийся на поверхность земли и с неподдельной радостью возликовавший и засверкавший в лучах солнца, он поклонился этому новорожденному чуду, затем приник к целебной водице губами. Егорыч пил с жадностью и с каждым глотком набираться свежей энергии, выплеснувшейся наружу из далеких глубинных недр.
— Спасибо тебе за подаренные силы, они мне пригодятся вершить праведные дела, — прошептал он, наблюдая за младенцем-ручейком, который только что возвестил о себе и побежал с мшистого пригорка. Пока что очень робко и неумело, но засверкал с неким жизнерадостным озорством, устремляя свои отчаянные чистые воды в неизвестность, чтобы соприкоснуться с новым для него миром, даже не ведая, что низина уже приготовила ему четкий маршрут и вполне подходящее русло.
А совсем скоро они понесутся по лесным просторам, чтобы напоить все живое. Родники — капилляры леса. Без них нет жизни, надо следовать природным правилам и учиться у них: ведь река всегда уверенно и смело течет только вперед. А вспять — это удел трусов.
От этих благостных мыслей шаг его стал длиннее, а взгляд приветливее и зорче.
«Почки вот-вот совсем раскроются. Завтра-послезавтра брызнет веселой зеленью лист, и весь таежный мир обрадуется, зазвенит, преобразится до неузнаваемости. Как же можно не любить эту красоту? Как же ее можно бросить на произвол судьбы и на поругание немцам? Нет, я защищал и буду ее защищать, в этом вижу свой гражданский и сыновний долг».
И точно, спустя двое суток Егорыч до опьянения упивался этим ожидаемым буйством проснувшейся природы, и ему казалось, что нет никакой войны: она под натиском этого неистовства отступила и сразу сдалась на милость наступающих повсеместно преобразований. Казалось, что воцарилось долгожданное всеобщее перемирие, как в древние времена накануне открытия Олимпийских игр. А тут не менее важное событие: приход облагораживающей весь мир весны!
Но после временного, кажущегося праздничным, опьянения, хоть и приятного, как всегда, наступает будничное и прозаическое отрезвление. А оно ко многому обязывает. И Егорыч снова и снова вынужден будет браться за оружие, чтобы воевать не на жизнь, а насмерть ради наступления светлого мира, хотя и с кровавым оттенком — теперь это не только его гражданский долг, но и священная обязанность. Однако внутренний голос не любил лишних и высокопарных слов, поэтому своевременно поправил: «Ты должен воспринимать свою борьбу как обычную и очень рискованную работу, чтобы не просто выжить в тяжелейших условиях, которые далеко не каждому под силу, а непременно победить на этом северном, отдаленном от цивилизации клочке земли. И если ты взялся за это дело, то теперь ты за все в ответе, сам себе и командир, и подчиненный».

Обеспокоенный полковник Бергман уже несколько раз звонил своему руководству относительно катера. Его уверяли, что он давно уже вышел и по расчетному времени должен быть на месте. Тогда он пожаловался генералу, но тот оказался либо очень занят, либо был не в духе и зловеще приказал:
— Ищите у себя.
Тогда озадаченный Бергман вызвал полковника Гросса и заглянул в его серые и холодные как лед глаза, словно хотел там что-то увидеть или найти единственно правильный ответ. Разочаровавшись, он прибегнул к словам:
— Где груз?
— В пути, господин полковник, — уверенно отчеканил Гросс.
— И сколько будем ждать?
— День, максимум два. Говорят, что эта река уж больно капризная. А другой нет.
— А если дело не в ней, а в партизанах?
— Тогда и их усмирим.
— Не поздно собрались? Мы не можем сидеть без этого оборудования и приборов. Так что возьмите отряд и срочно отправляйтесь на поиск пропавшего катера.
Этот приказ поставил черного полковника в тупик, поэтому последовал наивный вопрос: «И где мы его будем искать?»
— Не в лесу же. И не в пустыне. Пойдете вдоль реки: все выше и выше.
— Сколько? Сто, двести километров?
Взбешенный Бергман вскочил и затряс перед собой кулаками.
— Сколько надо, столько и будете, пока не обнаружите.
— А не лучше ли провести разведку с самолета?
— Вот возьми и позвони генералу. Что он тебе ответит?.. Умник нашелся...
Наученный горьким опытом Гросс хоть и не считал себя трусом, но не рискнул нагнетать на себя гнев высокого начальства. В этот же день группа из 12 человек ушла на задание, чтобы испытать себя на выносливость.

Плодотворный отдых оказался недолгим. Оказавшись на южном болоте — давненько здесь не приходилось бывать, — Егорыч решил обследовать его и на всякий случай сделать себе убежище. Если немцы будут неотступно преследовать его, то он постарается специально заманить их сюда, чтобы они здесь нашли свою погибель. А как же он сам будет спасаться? Вот для этого он и должен подобрать или соорудить укромный искусственный островок. Капитан включил смекалку и, пробежавшись вдоль неприятной на цвет и запах топи, нашел с десяток поваленных деревьев. Быстро обрубил ветки и волоком подтащил поближе. На берегу связал по два и опустил в воду, но уложить их собирался не прямо, а наискосок. Следующие два бревна легли под углом 90 градусов, а очередные утопли уже в другом направлении: получилось лесенкой — то приходилось идти прямо, то влево, то прямо, то снова влево... И об этой скрытой подводной дорожке и замысловатом плане знал только он. Затем он смастерил плот, размером три метра на два и по воде доставил в конечную точку метрах в пятидесяти от берега. А чтобы шальные пули не зацепили его, сверху в виде стены уложил еще два бревна, которые будут служить надежной защитой в случае обстрела. Об одном жалел архитектор хитроумного болотного сооружения — что под рукой не оказалось скоб или хотя бы больших гвоздей.
Но этот существенный пробел он обещал устранить в следующий раз, так как в одном из схронов для партизанского отряда припас пол-ящика гвоздей. Да и скобы от разрушенного моста пригодятся. А поскольку он считал себя партизаном-одиночкой, то имел полное право воспользоваться неприкосновенным хозяйственным запасом. На берег он выбрался по грудь мокрым, но довольным. Сушиться не стал и отправился дальше: его просто тянуло туда, где нашел свою погибель немецкий катер. А до того места километров сорок будет. Для него, лесного марафонца, это разве расстояние — так, тренировочная пробежка. Но он даже не догадывался, что туда же выдвинулась и группа немцев. Шли они хоть и разными маршрутами, но в одну точку.

Намыкавшись в лагерях и хлебнув «все прелести» здешней ссылки, многие женщины вроде бы уже привыкли к трудностям и испытаниям судьбы, но немец поставил их в такое невыносимое положение, что прежние неудобства теперь казались им просто раем. Иногда некоторые срывались и в истерике кричали, что больше уже не могут, что лучше смерть, чем такая скотская жизнь. Но постепенно, вдоволь наревевшись, находили в себе или в своем будущем хоть какое-то утешение и замолкали.
Тяжко было всем, но Колдунье доставалось куда больше: ведь она видела гораздо глубже и масштабнее. Даже, когда возникали принципиальные споры, она, как правило, выжидала, а сама не сомневалась, что когда-нибудь и ей позволят ввернуть свое слово. Вот так она и страдала, терпела, но сама не больно-то распространялась: ее слезливому окружению и так несладко. В дневных заботах и в суматохе насыщенных буден тревога казалась более-менее сносной и терпимой, так как уходила на второй план, но бессонными ночами она не унималась, словно вдвойне хотела отыграться. В минуты наивысшего нервного напряжения Матрену Рябинину посещали странные видения, в правдивости которых она не сомневалась. Вот и в эту безлунную ночь она отчетливо увидела образ Сталина, а к нему со всех сторон подкрадываются черные силы.
«К чему бы это?» — удивилась она и сразу испугалась своей трагичной догадки.
Но Егорыча рядом не оказалось, а кроме него, не с кем откровенно поделиться своим необычным предвидением.

А он в это время находился на берегу и наблюдал, как от новенького немецкого катера осталась жалкая груда искореженного закопченного железа, которая обрела неприглядный вид.
«Оказывается, на войне не только люди меняются. Ничего, металлолом после войны нам пригодится», — с оптимизмом признал Егорыч, заглянув в будущее, а сам пытался заметить вокруг хоть что-то живое, что могло порадовать его душу. Но от этой удручающей картины все напоминало только о смерти. Фашисты все изгадили своим присутствием. Тогда он решился подняться на судно и осмотреть корпус. Судя по нетронутым смердящим трупам, как здесь, так и на берегу, поселковые немцы здесь еще не побывали.
«А откуда им знать, что именно здесь их поджидает жалкая развалина — вот что осталось от белоснежного катера — современного детища судостроительной промышленности».
Он заглянул в некоторые обгоревшие ящики — а там только битое стекло. Оружие и продовольственные припасы пришли в негодность, другие вещи и предметы тоже пострадали. В общем, выбрать нечего. И все же душа разведчика радовалась, глядя на эту некогда боевую технику, навсегда выведенную из строя.
Но даже после такой серьезной удачи он не мог не вспомнить о женщинах: ведь это они ему подсказали о прибытии катера. Но среди них были всякие, в том числе и враждебно настроенные против него. А он должен со всеми уживаться и мириться. Как бы не оборвать тонкую нить, которая как-то еще связывала их. Однако он не знал, какую общую струну тронуть из тех невидимых, как проникнуть или подступиться к тайникам затаившихся душ, которые уже столько раз обманывались, что во всем разуверились. Но и так жить нельзя: каждая по себе и за себя. Немцам по отдельности гораздо легче запугать, сломить, разрушить изнутри и подавить надломленную уже психику. Да и физически уничтожить их поодиночке намного проще, хотя им — фашистам — ничего не составляет избавиться и сразу от всех. Но если они до этого не сделали это, значит, преследуют какие-то отдаленные цели. Интересно, какие? А вот сопротивляться, чтобы выжить и победить, все же лучше вместе. Некоторые уже сейчас рады бы следовать за ним — крайняя нужда заставляет, — но боятся и не знают, с чего начать и что за этим последует, и выдержат ли они, сделав вызов такой мощной военной машине, сумевшей завоевать почти всю Европу.

Не отрывая пристального взгляда от цветного портрета Гитлера, полковник Бергман размышлял:
«Где же катер? Почему его до сих пор нет? Неужели что-то опять?.. И Гросс что-то задерживается. А вдруг они тоже пропадут?»
От этих безрадостных мыслей ему показалось, что брови фюрера нахмурились, а зрачки пристально уставился на него, в душе он негодовал — вот-вот сорвется... И тогда... Нет, нет, этого допустить нельзя, ударился в панику полковник.
Чтобы заранее облегчить свою участь — хотя бы частично, — он стал мысленно оправдываться, пытаясь всю вину свалить на полковника Гросса, который проявил медлительность и где-то запропастился. И, кажется, ему удалось убедить вождя нации и всю ответственность переложить на него, своего подчиненного эсэсовца, поскольку обвинений в свой адрес он не услышал, да и оргвыводов не последовало. «А с ним пусть сам разбирается — он это давно заслужил».
А полковник Гросс, на которого в качестве оправдания свалили все шишки, уже возвращался: хоть и ни с чем, но без потерь. Пройдя несколько десятков километров вдоль реки, он посчитал, что дальше искать бесполезно. И так потратили двое суток. Поэтому устроили привал. После удачной охоты в этих дивных местах и продолжительного по нынешним меркам отдыха на природе отряд с новыми силами отправился... в обратный путь. Правда, при докладе Гросс в три раза увеличил пройденное ра